Сын Астории (джен)

Астория сидела на скамейке в Косом переулке и смотрела на прохожих. После суда она не спала три ночи. В руке она держала палочку, и из неё сами собой вылетали золотые искры — складывались в бабочек, драконов, рассыпались звёздной пылью. Она смотрела на свою магию пустым, немигающим взглядом, устремлённым в никуда. Красота, которую она творила, не касалась её.

Волшебники сновали мимо: кто-то с покупками, кто-то с детьми, кто-то с важным видом, будто решал судьбы мира. Астория рядом с ними чувствовала себя чужой. Не потому что была из другого времени — она привыкла к этому. А потому что она была никем.

Она обошла Косой переулок вдоль и поперёк: «Флориш и Блоттс», «Мадам Малкин», аптека Гилберта Форли, даже мрачная лавка «Горбин и Бэрк». Ей отказали везде, едва услышав ее фамилию. В одном месте пожилой волшебник сказал иначе: «Вы женщина, миссис. Тут мужчинам не устроиться. Кто ж вас возьмёт?»

Астория всю жизнь была чьей-то дочерью. Потом чьей-то женой. Чей-то правнучкой. Её учили, как держать вилку, как улыбаться гостям, как вести светские беседы, как выбирать платья, чтобы подчеркнуть статус. Её готовили к тому, чтобы она была украшением: для семьи, для мужа, для приёмов. Самая большая забота, которую она должна была нести, — организовать светский вечер или выбрать меню для обеда.

Никто не учил её, как выживать. Как зарабатывать. Как быть полезной, когда нет мужа, нет поддержки семьи, нет денег.

Она опустила голову, глядя на свои руки, сжимающие палочку. Они были такими же, как всегда: тонкие, бледные, холёные. Но теперь ей казалось, что они бесполезны. Они не умели творить замысловатые заклинания, не умели создавать сложные предметы, не умели делать ничего, что могло бы прокормить её и Тома.

«Я ни на что не годна», — подумала она. И это было самое страшное осознание. Она не просто бедна. Она бесполезна. Родители вырастили её леди — и теперь эта леди не знала, как выжить в мире, где нет слуг, нет денег, нет мужа, нет родственника, который бы всё устроил.

Она закрыла глаза. В груди разрасталась липкая, холодная пустота. Она не знала, что делать. Не знала, куда идти. Не знала даже, кого попросить о помощи.

Всё, чему её учили, оказалось бесполезным. Всё, что она умела, не имело цены.

Астория поднялась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Но она не дала себе упасть. Заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Потому что если она остановится, если позволит себе думать, что она никчёмная — она уже не встанет.

Волшебный мир отвернулся от неё. Фамилия Гринграсс, которая когда-то открывала двери, теперь стала приговором: для всех она была мошенницей и самозванкой.

Она вернулась в «Розу», села на крыльцо и, впервые за долгое время, заплакала.

* * *

Весной 1941 года Астория выкорчевала розы. На их место посадила картошку и овощи — всё, что могло прокормить в голодные месяцы.

* * *

На счету оставалось тридцать три галлеона. Их едва хватит до осени. А потом?

Астория лежала в темноте под вой сирены и вдруг подумала: «Магглы». Магическому миру на неё наплевать. А магглам всё равно, кто она. Им нужны руки.

Она не сдастся. Не ради себя — ради Тома.

* * *

Работу она пришла искать к Дженни.

— Работы сейчас нет нигде, — сказала подруга. — В Йорке завод набирает женщин. Оптический. Прицелы для танков. Смены по двенадцать часов. Глаза садятся, спины болят. У меня там троюродная сестра работает. Платят меньше, чем на снарядах, но и взлететь на воздух меньше шансов.

— Мне всё равно, — сказала Астория. — Мне нужна работа.

Дженни написала адрес на клочке газеты. Йорк. «Кук, Троутон и Симмс».

— Спасибо, — тихо сказала Астория.

Она вышла под дождь. Когда-то она боялась, что Драко разлюбит её из-за отсутствия наследников. Теперь она боялась, что не сможет прокормить того единственного, который у неё был.

* * *

Первый день она запомнила по боли в спине уже к обеду.

Огромное кирпичное здание, гул, полумрак, запах металла и масла. Тысячи людей. Половина из них женщины, которых раньше здесь почти не было.

Астории выдали комбинезон, косынку и тяжёлые ботинки. Украшения запретили, даже обручальное кольцо и серьги пришлось снять. Её рабочее место — длинный стол у окна. Лупа, пинцеты, отвёртки, лотки с крошечными линзами и призмами.

Пожилая мастерица Маргарет учила её: правильно держать пинцет, протирать линзы замшей, не оставляя разводов. Качество требовали невероятное: если она ошибётся, танк промажет. Эта мысль заставляла пальцы не дрожать.

Главным врагом оказалась монотонность. Двенадцать часов подряд: брать, протирать, проверять, вставлять, передавать. Через час немели пальцы, через два ныла поясница, через четыре слезились глаза. Обед — тридцать минут во дворе на ящиках с принесёнными бутербродами. Говорили мало. Все уставали одинаково.

Астория никогда не жаловалась на глаза, но к концу первой недели они покраснели и слезились. Девушки-коллеги советовали огуречный сок — помогало ненадолго.

Пальцы не слушались. Первые дни она роняла линзы, и Маргарет терпеливо повторяла: «Медленнее. Лучше медленно и правильно, чем быстро и в брак».

Через месяц она научилась не ронять. Через два — делать работу наравне с другими.

