Сын Астории (джен)

Косая аллея задыхалась от жары. Летнее солнце плавило брусчатку, и воздух дрожал над мостовой, как над раскалённой сковородой. Люди толкались, перекрикивали друг друга, дети плакали от духоты — всё это смешивалось в один плотный, тягучий гул, от которого звенело в ушах.

Астория стояла у прилавка с тканью и в который раз проводила пальцами по рулону чёрной шерсти.

— Этот слишком тонкий, — сказала она, не оборачиваясь. — Он не будет держать форму. А этот… — она ткнула в соседний, — слишком грубый. Ты будешь в нём чесаться.

Том стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с едва заметным нетерпением. Он предпочёл бы уже вернуться домой и поскорее начать изучать новые учебники, но едва мать сказала «мы сэкономим и сошьём сами», юноша понял: они проведут в этом магазине как минимум час.

— Мне всё равно, — сказал он, дёрнув плечами.

— Мне не всё равно, Том. Ты носишь мантию пять раз в неделю. Она должна смотреться безупречно и при этом быть удобной! — возразила Астория.

Он чуть приподнял бровь, но промолчал.

Астории нравилось, что сын всё ещё позволял ей выбирать за него. Пусть даже с этим каменным лицом и скрещёнными руками.

Она уже почти остановила свой выбор на тёмно-серой, почти чёрной, ткани с лёгким блеском, когда где-то в конце улицы раздался звук. Сначала женщина подумала, что это фейерверк. Или кто-то неудачно использовал палочку.

Безопасный, невзрачный хлопок, который не вызывает тревоги…

А потом начался ад.

* * *

Этот странный звук пролетел вдоль улицы. И следом оглушительный рёв вырвал воздух из лёгких и оставил в ушах звонкую, болезненную тишину.

Астория обернулась.

Взрывная волна прокатилась по Косой аллее, сметая прилавки, разбивая витрины, швыряя людей о стены, будто сломанные марионетки. Астория успела схватить Тома за плечо и притянуть к себе, когда первая ударная волна обрушилась на них, обсыпая осколками. Их отшвырнуло к стене, и они упали на колени. Пыль — сухая, едкая — заполнила лёгкие.

Том лежал рядом, прикрывая голову руками. Астория видела, как его глаза, всегда такие холодные, такие пустые, на секунду расширились от неожиданности, а затем снова стали непроницаемыми.

Секундный ступор, а затем подгоняемая инстинктом паника, заставляющая как можно скорее шевелиться и бежать. Астория взяла Тома за руку. Он сжал её в ответ.

— Бежим! — крикнула она.

Но бежать было некуда. Суматоха и паника затопили улицу. Казалось, ещё секунду назад здесь была такая же толпа и толкучка, но теперь всё изменилось. Повсюду были люди: семьи с орущими детьми, старики, продавцы, выбегавшие из магазинов с ужасом в глазах. И над всем этим летали вспышки зелёного и красного. Люди метались в поисках выхода, давя друг друга.

Среди этой беснующейся толпы выделялись фигуры в тёмных плащах. Несмотря на жару, они были одеты с ног до головы, и у каждого на груди алел символ. Знак, который Астория узнала мгновенно.

Гриндельвальд.

Они были здесь. В Лондоне. Среди детей и их родителей.

Астория слышала пронзительные, детские, разрывающие в клочья, крики. Она видела, как женщина пытается прикрыть собой ребёнка, и в тот же миг — вспышка — и облако пыли накрывают их обоих.

Её сердце дрогнуло, ноги на секунду ослабли. Она хотела броситься туда. Хотела помочь. Но рядом был Том. Только он имел значение.

— Сюда! — крикнул он, дёргая её за руку.

Они побежали. Брусчатка летела в лицо, осколки стекла впивались в ноги. Кто-то закричал рядом и замолк. Астория не чувствовала боли. Не слышала криков. Только бешеный стук сердца и руку Тома в своей.

В толпе их толкнули. Мужчина с безумными глазами, пробивающий себе путь, врезался в Асторию плечом. Она пошатнулась, ноги подкосились, и она уже летела вперёд, не в силах удержать равновесие.

Том рванул её за руку. Резко. Сильно. Удержал, не дав упасть. Его пальцы впились в её запястье так, что она почувствовала синяк.

