Разомкнутый Круг (гет)

Город не встретил их ни воротами, ни площадью, ни, тем паче, крепостной стеной. Он просто оказался вокруг — в какой-то момент стало ясно, что они уже не «идут к», а «находятся в».

Улицы здесь были узкие, но не тесные; дома — невысокие, аккуратные, расставленные то свободно, то потеснее, на первый взгляд бессистемно, а на все последующие — в странной, исподволь ощущаемой гармонии. Камень — светлый пористый, с легким золотистым оттенком, точно давно и накрепко впитавший солнце. Многие стены — цветные, причудливых ярких оттенков. Крыши — черепичные, тоже зачастую пестрые, с мягкими изломами, без резких линий. Здания, даже самые странные, не спорили между собой за внимание наблюдателя, а наоборот: складывались все вместе в цельную, дышащую умиротворением картину.

Воздух поражал необычайной легкостью, лишенный обычных примесей, спутников городов: пыли, смога, назойливой тревожной взвеси, даже мошкары. Дышалось так, будто вокруг — вечно-первый день лета после ночного дождя.

Немногочисленные горожане появлялись и исчезали из поля зрения несуетливо, без мельтешения, со спокойной деловитостью. Кто-то нёс корзину с хлебом, кто-то — вязанку трав, кто-то просто прогуливался, заложив руки за спину. На пришельцев не пялились. Иногда — встречались взглядами. Иногда — улыбались, легко и мимоходом, как знакомой мелодии, внезапно послышавшейся из окна.

Здесь не было ощущения чуждости. Но не было и привычной «домовской» липкости, когда стены знают о тебе больше, чем ты сам. Скорее — новизна без угрозы. Как будто мир только что вымыли и ещё не успели ничего в нём испортить.

Слепой шел по гладкой, почти заботливой мостовой и запоминал. Необычные фасады и вычурные балкончики интересовали его в меньшей степени, а вот те изменения, что происходили сейчас внутри, были куда занятнее: напряжение последних дней перестало пригибать к земле. Оно всё еще было здесь, но теперь ощущалось просто как рюкзак за плечами — тяжелый, но вполне подъемный.

Город дышал зыбкостью. Если смотреть слишком пристально, очертания домов постоянно немного плыли, смещаясь, камушек у бордюра вдруг оказывался вальяжно потягивающимся котом, а откуда на улицы светит солнце, так и не удалось разглядеть. Но эта изменчивость не пугала. Она не грозила распадом, а лишь напоминала: ничто не обязано застывать навсегда, и в том нет беды.

От этого воздуха ли, или от этой изменчивости, гораздо превосходящей Изнаночную, а может, от мягкого света, идущего отовсюду и ниоткуда, пропадало всяческое желаниеспешить, защищаться, отстаивать право на существование. Здесь просто можно было быть.

И из этого невесомого спокойствия, нелюбопытной доброжелательности и незамутненной легкости проклевывалось, как шампиньон сквозь асфальтовое покрытие, осторожное, но упорное ощущение: возможно, они приехали не зря.

Тварь лавировала среди запутанных улочек уверенно, будто не в первый раз. Впрочем, скорее всего, так оно и было.

Не единожды поднявшись и спустившись с небольших, прихотливо облепленных домами холмиков, почти добравшись до границы тумана, окаймлявшего город, она наконец без стука распахнула одну из дверей. И в следующий миг Слепой понял, почему.

За дверью была маленькая уютная кофейня, в которой хотелось поселиться тут же и больше никогда не трогаться с места. Здесь пахло смесью специй, знакомых и незнакомых носу Слепого трав и таким насыщенным, осязаемым духом кофе, что его один можно было разливать в чашки и пить.

Ни одна порция, что доводилось ему где-либо пробовать — в Четвертой ли, сваренная заботливыми руками Мака, в Кофейнике, разлитая неутомимым Кроликом, в Чернолесе, поданная равнодушной официанткой или даже приготовленная собственноручно на маленькой капризной плитке — не могла похвастаться столь густым, плотным, живым ароматом.