* * *

До войны на заводе работали мужчины. Теперь их призвали, и женщин стало полторы тысячи. Кто-то потерял мужа, кто-то — дом. У одной соседки по столу муж пропал в Дюнкерке.

— Полгода писем нет. А дома четверо. Если я не буду работать — помрут.

Астория молчала. Просто кивала и продолжала протирать линзы.

Над цехом стоял мастер с красным лицом и хриплым голосом. Он не кричал, но спуску не давал: «Гринграсс, линзу уронила? Пересчитают из зарплаты. Гринграсс, оправу погнула — переделывай». Астория стискивала зубы. Он был прав. И работу нужно было делать.

* * *

Домой она возвращалась мёртвой. Падала на кровать, иногда забывая поесть. По ночам снились линзы, бесконечным потоком плывущие перед глазами.

Она просыпалась от того, что не успевает. Садилась на кровати, чувствуя, как ноет каждый мускул. Взгляд падал на палочку, лежавшую на тумбочке. Астория брала её, проводила пальцами по гладкой поверхности и тихо шептала:

— Инерватус.

Лёгкая волна пробегала по телу, разгоняя сонливость, но не убирая тяжести. На заводе она даже не думала о магии — слишком рискованно. Но здесь, в тишине комнаты, можно было позволить себе хотя бы это.

Астория вставала, чувствуя себя не лучше, но хотя бы способной пережить этот день.

* * *

Ей сказали, что после войны женщин уволят, когда мужчины вернутся.

— И правильно, — сказала одна сборщица. — Я не хочу здесь всю жизнь торчать.

Другая промолчала. Её муж не вернётся.

Астория не знала, что будет с ними через четыре года. Том будет заканчивать Хогвартс. Она надеялась, что к тому времени они будут в безопасности и с финансами.

Но пока, каждый день в пять утра она надевала комбинезон, убирала волосы под косынку и шла на завод. И протирала линзы. Одну за другой.

* * *

Иногда, глядя в лупу, Астория думала: она могла бы сделать это палочкой. Просто взмах рукой — и всё готово за секунду. Но если кто-то узнает — Тома отберут, а её посадят в Азкабан за нарушение Статута.

Поэтому она работала как все.

* * *

Раз в неделю она получала долгожданный конверт с тремя фунтами. Примерно полтора галлеона по магическому курсу. Для неё это было целое состояние. Деньги прятались в банку, откладывались на счета, на еду, на редкие посылки Тому. Иногда, раз в месяц, Астория позволяла себе горячее в столовой: котлету с пюре и пудинг за одиннадцать пенсов.

Она сидела на краю кровати, сжимая в руках банку со скопленными фунтами. Пальцы дрожали.

Сто галлеонов. Каждый месяц. Почти восемь лет.

Астория закрыла глаза, и перед ними всплыли картины: новое платье, которое она купила просто потому, что оно ей понравилось, даже не глядя на цену. Путешествия два раза в год, ведь это так хорошо развивает кругозор ребёнка. Завтраки в Косом переулке с Томом, где она не смотрела в счёт. Самые лучшие книги и мантии для сына. Безделушки, которые она покупала на каждом углу, потому что они казались ей милыми.

Сейчас ей потребуется год, чтобы заработать сумму, которую она получала каждый месяц.

«Какая же я дура, — думала она. — Какая же глупая, беспечная дура! Мне казалось, что это будет длиться вечно. Что Эвфранор будет платить всегда. Что я всегда буду в безопасности. Что я могу позволить себе не думать о деньгах, потому что кто-то другой думает за меня».

Она сжала банку сильнее. В груди разрасталась тяжёлая, липкая горечь.

«Я могла бы найти работу в волшебном мире. Тогда, в самом начале. До того, как скандал с моим «происхождением» закрыл передо мной все двери. У меня были навыки: я могла бы работать в лавке зелий, помогать с травами, вести счета. Я знала языки, я была образована. Я бы справилась».

Но она не искала. Она не хотела искать.

Потому что тогда, в самом начале, она хотела только одного — быть с Томом. Каждую минуту. Каждый час. Пока он маленький, пока он учится доверять, пока он оттаивает. Она боялась расставаться с ним.

«Я думала, что могу позволить себе не работать. Что прадед будет обеспечивать нас до тех пор, пока Том не вырастет. А когда вырастет — он сам сможет позаботиться о себе, а я найду что-то спокойное, необременительное. Я думала, что время — на моей стороне».

Она горько усмехнулась.

Время всегда было против неё.

А теперь она сидит в пустом доме, с пустым кошельком и сжимает в руках банку с накопленными фунтами — награду за двенадцать часов работы, от которой у неё ломит спину и слезятся глаза. Она потратила годы, живя как в сказке, не задумываясь о завтрашнем дне. И теперь сказка закончилась.

«Я хотела дать ему всё. А теперь у меня нет ничего».

Она закрыла глаза.

— Прости, Том. Я хотела как лучше.

* * *

Астории снилось. Ей семнадцать. Она кружится в шёлковой мантии на вечеринке. Чей-то взгляд обжигает кожу. Она поворачивается и видит самого прекрасного юношу с платиновыми волосами. Лицо его расплывается в воспоминании, но румянец заливает девичьи щёки…

Палочка издала мелодичный звон — подъём. Скоро смена.

Астория не пошевелилась. До отчаяния она не хотела идти на завод. Мысль пришла сама собой: «А если просто не вставать? Просто исчезнуть? Если меня не станет, то все закончится».

Она закрыла глаза. Слёз не было. Она давно всё выплакала.

Перед глазами возник Том.

«Он снова останется один».

Астория села на кровати.

Скоро начнётся её смена.