Мир отомэ-игр тяжёл для списанного Корректировщика (гет)

Оливия всегда верила, что миру присущ смысл.

Она верила, что доброта имеет значение. Что милосердие не становится глупостью просто потому, что жестокость даётся легче. Что где-то под беспорядочной поверхностью повседневной жизни существуют невидимые правила, определяющие, как люди должны относиться друг к другу. Правила настоящие, даже если иногда их нарушают.

Этому её научила мать. Дома, в их маленьком деревенском домике, мать читала ей книги и рассказывала истории о героях древности. О том, как обычные люди находили в себе храбрость и вставали против зла — не потому, что были сильными, а потому, что так было правильно.

Правильное и неправильное существовали. Добро и зло существовали. Они были простыми, незыблемыми основаниями, на которых строилась достойная жизнь.

С тех пор как она прибыла в Академию, эта вера подвергалась испытаниям. Жестокими испытаниям. Будничная жестокость дворянских студентов день за днём откалывала кусочки от её убеждённости. Бывали моменты, поздними ночами в тесной комнате общежития, когда она задавалась вопросом, не были ли правила, по которым она жила, всего лишь утешительной сказкой, рассказанной родителями, чтобы она не боялась темноты.

А потом в её жизнь вошёл Леон Фо Бартфорт и подтвердил всё, во что она верила.

Он был добрым. Он был храбрым. Он проявил к ней сочувствие, когда она плакала в коридоре, и не потребовал объяснить почему. Он без лишних раздумий взял её под своё крыло, обращался с ней как с равной и ни разу не заставил почувствовать себя чужой. Он без колебаний вставал между ней и опасностью — не из долга или обязательства, а потому что просто был таким. Прямо как рыцари из маминых книг со сказками.

Леон был доказательством, что хорошие люди существуют. Что рыцари из её историй — не просто выдумка. Что кто-то встанет на защиту никому не нужной простолюдинки, и что мир всё ещё имеет смысл.

Всё это оставалось верным ровно до десяти минут назад, когда Леон сказал им, что отнял жизни у сотен людей.

Умом она понимала, что сказала Дейдра. Войны существовали. Солдаты убивали. Дворяне приказывали казнить. Мир не был таким невинным, как истории, которые рассказывала ей мать, и Оливия никогда не была настолько наивной, чтобы думать иначе.

Но то, что описал Леон, было не этим. Это была не великая битва между странами и не трагическая необходимость долга. То, что он описал, пусть и кратко, было для неё чем-то совершенно чуждым — миром, где жестокость была не отклонением, а основным законом. Словно правила, за которые она так отчаянно цеплялась, там вообще никогда не существовали.

И Леон не просто участвовал в этом мире; он признал, что преуспел в нём, что поднялся на самый верх.

Она попыталась это представить. Попыталась вообразить мальчика, который улыбался ей и говорил: «Всё в порядке», стоящим над телом, пока кровь собирается у его ног. Попыталась представить того же человека, который вытащил Анжелику Редгрейв из обломков её собственного сердца, вонзающим меч в кого-то другого.

Она не смогла. Образы не накладывались друг на друга. Это было как пытаться соединить два кусочка головоломки из совершенно разных наборов.

И всё же она не могла это отбросить. Потому что Леон сам сказал это голосом настолько тяжёлым и лишённым обмана, что она знала: он говорит абсолютную правду.

Я делал с людьми ужасные вещи. Я убивал людей.

У Оливии закружилась голова. Воздух солярия, пахнущий жасмином, внезапно показался ей слишком сладким, слишком нежным, слишком мягким для тяжести того, что они обсуждали. Она опустила взгляд на собственные руки, аккуратно сложенные на коленях в позе, которой Дейдра учила её как подобающей для леди, принимающей чай в дворянском поместье.

Через стол от неё руки Леона лежали рядом с чашкой.

Она знала эти руки. Помнила их всякий раз, когда он сжимал её ладони, чтобы удержать после того, как она споткнулась, достаточно крепко, чтобы успокоить, но никогда — чтобы причинить боль. Помнила, как они взъерошивали её волосы после удачной вылазки в подземелье, и этот жест заставлял её сердце сбиваться с ритма так, что она ещё не нашла смелости назвать это.

Неужели это были те же руки, которые отнимали жизнь?

«Да», ответил тихий голос внутри неё. «Те же.»

Даже сквозь туман шока её разум уже обработал реальность его признания. Детали складывались слишком точно, и она знала это по тяжести в его голосе, по тому, как он говорил — будто предъявлял улики против самого себя, а не просил понять.

Но важнее был другой вопрос: станет ли она доверять ему меньше из-за этого?

«Ничуть.»

Это осознание её поразило. Не потому, что было неправильным, а потому, что пришло так быстро, с такой уверенностью.

Когда-то, возможно, ей было бы труднее с этим смириться. Когда-то она смотрела на Леона и видела очертания чего-то простого и успокаивающего — храброго мальчика, который появлялся тогда, когда был нужен ей больше всего, рыцаря в сияющих доспехах, вставшего между ней и опасностью, ничего не требуя взамен. Было легко, мучительно легко облечь этот образ в форму героя, которого она уже умела понимать.