Он вдруг отчетливо понял: сам бы он сюда не попал никогда. Ни пешком, ни наугад, ни по всем своим дорогам сразу. Это место не пряталось — оно просто не существовало для него до тех пор, пока она не привела его сюда. Мысль была неожиданно простой и оттого почти неловкой: вот они, эти ее миры, куда ход ему не по праву, а по приглашению. Как когда-то Дом — для неё.

Из-за стойки навстречу им поднялся усатый хозяин, и добродушное лицо его озарилось радостью узнавания.

— Эллиэ, какой ветер так неожиданно принес тебя к нам сегодня?

— Привет, Франк, — она подошла к трактирщику и приветливо чмокнула его в щеку. — Это долгая история.

— Как и всегда, — басовито рассмеялся неведомый Франк, в то время как руки его уже что-то толкли, тёрли, смешивали, засыпали в блестящую медную джезву. — Представишь мне своего спутника?

— Это Слепой, мы пришли через Город с верхней границы.

— Уже интересно, — поднял взгляд от своего варева Франк. — Останетесь погостить? Заодно и историю бы рассказали. Чувствую, твоему другу было бы, что поведать.

— Не сегодня, Франк, — с сожалением отказалась Тварь. — Нынче мы явились в неположенное время и не с того хода.

— Ради хорошей истории время можно и подстегнуть, — как бы невзначай заметил Франк.

Напиток нагрелся, запах его стал совсем умопомрачительным. Трактирщик ловко снял посудину с огня и подул на вздыбленную шапочкой пенку.

— В другой раз, когда мы придем, как полагается, — примирительно предложила Тварь. — А сегодня время подстегивает нас, и с этим приходится смириться.

— Жаль, — шевельнул усами хозяин, разливая результат своих трудов в две крошечные чашки. — Триша расстроится. Но хотя бы выпейте кофе.

— С удовольствием!

Слепой, не очень понимая, как себя здесь вести, предпочел не вести никак. Поэтому молча принял предложенную чашку, молча кивнул в знак благодарности и молча приложился к краю. На вкус кофе оказался ещё великолепнее, чем на запах — если бы можно было прихлебывать из чашки тихий зимний вечер, когда негромко играет Шакалов джаз, под ухом никто не кричит, завтрашний день не сулит катастрофы, а вернувшиеся в Дом кошки ластятся к босым ногам, то это был бы он. Вкус «права на отдых», которого у Слепого никогда не было.

И всё же странно было сидеть с ней рядом и понимать, что здесь он — гость не только места, но и её прошлого. Или настоящего, как посмотреть. Слепой смотрел на Эллиэ и видел её новую грань: она не просто «путешествовала», она принадлежала этому миру так же естественно, как тени — коридорам Дома. Этому, где она так по-свойски целует усатое кофейное (и чёрт ещё знает какое) божество, и Лесу, который едва не виляет хвостом, заслышав её зов, и капризной Изнанке, и многим, многим другим, о которых он мог пока только догадываться. Слепой пил кофе со вкусом покоя, кожей впитывал растворенные в воздухе слова и чувствовал себя немножко Слоном посреди Кофейника. Неловко. Неопасно. Непривычно. Как новый рельеф под ногами.

* * *

— Мы ищем тех, кто мог бы заменить семью нескольким маленьким детям. С очень необычным прошлым и не совсем тем, кем кажутся, но этим здесь никого не удивить. Ты знаешь тут каждого — и ручаюсь, что о некоторых больше, чем они о себе знают сами. Поэтому мы пришли именно к тебе, — вкратце посвятила Тварь Франка в суть проблемы.

Ему она могла рассказать и больше — кто еще обошелся бы с чужими тайнами бережнее, как не профессиональный коллекционер историй! Но этого было достаточно: собрав их тысячи, Франк легко мог додумать к этой любое начало, продолжение и конец, ничуть не уступающие оригиналу. И неуемное пытливое любопытство его ограничивалось ночами, когда за кофе ему платили рассказами.