Они уже почти добежали до перекрёстка, когда с другой стороны улицы раздался треск аппарации. Целая группа авроров в синих плащах материализовалась из воздуха, и их палочки уже были направлены на врагов.

— Всем лечь! — закричал кто-то.

Том потянул её к земле. Астория пригнулась, прикрывая сына собой. Вспышки заклинаний проносились над их головами: красные, зелёные, жёлтые. Авроры били на поражение, но и враги не отступали.

Рядом с ними упал мужчина. Он был ещё жив — его глаза были открыты. Протяжно хрипя, он пытался подняться, но не мог. Затем ещё один. Женщина. Пожилая ведьма, державшая в руках свёрток. Свёрток выпал и покатился по брусчатке; какие-то бусины разлетелись из него цветными каплями по дороге.

Астория видела всё это. Она видела, как один из авроров упал, сражённый проклятием. Как фигура в маске схватила ребёнка за ногу и отбросила его в сторону. Как тот ударился о стену и упал.

— Надо уходить! — крикнула Астория.

Она кидала «Протего» одно за другим, не глядя, без передышки, просто чтобы у них было время бежать. Заклинание сталкивалось, разбивая летящие в них осколки и отражая чужие проклятия.

Мир вокруг рушился, но она не могла остановиться. Не могла помочь другим. Она игнорировала раненых, не слышала криков детей, от которых разрывалось сердце. Ей нужно было спасти сына. Только сына. Эта мысль пульсировала горячей кровью в висках.

Всё, что ей оставалось, — бежать, сжимая руку Тома.

* * *

Том не помнил, чтобы когда-нибудь чувствовал себя таким беспомощным.

Всю свою жизнь он учился контролировать: ситуацию, людей, собственные эмоции. Он знал: если он будет достаточно умным, достаточно сильным, достаточно хитрым, никто не сможет причинить ему боль.

Но сейчас он снова был просто ребёнком, которого тащила за руку мать. Без плана. Без власти. Без палочки — она осталась дома, ведь ему нельзя было колдовать вне школы.

Он видел, как падают люди. Как женщина пытается защитить ребёнка и зелёная вспышка накрывает их обоих. Как мужчина в маске направляет на рыжую девочку палочку. Он видел кровь. Пыль. Смерть.

И он ничего не мог сделать.

Внутри него поднималась ярость. Бессильная, кипящая, готовая выплеснуться наружу.

Я запомню каждого из них. Я найду их. Я убью их всех.

Но сейчас он был беспомощен. Он сжимал руку матери и бежал.

А потом она остановилась.

Том поднял голову. Перед ними стоял человек в чёрном плаще. Он был без маски, с его лба струилась тонкая полоска крови. Символ треугольника на груди.

Человек переводил взгляд с Астории на Тома. Его глаза вынесли приговор. Он поднял палочку выше.

Том смотрел на него и чувствовал только одно: бешенство.

Ты не посмеешь. Ты не посмеешь причинить нам боль. Я убью тебя. Я сделаю это. Я найду способ.

Но он был просто мальчишкой, которого вот-вот убьют.

Астория видела это. Видела, как враг улыбается. Как его палочка нацеливается на Тома. Как время замедляется, превращаясь в вязкий, липкий кошмар.

Не было времени думать. Она просто бросилась вперёд, заслоняя сына собой, вжимаясь в него, закрывая его своим телом, таким худым, слабым, но всё ещё живым.

— Только не Том! — дрожащий голос сорвался, превратился в мольбу. — Нет, только не Том!

Враг улыбнулся шире. Его палочка описала дугу.

И тогда Астория закричала.

— НЕТ!

Это был не просто крик. Это был вопль, вырвавшийся из самой глубины её существа — яростный, отчаянный, готовый разорвать мир на части. Палочка в её руке вспыхнула ослепительным красным светом.

Том никогда не слышал такого крика. Он был неистовым, диким, почти животным. Он не походил на её голос — это был рёв раненого зверя, готового убивать.

Красный поток ударил врага в грудь. Отшвырнул его назад, будто пушинку. Тот рухнул на брусчатку, и больше не шевелился.

Том не смотрел, куда упал враг. Он смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. В них не было страха. Только бесконечная, чистая ярость.

Она убила его. Ради меня. Она убила человека ради меня.