Но этот образ уже давно начал рассыпаться, разве нет?

Он трескал каждый раз, когда она замечала, как его лёгкая, ленивая улыбка сбивается. Трескал, когда она понимала, как часто он отмахивается от собственных проблем, чтобы ей не пришлось волноваться. И окончательно разбился в лазарете, когда он посмотрел на неё испуганными, уязвимыми глазами и извинился за то, что был трусом.

Человек, которому она доверяла, не был безупречным героем из сказки. Это был Леон. Мальчик испуганный, раненый и несущий в себе то, что она едва могла начать понимать. Мальчик, который признал, что убивал, лгал и убегал, но всё равно протягивал к ней руку, когда это действительно имело значение.

Оливия знала, что едва понимает этот «Город», о котором говорит Леон. Знала, что он, вероятно, всё ещё смягчает самые уродливые части, потому что даже сейчас он был из тех людей, кто пытается нести худшую ношу в одиночку. Не только ради себя, но и ради всех остальных.

Это был тот же ошибочный, бесящий, душераздирающий инстинкт, из-за которого он избегал её перед той дуэлью. Он причинял боль себе, чтобы притворяться, будто защищает её от тех частей себя, которые считает слишком тёмными, чтобы показывать.

Но она также знала: если позволит страху победить, если отвернётся, потому что его прошлое слишком тяжело, чтобы встретить его лицом к лицу, она бросит мальчика, который ни разу не бросил её.

— Её звали Анжелика, — услышала она слова Леона. — И, полагаю... именно с этого всё и началось.

Оливия полностью обратила внимание на него, её сердце ныло от горя, собравшегося в его тёмных глазах, и она была готова выслушать историю женщины, которая полюбила его первой.

* * *

— Впервые я встретил её, — начал я, — когда ещё работал в Офисе Чарльза.

Я замолчал, уловив пустые взгляды на их лицах.

— Точно. Э-э, давайте немного отмотаю. Корректировщики обычно не работали в одиночку. Большинство из нас работали в так называемых «Офисах» — чем-то вроде отрядов авантюристов, только более... обязывающих. Ты подписывал контракт, брал задания под именем Офиса, а взамен получал стабильный поток работы, подмогу, когда всё шло к чертям, и кого-то, с кем можно было разделить больничные счета. А это, поверьте, требовалось часто.

Я взял с подноса лимонную тарталетку и повертел её в пальцах. Смотреть прямо на любую из трёх девушек, рассказывая эту историю, было всё равно что смотреть на солнце.

— Некоторые Офисы были немногим больше, чем несколько головорезов в тесной комнатушке, хватавшихся за любые задания, какие только удавалось наскрести. Другие же были элитными, хорошо финансируемыми структурами с репутацией, которая шла впереди них. И, как и у отдельных Корректировщиков, у Офисов была собственная система рангов. Девятый класс внизу, Первый класс — наверху. Потому что, видимо, если навесить на людей цифры, их проще продавать.

Я одарил девушек сухой улыбкой, но ни одна из них не сочла это особенно смешным.

Я неловко прочистил горло.

— В общем, Офис Чарльза был Первого класса, но при этом очень маленьким. У парня, который им управлял, — Чарльза, очевидно, — была своя философия. Он утверждал, что ему нужны не числа, а качество. У нас всегда было всего двенадцать участников, и каждый был отобран лично. Большинство по отдельности были Корректировщиками Первого класса или близко к этому классу.

— Двенадцать? — повторила Дейдра, нахмурившись. — Что ж... наверное, по сравнению с обычным отрядом авантюристов это имеет смысл, но для чего-либо долгосрочного остаётся очень мало пространства для потерь. Одна жертва уже означала бы серьёзную потерю в боевой силе.

— Ага, в этом были свои плюсы и минусы, — признал я, кладя тарталетку обратно на поднос. — Когда это работало, перед нами не было преград. Когда нет... что ж, двенадцать — очень маленькое число, когда люди начинают умирать.

Одной мысли о них мне хватило, чтобы дать вернуться старой усталости. Тогда люди любили верить, что сила может сделать тебя неприкосновенным. Что если тебя сломали, перемололи или убили, значит, ты просто оказался слишком слаб, чтобы выжить.

Я тоже какое-то время в это верил. Ровно до тех пор, пока не увидел, как умирает достаточно «неприкосновенных» людей.

Даже самые сильные, самые умелые, те, кто считал себя неуязвимыми, в конце концов попадали в механизм. Сила, мастерство, удача — в итоге ничто из этого не имело значения. Мясорубка была терпеливой, неумолимой и совершенно равнодушной к тому, кем ты был. Ты мог перехитрить её сотню раз. Ей же достаточно было поймать тебя однажды.

— В общем, когда я повстречал её, у меня был тяжёлый период. Чарльз поручил мне выследить и устранить одного... ну, назову это кровожадным чудовищем.

— Оно было похоже на Искажение? — тихо спросила Анжелика Редгрейв. С тех пор как я начал говорить, она почти всё время молчала, держа в руках нетронутую чашку.