Вот и сейчас он выслушал ровно то, что ему сказали, прочел между строк куда больше, а сделал не менее необходимого: дал конкретный совет.

— Сходите к Алисе, — задумчиво шевельнув усами, начал он. — Она здесь не так давно, но думаю, она может быть той, кто вам нужен. Ее дом сиренево-голубой на этой неделе, от центра — десять вздохов налево, если сад наш оставить за спиной. Дальше всё время прямо, пока не запахнет свежим хлебом, а после — держите на башню с часами из рыбьих хвостов. Как только стрелки сойдутся на третьем, упретесь в ее порог.

Столь же оригинально прозвучал и второй адрес, куда трактирщик советовал зайти.

Тварь слушала внимательно, кивая в знак понимания. Для нее слова трактирщика определенно не звучали китайской грамотой.

Слепой не то чтобы удивился, но даже в Лесу маршруты складывались менее прихотливо. Однако он помнил: новые миры, пластичные, как свежая глина. Беспокоили его сейчас не часы и не хвосты, но это могло подождать. Тварь — Эллиэ! — определенно знала, что делала.

Когда они вышли из кофейни, он спросил лишь одно, отложив всё прочее на потом:

— Этот Франк давно притворяется человеком?

— Сколько я его знаю, — с улыбкой сказала Тварь, словно не заметив другого вопроса, который он не мог высказать напрямую, а то и нескольких сразу, скрывающихся друг в друге, как в матрешке. — Но получается у него с каждым разом всё лучше и лучше.

* * *

Сиреневый дом и верно нашелся, как миленький, хотя определенные сомнения подобрались к Слепому в момент, когда хлебом запахло почти одновременно с двух разных сторон. Но то ли у Твари сработала интуиция, то ли привычно ей было уже ходить по подобным ориентирам, явились они в итоге правильно.

Дверь открыла сама Алиса — высокая изящная женщина с копной серебристых кудряшек, орлиным носом и раскуренной трубкой в руке.

Долго уговаривать её не пришлось. Она вообще как будто с первых слов поняла, откуда дует ветер, и вскоре они с Тварью уже болтали, как старые знакомые, обсуждая немногочисленные детали.

Тварь смотрела на женщину, словно знала ее когда-то, но кем-то другим, и пару раз чуть не сбилась на ее имени, в последний миг подставляя «Алиса» на место, привычное для иного. Но угрозы от незнакомки никакой не чувствовалось, и Слепой наблюдал за ней и Тварью просто по давней привычке контролировать вообще всё.

Три чашки чая (и две кофе) спустя они покинули сиренево-голубой на этой неделе дом, и ещё один мальчишка оказался пристроен. Не ошибся Франк и с другой своей рекомендацией: там тоже всё удивительно гладко срослось.

Оставались лишь двое: мальчик и девочка. Но на фоне того, что уже удалось проделать, это казалось сущей уже ерундой.

* * *

Назад к границе тумана, съедавшего половину окрестных гор, поднимались в сумерках. Канатная дорога возносила их всё выше и выше, так, что они догнали и обогнали закат: рыже-розовые лучи никак не хотели гаснуть, скатившись за горизонт.

Выходя из кабинки фуникулера, Слепой смерил тяжелым взглядом туманную завесу, ватно клубившуюся неподалеку, и, неловко подав руку Твари жестом, более привычным для Рыжего, нежели оборотня-вожака, сказал:

— Возвращаемся. Пора.

— Как скажешь, — легко согласилась Тварь. — Считаю, мы отлично поработали.

Дальше их обхватил туман, и пока не выпустил по ту сторону, Слепой держал свою следующую мысль так, как собаки (и волки!) иной раз держат кость: не проглотить, не выплюнуть, не переключиться на что-то прочее, пока занят ей.