И странное чувство, которое он не мог объяснить, охватило его. Это не были благодарность или любовь. Это было что-то другое. Что-то, что говорило ему: ты для неё важнее всего на свете. Ты для неё всё, что у неё есть.

Астория застыла на месте. Её рука с палочкой дрожала, глаза были широко раскрыты, а взгляд стал пустым. Она смотрела на тело поверженного врага и не двигалась. Словно её разум отключился, оставив лишь пустую оболочку, неспособную даже моргнуть.

— Мама! — Том дёрнул её за руку.

Она стояла парализованная, глядя куда-то перед собой. Её дыхание было прерывистым, поверхностным, а пальцы всё ещё сжимали палочку, направленную вперёд.

Том дёрнул сильнее.

— Мама, бежим! — его голос сорвался на крик.

Ведьма моргнула и медленно посмотрела на сына и в её глазах мелькнуло узнавание.

— Том… — выдохнула она.

— Бежим, — повторил он, не отпуская её руки.

Она кивнула и крепко сжала его ладонь.

* * *

Том понимал, куда нужно бежать, чтобы спастись. В Косой аллее была основная точка аппарации — большая мраморная сцена на другом конце улицы от «Дырявого котла». И она была к ним ближе всего. Ещё утром, когда они спускались по ней в начале дня, это место было незаметным, нужным, но не примечательным. Просто кусок белого камня в море магазинов и суеты. Но теперь это был единственный шанс на выбраться из этого ада.

— Туда! — крикнул он, указывая.

Они пробивались сквозь толпу, которая казалась хрипящим, раненым монстром. Люди метались в панике, давили друг друга, отталкивали, кричали. Кто-то упал и больше не мог подняться — его топтали ногами. Кто-то бился в истерике, пытаясь протиснуться к платформе.

Том и Астория пробивались сквозь этот кошмар, сжимая друг друга так, что кости хрустели. Рука матери в его руке была единственной точкой опоры в этом аду. Он не знал, смог бы найти её снова, если пальцы матери выскользнут из его ладони.

Толпа швыряла их из стороны в сторону. Кто-то врезался в них плечом, и Том едва не потерял равновесие. Кто-то отпихнул Асторию в сторону, и она на мгновение выпустила его руку, но тут же вцепилась снова. Её пальцы были холодными и дрожащими.

— Не отпускай! — крикнула она.

— Держу! — ответил он.

Спасительная сцена уже была совсем близко. И вдруг позади раздался новый звук. Он был глубже, чем раскаты заклинаний: он был похож на гул огромной печи, на рёв пламени, жаждущего пожрать всё на своём пути.

Том обернулся через плечо.

В толпу влетел огромный пурпурный шар, сотканный из дыма. Он был размером с небольшую повозку и двигался медленно, но неумолимо, разрастаясь и растекаясь в пространстве. От него исходил жар, как от раскалённой печи, Том почувствовал его за несколько метров. Воздух вокруг растекающегося тумана дрожал, плавился, и всё, чего он касался, вспыхивало и исчезало в облаке пепла. Люди, застигнутые этим, не успевали даже закричать — они просто исчезали.

Том смотрел, как пурпурный густой воздух пожирает всё на своём пути. Как он прокатывается по брусчатке, оставляя за собой чёрный, обугленный след.

Юноша почувствовал обжигающий жар на лице.

— Мама, бежим! — закричал он, но звук поглотила агония толпы.

Том рванул вперёд, таща Асторию за собой, беспощадно отпихивая всех подряд. Сцена была уже совсем рядом — всего несколько шагов, и они будут на ней.

Жар становился невыносимым. Воздух дрожал, расплавляя брусчатку. Туман был уже в нескольких метрах от них.

— Быстрее! — в паническом ужасе крикнула Астория.

Том втащил мать на помост, и они оба оказались на каменном настиле. Гладкий мрамор под ними стремительно нагревался, как сковородка. Том чувствовал, как ботинки начинают дымиться от жара, который уже почти коснулся их.

— Держись! — крикнула Астория.

Она стиснула его руку и закружилась на месте, начиная аппарацию.

И в тот же миг заклятие поглотило сцену.

Медленно и прекрасно. Фиолетовая пелена растекалась по поверхности, как одеяло, окутывая всё вокруг тягучей, давящей тишиной. Улица, где ещё секунду назад сотрясавшаяся от криков и взрывов, кипевшая агонией, внезапно затихла.