— Э-э... нет? Может быть? Я правда не знаю, — признался я. — Потому что Город был таким: полным вещей, о которых ты почти ничего не понимал, кроме того, что они хотят твоей смерти и подходят к вопросу «как именно» с большой изобретательностью. Суть в том, что это был долгосрочный контракт. И за время его выполнения я прошёл через... множество напарников. Сотрудников из других Офисов, вольнонаёмных, специалистов... Они присоединялись к охоте, а потом умирали. Кто-то очень быстро, кто-то не очень.

Я потёр затылок, глядя на каменный пол.

— К тому моменту, как появилась Анжелика, я уже успел увидеть, как на одном только этом задании погибли десятки напарников. Так что, когда Чарльз сказал, что приводит ещё одного человека — новенькую, переведённую из другого Офиса, — моей первой мыслью было: «Ну супер, ещё одно тело в общую кучу».

Слабая, непроизвольная улыбка тронула уголок моего рта. Я ничего не мог с этим поделать. Даже сейчас, даже после всего, что случилось с тех пор, воспоминание о той первой встрече всё ещё несло в себе крошечную искру тепла, погребённую под горем.

— Так что... да. Думаю, при первой встрече я был с ней немного грубоват, потому что, повторюсь, у меня был тяжёлый период, а она только-только разбудила меня от дремоты.

— И? — подтолкнула Оливия, её прежняя тревога явно уступила любопытству.

— А потом она ответила тем, что дала мне прямо по макушке.

Глаза Оливии расширились. Анжелика приподняла бровь. Дейдра вдруг стала выглядеть очень заинтересованной.

— Она тебя ударила, — повторила Дейдра, совсем чуть-чуть подавшись вперёд на сиденье. — Вот так просто?

— И что ты сделал? — спросила Анжелика. Голос её был тихим, но в нём мелькнуло настоящее любопытство, не имевшее ничего общего с вежливой обязанностью.

— Сидел, держась за голову, и ругался, — честно сказал я. — А когда сказал ей, что она ненормальная, она стукнула меня снова.

С губ Оливии сорвалось что-то среднее между вздохом и смешком, прежде чем она зажала рот рукой, явно подивившись тому, что нашла это забавным.

— О... — промурлыкала Дейдра, легко постукивая закрытым веером по щеке. — Какая... интересная динамика у вас, должно быть, была.

— Пожалуйста, не набирайся идей, — пробормотал я. Одна мысль о том, что Дейдра начнёт брать пример с Чёрной Тишины, была абсолютно опасна для моего психического здоровья по множеству причин.

Дейдра лишь ухмыльнулась мне поверх края веера.

И всё же какая-то маленькая часть меня сочла её реакцию необъяснимо утешительной. То, что она сумела вернуться к своему обычному дразнящему тону после всего, что я только что на них вывалил, означало, что она не смотрит на меня как на какого-то монстра. Каким-то образом, чудесным и незаслуженным, она всё ещё видела во мне человека, с которым можно шутить.

...Она ведь шутила, да?

— В общем, — быстро сказал я, решив, что намного безопаснее не задерживаться на этой конкретной мысли. — После такого знакомства вы, наверное, можете догадаться, что поначалу между нами всё было немного натянутым...

* * *

Дейдру Фо Роузблейд с шести лет учили читать людей.

Это был не тот навык, который она сама решила развивать. Просто необходимость мира, в котором она родилась, навязанная ей так же твёрдо и бесповоротно, как уроки этикета или танцевальные занятия, поглотившие её детство. При дворе Королевства Холфорт, где неудачно поставленное слово могло стоить семье состояния, а улыбка в неподходящий момент — обрушить союз, выстраивавшийся три поколения, умение читать человека, сидящего напротив, было не талантом. Оно было необходимым минимумом.

Поэтому, когда Дейдра смотрела, как Леон Фо Бартфорт сидит в увитой глицинией солярии поместья Редгрейв и говорит о мёртвой женщине по имени Анжелика, она видела всё.

Она замечала, как изменилась его осанка в тот миг, когда он произнёс имя. Едва заметно, почти неуловимо, как и все жесты Леона, но всё же заметно. Привычная небрежная сутулость, говорившая: «Мне ни до чего нет дела настолько, чтобы сидеть прямо», незаметно исчезла. Спина у него выпрямилась на какую-то долю, плечи его чуть втянулись внутрь, а его руки, обычно такие спокойные и собранные, потянулись к ближайшему предмету на столе и начали теребить его, как у тревожного ребёнка.

Но прежде всего она видела, что он счастлив.

— ...И она постоянно твердила, что я ношу маску, и... ах да, тогда я действительно носил маску на работе, потому что... ну, до этой части мы ещё дойдём, — и она всё донимала меня, чтобы я её снял, а я всё говорил ей: «Женщина, ты не понимаешь, что весь смысл маски в том, чтобы её не снимать, а?» И...

Дейдра смотрела, как он сбивчиво рассказывает, и сердце у неё болело так, как она не ожидала.

Мальчик, который признался, что не мог даже находиться в одной комнате с другой девушкой, просто случайно носившей имя жены из его «прошлой жизни», который выглядел почти испуганным при мысли открыть именно эту рану, теперь был искренне, несомненно счастлив делиться этими воспоминаниями с кем-то.

Она узнала это. Видела раньше, когда вдов и вдовцов принимали после поминальных служб и мягко приглашали рассказать о человеке, которого они потеряли. Плотина прорывалась, и внезапно наружу изливались все мелкие, казалось бы, незначительные подробности.

В этом была красота. И боль. И Дейдра была достаточно честна с собой — едва-едва, нехотя, в уединении собственных мыслей, — чтобы признать, почему именно от этого было больно.

Она ревновала.

Не к самой мёртвой женщине. Дейдра Фо Роузблейд была многим: гордой, упрямой, порой мстительной, когда ситуация того заслуживала, но не настолько мелочной, чтобы считать, будто она может или должна заменить память о той, кто давно ушёл. Она понимала это более чем. Или, по крайней мере, хотела верить, что понимала.

Нет, Дейдра завидовала не женщине. Она завидовала их истории. Годам, которые эта Анжелика провела рядом с ним. Лёгкой близости старых споров, личных шуток, знакомых ран и воспоминаний, в которые Дейдра никогда не сможет войти, как бы близко ни стояла теперь рядом с ним.

И это было, пожалуй, одним из самых неожиданных откровений, которые она усвоила сегодня — что уже о многом говорило, учитывая парад откровенно невероятных признаний, предшествовавших этому. Что она, Дейдра Фо Роузблейд, успела развить достаточно искренние чувства к этому парнишке, чтобы ощутить укол ревности к женщине, которая, судя по всем намёкам, давно была мертва.

Она этого не планировала.

Когда она впервые прочитала выкройки по Леону Фо Бартфорту и практически ворвалась на его чаепитие, она решила, что наткнулась на золото. Подходящая партия, которая каким-то образом закрывала каждый пункт списка, с неполнотой которого она давно смирилась. Он не съёживался перед её авторитетом и не спотыкался на ровном месте, пытаясь впечатлить её, как все остальные мальчишки, которых она встречала в Академии. Вместо этого он встретил её в лоб, посмотрел прямо в глаза и сказал: если она пришла им манипулировать, пусть хотя бы проявит приличие и делает это открыто.

Без преувеличения, это было самое привлекательное, что кто-либо когда-либо делал в её присутствии.

Тогда же она решила, что не позволит ему ускользнуть. Её своенравная старшая сестра отказывалась выходить замуж, пока не найдёт «того, кто соответствует моим стандартам», — стандартам, которые, как всё больше подозревали в Доме Роузблейд, ни один живой мужчина удовлетворить не способен, — и давление на Дейдру, обязанную обеспечить сильную партию для семьи, было огромным. Леон был восходящей звездой: способным, независимым и, что важнее всего, ни с кем не связанным. Он был лучшим возможным кандидатом, какого она только могла пожелать, и она действовала со всей доступной ей скоростью и точностью, чтобы закрепить его за собой прежде, чем какой-либо другой дом осознает его истинную ценность.

Однако даже признавая, что его дерзкое неповиновение казалось ей волнующим — даже опьяняющим, — в основе её стремления к нему всё равно лежал расчётливый ход. Он был активом, который нужно приобрести, фигурой на доске, которую ей следовало забрать прежде, чем до неё доберутся соперники. Её влечение к его манере держаться было лишь удобным бонусом, приятным подсластителем договорённости, в конечном счёте определённой политической необходимостью.

Так когда именно «обеспечить оптимальную партию для Дома Роузблейд» стало чем-то личным?

Во время тех первых спусков в подземелья, когда она чуть ли не силой тащила его с собой и, несмотря на то что всё это предприятие было чем-то вроде катастрофы, каким-то образом обнаружила, что ей весело? Или тогда, когда между ними выстроилось достаточно взаимопонимания, чтобы он начал говорить с ней так, словно она была просто Дейдрой, а не Роузблейд?

Тогда она говорила себе, что находит это освежающим. Приятной переменой после душной череды льстивых подхалимов или перепуганных женихов, обращавшихся с ней как с бомбой, которая может взорваться от одного неверного слова. Это было правдой, насколько вообще могло быть. Но «освежающе» не объясняло тепла, расцветавшего у неё в груди, когда он закатывал на неё глаза, или того, как она ловила себя на том, что поздними ночами прокручивает их разговоры, разбирая его ответы на скрытые смыслы, которых там почти наверняка не было.

Возможно, именно в этом и заключалась проблема. Не было одного момента, на который она могла бы указать. Чёткой линии, где расчёт перешёл в привязанность, пока однажды она просто не посмотрела на него и не поняла: если он исчезнет, потеря ударит не по положению её семьи, а по её собственному сердцу.

— ...И вот мы там, — говорил Леон, его взгляд был далёким, пока он смотрел в рябящую воду фонтана. — Два года охоты. Два года. Я сменил больше напарников, чем хочу считать, а эта женщина, эта абсолютная сумасшедшая, всё ещё была жива. Не просто жива — она стала лучшей напарницей из всех, кто у меня был. Мы двигались как одно целое. Она прикрывала мои слепые зоны ещё до того, как я успевал понять, что они у меня есть, а я подставлял ей цели для убийства без единого слова с нашей стороны. Это было...

Он осёкся, подыскивая верное слово.