И эта тишина была страшнее любого взрыва.

* * *

Они упали на пол «Розы».

Астория не сразу поняла, что они дома. В ушах всё ещё стояли оглушающие крики. Пыль оседала на одежде. Она чувствовала вкус крови. Наверное, разбила губу, когда падала.

Она не могла говорить. Вместо слов из груди вырывались тяжёлые хрипы. Всё тело сотрясала крупная дрожь, как в лихорадке. Она смотрела на сына, не в силах отвести взгляд. Том сидел рядом, с серым, почти прозрачным, лицом. И тут же, в отчаянном порыве, вцепилась в него и прижала к себе так крепко, будто он мог раствориться в воздухе.

Том сидел неподвижно, чувствуя, как её пальцы впиваются в его спину, как она дрожит, прижимаясь к нему всем телом. Обнимать в ответ он её не стал. Не мог заставить себя пошевелиться.

Где-то на периферии сознания юноша понимал, что должен чувствовать страх, облегчение, благодарность. Вместо этого в голове крутилось другое.

«Я должен выяснить, что это было за заклинание».

* * *

Четыре дня прошли в странной, тягучей тишине.

Дом стал их убежищем, коконом, отгородившим их от мира. Астория не включала радио, не открывала газет. Некому было слать им писем — и она впервые была рада этому факту. В этом мире только они есть друг у друга.

Она подолгу сидела в кресле у окна, глядя на сад, и молчала.

Астория не смогла заставить себя пойти на работу. Каждый раз, когда она думала о том, что нужно надеть комбинезон и выйти из дома, у неё перехватывало дыхание. Она взяла отгул на несколько дней, потому что больше не могла.

Том всё это время был рядом: читал книги, готовил чай, предлагал прогуляться до леса. Тихая семейная идиллия исцеляла лучше всяких зелий.

Иногда Астория ловила себя на мысли, что сын наблюдает за ней. Не пристально, не навязчиво — просто его взгляд касался её лица, когда она не смотрела. Как будто он проверял, здесь ли она. Пережитое явно оставило след и на нём.

В комнате появился Том, глядя на неё с тем же странным, настороженным выражением:

— Чай на столе.

Это было так привычно, что Астория почувствовала что-то похожее на облегчение.

На кухне они сидели в уютной тишине, глядя на пар, поднимающийся над чашками.

Астория сделала глоток. Чай был горьковатым, с лёгким привкусом мёда — она всегда добавляла мёд, когда ей было плохо, и сын знал это.

— Ты читал газету? — спросила она, не поднимая глаз.

Том не ответил. Сидел неподвижно, глядя на чашку.

— Я знаю, что читал, — сказала она. — Я видела, как ты прятал её вчера.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Их поймали?

— Там ничего нового. Только цифры и имена жертв.

Пальцы Астории крепче сжали чашку, обжигая кожу.

— Не говори мне.

— Я не собирался.

Она подняла глаза и посмотрела на него. Том сидел напротив — спокойный, расслабленный, с чашкой в руках.

— Ты была очень сильной, — сказал он вдруг.

Астория подняла брови.

— Когда ты отшвырнула того мужчину, — пояснил он. — Я думал, что ты умеешь только защитные чары да искры колдовать. Но то, что ты сделала… это было впечатляюще.

Астория смотрела на него, не понимая. Это был комплимент? Он только что сказал ей, что она «впечатляюще» отшвырнула человека?

— Я… — начала она, но запнулась.

Том говорил это с каменным лицом, и в голосе не было тепла. Но женщина вдруг поняла: он пытается ей помочь. Своим странным, холодным, неуклюжим способом.

Она опустила глаза в чашку. Губы дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Она подняла глаза и улыбнулась. Настоящей, тёплой улыбкой, которая родилась где-то глубоко в груди, несмотря на всё, что случилось.

Они сидели в тишине, пили чай, и мир за окном постепенно возвращался в своё привычное русло.

Астория знала: завтра ей придётся вернуться в реальность. На работу. К войне. К страхам.

Но сегодня… сегодня она могла просто сидеть здесь, пить чай и смотреть, как её сын читает книгу, которую они купили несколько дней назад.

Можно жить дальше.