— Это было как дышать, — тихо закончил он. — Сражаться рядом с ней было так же естественно, как дышать.

Ещё один укол. Сможет ли она когда-нибудь достичь этого? Настанет ли день, когда он оглянется на их время вместе и опишет её присутствие как нечто столь же естественное, сродни дыханию?

— В общем, после месяцев погони за этой проклятой тварью через половину района мы наконец смогли выследить её логово, — продолжил Леон, рассеянно разрывая лимонную тарталетку пополам и рассматривая её внутренности. — Место было... ну, думаю, подробности неважны. Важно то, что после очень долгой и жестокой драки мы загнали тварь в угол.

Он отправил половину тарталетки в рот, прожевал и проглотил, прежде чем продолжить.

— А потом, ближе к концу, когда мы наконец довели её до предела... — Леон сделал паузу скорее ради драматического эффекта, чем от нерешительности. — Анжелика приняла на себя удар, предназначенный мне.

Глаза Оливии расширились. Эта девушка всегда носила своё сердце на рукаве, и Дейдра задумалась, как возможно так открыто переживать из-за истории о людях, которых никогда не встречала.

Леон, казалось, не заметил её реакции; или, если заметил, не признал этого. Он был где-то совсем в другом месте, смотрел на сцену, существующую только за его глазами.

— Я решил, что она умерла. Глаза у неё были закрыты, она не отвечала, и я просто... запаниковал. Схватил её и начал трясти, хлопать по лицу, орать, чтобы она очнулась. Очень достойное поведение, в общем.

Он издал короткий смущённый смешок, который не совсем подходил этой истории.

— Потом она открыла глаза и дала мне по морде.

Оливия издала тихий, изумлённый звук, полностью поглощённая рассказом. Анжелика приподняла бровь, а Дейдра, помимо собственной воли, почувствовала, как её мнение о мёртвой женщине улучшается с каждой секундой.

— И она посмотрела на меня, — продолжил Леон. Слабая улыбка всё ещё держалась на его лице, но его голос начал тяжелеть. — Сказала, что за маской трудно понять, о чём я думаю. Действительно ли я испытал облегчение или нет.

Он замялся, и Дейдра увидела, как в его поведении появляется что-то более мягкое и хрупкое. Впервые с тех пор, как он начал говорить о ней, Леон выглядел неохотно продолжающим.

— Поэтому я сказал ей правду, — наконец произнёс он. — Сказал, что носил маску потому, что мне было стыдно. Официальная причина заключалась в том, что я хотел скрыть личность, и это было недалеко от правды. Но настоящая причина была не в этом.

Его пальцы крепче сжали край блюдца.

— Настоящая причина была в том, что я не мог вынести мысли, что кто-то увидит моё лицо, пока я делаю то, что делаю. Я провёл жизнь, подпитывая жестокость того мира. Выполнял приказы. Убивал, потому что кто-то заплатил мне. И после всего этого у меня всё ещё хватало наглости бояться.

Слабая уродливая улыбка коснулась его губ и почти сразу же исчезла.

— Бояться, что однажды кто-то убьёт меня с той же будничной логикой, какую я сам применял к другим людям. Что я умру потому, что неудобен, или потому, что стою на пути, или потому, что кто-то подписал нужный контракт. И я ненавидел это. Ненавидел, что могу это понять. Поэтому я прятал лицо, потому что какая-то жалкая часть меня всё ещё хотела притворяться, будто между мной и моей работой есть разница.

Слышать его признание было всё равно что пропустить ступеньку на лестнице.

Раньше, когда он вёл себя так, будто убийство — пятно, которое никогда не отмыть, она заговорила, потому что просто не могла этого вынести. Она бросила ему вызов, возможно резче, чем собиралась, потому что решила, что понимает корень его боли. Решила, что он боится. Боится осуждения, боится отвержения, боится, что три женщины, сидящие напротив, отшатнутся от правды и изгонят его.

Но теперь она поняла, что ошибалась.

Он боялся не того, что они подумают о нём. Он был в ужасе от того, что сам думает о себе.

Леон Бартфорт — или Роланд, или кто бы он ни был в самой сердцевине, — не был безжалостным убийцей, онемевшим от резни. Каждую жизнь, которую отнял, каждую уступку, на которую пошёл, он вобрал в себя, взял на себя личную ответственность за грехи целого мира и приговорил себя к пожизненному наказанию.

Он был слишком хорошим человеком. В этом и заключалась жестокая шутка. По-настоящему чёрствый человек не стал бы переживать. Только тот, у кого всё ещё был рабочий моральный компас, мучил бы себя так. Мир, в котором он родился, поставил его в невозможное положение, и вместо того, чтобы простить себя за выживание, он решил, что само его выживание — доказательство вины.

— А потом она снова ударила меня, — продолжил Леон. — Прямо в маску. Разбила её целиком. Больно было адски, а она просто посмотрела на меня и сказала...

Его голос на мгновение сорвался. Он прочистил горло.

— Сказала, что я веду себя глупо. Что я не могу нести грехи всего мира на своих плечах только потому, что мне довелось в нём жить. Что то, что делал Город, — бремя Города, а не моё.

Он закрыл глаза.

— Она сказала мне: «Это — одно, а то — это другое.». И где-то в процессе оно стало для меня чем-то вроде спасения

«Это — одно, а то — это другое.»

Дейдра узнала эту фразу. Леон использовал её раз или два в её присутствии, обычно мимоходом. Она решила, что это какая-то сельская мудрость, один из тех грубоватых маленьких афоризмов, которые крестьяне и провинциальные дворяне любят передавать друг другу как истину.

Теперь понять, что это был осколок прошлого, оставивший на нём достаточно глубокий след, чтобы перейти вместе с ним через границу между мирами, — от этого Дейдра не знала, что чувствовать. Была ли это преданность? Привычка? Или механизм выживания? Что бы это ни было, ей казалось, будто она только начала осознавать масштаб того, что Леон им рассказывает, — или того, что он всё ещё оставляет невысказанным.

* * *

Я остановил себя, когда понял, что именно говорю. Внезапный жар смущения пополз вверх по моему затылку. Я не планировал пересказывать свою жизнь настолько подробно. Вся суть этой встречи была в том, чтобы объяснить, что такое Искажение и почему оно нацелилось на Анжелику Редгрейв. Вместо этого я каким-то образом умудрился угнать разговор в сторону и превратить его в бессвязный, самодовольный сеанс терапии о моей собственной прошлой жизни.

Словно плотину прорвало в тот миг, когда я наконец произнёс её имя вслух, а я просто позволил паводку разлиться по всему столу.

— Ладно, короче... — сказал я, неловко прочищая горло и убирая руки обратно на колени. — Простите. Я не хотел втягивать вас всех в... это. Мы должны были говорить об Искажении, а не об истории моей жизни. Давайте вернёмся к теме...

— Нет.

Я посмотрел через стол. Оливия смотрела на меня. Её зелёные глаза блестели невыплаканными слезами, но взгляд был совершенно непоколебимым. Рядом с ней Дейдра сложила руки, её выражение было выражением тихой солидарности, а Анжелика молча наблюдала за мной.

Ни одна из них не купилась на этот спектакль.

— То есть, не то чтобы у нас был весь день, — попробовал я снова, выдавив слабый, самоуничижительный смешок. — Я могу продолжить потом, если хотите, но нам правда стоит сосредоточиться на...

— Леон, — сказала Оливия, и тихая твёрдость в её голосе остановила меня куда эффективнее любого крика. — Тебе нужно это сделать. Не для нас, а для себя.

— Ну вот не знаю насчёт этого, — пробормотал я, отводя взгляд и внезапно находя рисунок древесины на столе невероятно увлекательным. — Я как-то не сильно убеждён, что вскрывать старые раны — именно то, что полезно для моего психического здоровья.

— Ты помнишь бой на арене? — спросила она, смягчая голос. — Когда я попросила тебя дать мне попробовать кое-что, прежде чем нам пришлось бы... прежде чем мы попытались бы убить леди Анжелику?

Я моргнул, взгляд метнулся обратно к ней.

— Ну как бы да. Ты сказала, что изучала ментальные аспекты исцеляющей магии. Чтобы лечить травмы или что-то такое.

— Да, — сказала она с лёгким кивком. Она замешкалась, поспешно вытерла глаза и заставила себя продолжить: — Но я начала изучать эти техники не для курсовой, Леон. Я учила их не для спусков в подземелья и не для учебной программы Академии.

Она дрожащим вдохом набрала воздух:

— Я начала изучать их для тебя.

Меня будто ударили в живот.

— Ещё до дуэли... Даже когда ты просто улыбался, шутил и притворялся, что всё в порядке... я видела, что глубоко внутри на тебя давит что-то тяжёлое. Что-то, что постоянно причиняло тебе боль. Я не была уверена, как поговорить с тобой об этом, чтобы не оттолкнуть. Поэтому пошла в библиотеку и начала искать способы исцелить разум. Просто... просто на случай, если тебе когда-нибудь это понадобится.

Она смотрела на меня с таким упрямым, безусловным состраданием, что даже смотреть было больно.

— И теперь я вижу, почему тебе так больно, — прошептала она. — И вижу, как сильно разговор о ней, кажется, помогает тебе. Тебе это нужно, Леон.

Я сидел там, совершенно парализованный.

Одиннадцать лет я думал, что идеально играю роль. Ленивый, язвительный третий сын провинциального барона. Парень, который отмахивается от каждого серьёзного момента шуткой, потому что ему ни до чего нет дела.

Но я ведь вообще этого не скрывал, да?

Оливия видела меня насквозь. И вместо того чтобы уйти от сломанного человека, тайно посвятила своё время изучению сложной, малоизвестной магии в слабой надежде, что однажды сможет мне помочь.

Насколько же очевидным я был?

И, что важнее... как далеко люди вокруг меня на самом деле готовы зайти ради кого-то вроде меня?

Я открыл рот, чтобы ответить, но слов просто не было. Я искал правильный ответ. Благодарность? Казалось недостаточным. Юмор? Даже я не был настолько остолопом, чтобы отмахнуться от чего-то подобного шуткой. Отрицание? Я пообещал себе, что больше не буду убегать.

— Ливия, я...

— Тебе не нужно ничего говорить, — быстро перебила она, её щёки залились густым розовым румянцем, словно она только сейчас осознала, как много признала. — Я просто... я хотела, чтобы ты знал. Чтобы ты не думал, будто должен торопиться с объяснением только потому, что боишься нас утомить, или обременить, или какую там отговорку сейчас строишь у себя в голове.

Я закрыл рот. Она поймала меня с поличным.

Затем заговорила Анжелика.

— Пожалуй, — сказала она после осторожной паузы, — я, возможно, наименее подходящий человек за этим столом, чтобы высказываться по этому вопросу.

Она поставила чашку с точностью, говорившей о годах мышечной памяти, её тонкие пальцы на мгновение задержались на фарфоровом краю перед тем, как она убрала их и сложила руки на коленях.

— Леди Дейдра и мисс Оливия провели с тобой многие месяцы. Они сражались рядом с тобой, делили с тобой трапезы, выковали с тобой связь, которой у меня попросту нет. Всё, что я знаю о тебе, барон Бартфорт, сводится к нескольким разговорам, одному катастрофическому происшествию и тому факту, что ты спас меня, пройдя через обломки моего разума и вытащив меня оттуда.

Она замолчала. Что-то мелькнуло на её лице — тень той уязвимости, которую я видел у горящего алтаря, быстро подавленная тяжестью пожизненного дворянского самообладания.

— Иными словами... У меня нет права требовать от тебя доверия, честности или даже времени. Ты ничего мне не должен сверх того, что уже дал, а это, откровенно говоря, больше, чем я имела право ожидать от почти незнакомого человека.

Её красные глаза встретились с моими, и твёрдость в них была завоёвана тяжёлым трудом. Я видел, чего ей стоило её удерживать.

— Но я хочу, чтобы ты знал: тебе не нужно «сокращать» свою историю ради меня. Тебе не нужно сразу переходить к объяснению Искажений только потому, что ты считаешь, будто я заслуживаю объяснения. Если делиться этими воспоминаниями тебе помогает...

Она замешкалась.

— Тогда я хотела бы слушать. Не как девушка, в чей разум ты вторгся, и не как дочь герцога, ожидающая политической встречи, а просто как... человек, который понимает, каково это — быть обременённой чем-то слишком тяжёлым, что нельзя отпустить.

Какое-то мгновение никто не говорил. Дейдра смотрела на Анжелику с выражением, которое я мог описать только как тихую переоценку, будто девушка Редгрейв только что поднялась на несколько ступеней в каком-то внутреннем рейтинге людей, которых Дейдра искренне уважала.

Я посмотрел на них троих. Оливия, Дейдра, Анжелика. Все они были готовы сидеть здесь и выносить уродливую, сбивчивую тяжесть моего прошлого, чтобы помочь мне её нести.

Почему они были такими добрыми?

Это ощущалось совершенно несоразмерным. Я был сломанным, непригодным к нормальной жизни человеком в заимствованной жизни, тащащим за собой окровавленный багаж мёртвого мира. Я не заслуживал такой безусловной милости. Я точно её не заработал.

Но, глядя на их лица, я понял, что спорить о том, заслуживаю я её или нет, — просто ещё одна форма бегства. Они предлагали мне нечто настоящее, и правильным было принять это.

— ...Ну, эм-м, спасибо, Анжелика, — сказал я.

Это был первый раз, когда я произнёс её имя, её личное имя, не «Редгрейв», не «леди Анжелика», и не вздрогнул.

Она тоже заметила. Я увидел это в том, как её глаза чуть расширились, как она едва заметно вдохнула. Дейдра тоже заметила, её веер замер на середине взмаха. Оливия точно заметила, потому что её взгляд метнулся между нами, пока она очень быстро не притворилась, что ни за чем не следила.

— Ладно уж, — сказал я. — На чём я остановился? Ах да. После того задания, как вы понимаете, между нами всё изменилось...

* * *

Когда Анжелика Рафа Редгрейв впервые получила весть о том, что барон Бартфорт принял приглашение её семьи и посетит поместье, чтобы объяснить, что с ней произошло, она три дня к этому готовилась.

Три дня выбирала подходящее место, советовалась со старшей горничной о правильном чайном сервизе для приёма Героя, в уединении своих покоев отрабатывала, какое именно выражение должно быть у неё на лице, когда она будет его приветствовать: собранное, но благодарное; достойное, но тёплое — точная выверенность дочери герцога, признающей долг и при этом не умаляющей саму себя.

Она даже, в приступе личного тщеславия, в котором не призналась бы даже под пытками, потратила неприлично много времени на выбор платья. Не официальные наряды, которые она носила на придворные мероприятия. Что-нибудь проще. Что-нибудь, что говорило: «Я восстанавливаюсь», — но не говорило: «Я хрупкая». Что-нибудь, что признавало произошедшее между ними, но не делало его центром разговора.

Она ожидала... Что ж, она не была до конца уверена, чего именно ожидала. Но маленькая, предательская часть её выстроила довольно конкретную фантазию.

Она представляла, как барон входит в солярий с той особой уверенностью, которую носил в себе, с лёгкой, свободной непринуждённостью человека, который встретился лицом к лицу с монстром и победил. Она представляла, как он объясняет природу древнего проклятия — «Искажения», как он его называл, — едва не разрушившего её жизнь: возможно, какого-то забытого реликта утраченной цивилизации или запечатанного зла, с которым он столкнулся во время одного из своих теперь уже легендарных одиночных походов в подземелья. Она представляла, как кивает, задаёт умные вопросы, демонстрируя, что дочь герцога — не просто дева в беде, которую спасли, а достойная женщина, способная на равных взаимодействовать с чем-то необычайным.

А потом, естественно, её бы затянуло на его орбиту. Она стала бы частью этой волнующей, сказочной жизни — легендарный Барон Подземелий и дочь герцога. Такой сюжет практически писал себя сам, из тех сказаний, о которых барды сочиняют баллады и которые её юная версия проглотила бы за один присест.

Оглядываясь назад, она понимала: это была постыдно детская фантазия. Такая грёза, которой она не позволяла себе с двенадцати лет, когда ещё верила, что её помолвка с Юлием станет началом сказки, а не медленным, удушающим маршем к ненужности.

Но то, что она получила вместо этого, сидя сейчас напротив него за чайным столом, не могло бы привидеться ей даже в самых безумных снах.

История другого мира. Человека, прожившего две жизни. Признание не в героических победах, а в жестоком, лишённом любви городе, где он убил больше людей, чем она вообще могла осмыслить, и всё это — неся с собой неутихающее горе по жене, носившей её имя.

Но за невозможной правдой о его происхождении Анжелика, слушая его, поняла нечто куда более глубокое. Барон Подземелий не был грандиозной, заслоняющей собой всё фигурой. Он не был «сильнейшим Авантюристом королевства», не был «Героем Арены» и не был никем из тех громких титулов, которые двор последнюю неделю с придыханием лепил к его имени. Он даже, как она начинала понимать, не был особенно храбр.

Он был просто... человеком. Уставшим, сломанным человеком, который всё ещё выглядел счастливым, когда пересказывал воспоминания о прошлой жизни, разделённой с его женой.

— ...И да, была куча других Гнёзд, которые могли бы нас принять, но всё это, по сути, шло с условием, что нам придётся выполнять их грязную работу всякий раз, когда они попросят. Никто из нас особо этого не хотел. К тому же Анжелике они не нравились; она говорила что-то о том, что там нет нормальных школ для наших будущих детей. Заговори о проблемах богачей, да? Так что, в общем, мы решили просто осесть в одних из Подворотен.

— Но разве ты не говорил, что Подворотни куда опаснее Гнёзд? — спросила мисс Оливия, сцепив руки и подавшись вперёд, полностью поглотившись рассказом.

Анжелика тоже была поглощена, хотя ни за что не призналась бы в этом вслух.

— В целом да, — ответил Леон с пренебрежительным взмахом руки. — Но, как и везде, были исключения. Район, где мы поселились, на самом деле был неплохим местом для жизни. Улицы Музыки, так его называли. А поскольку мы оба были опупенными первоклассными Корректировщиками, там было не так уж много того, с чем мы не могли справиться.

Он замолчал.

Анжелика увидела, как изменилось выражение его лица.

— ...Или нам так казалось.

Она каким-то образом поняла, к чему ведёт эта история. Затаённое горе в его глазах, то, как он начал всё признание с необходимости объяснить происхождение Искажений, — всё это указывало на вывод, который она уже начала складывать сама в голове.

— Произошло Искажение, верно? — тихо спросила она.

Барон поднял взгляд, выглядя довольно удивлённым её догадкой.

— Да, — сказал он, и его голос провалился во что-то пустое. — Позже это признали первым официальным случаем этого явления. Его назвали Пианистом.

Название звучало почти изящно, совершенно неподходяще для трагедии. И всё же, глядя на абсолютное опустошение, оседающее в чертах его лица, Анжелика поняла: чем бы ни был этот «Пианист», он принёс Улицам Музыки одну лишь погибель и забрал у человека, сидящего напротив неё, всё.

Он вздохнул, его терзала неуверенность, прежде чем он продолжил.

— ...И он убил триста тысяч человек. Включая мою жену.

Мисс Оливия слышно ахнула, её рука взлетела ко рту. Анжелика не могла её винить — масштаб был ошеломляющим. Триста тысяч человек. Не раненных. Мёртвых. Это было почти столько же, сколько погибло в последней полномасштабной войне Королевства с Княжеством Фаносс.

Столько жизней, унесённых одним монстром.

— Как долго длилось... — начала леди Дейдра, и голос её был непривычно неустойчивым. Она замолчала, сглотнула и попробовала снова. Даже она, со всем своим отработанным самообладанием, выглядела заметно потрясённой. — Как долго длилось Искажение? Недели? Месяцы?

— Нет, — ровно сказал барон. — Оно не продлилось и дня.

На мгновение никто, казалось, не был способен говорить. Даже фонтан звучал слишком громко.

— Вы должны понять, — продолжил он, потирая затылок с гримасой, — Подворотни были буквально набиты людьми пачками. Десятки тысяч, ютившиеся в каждом районе. Любая крупная катастрофа в таком месте по умолчанию была бы разрушительной.

— И всё же... — услышала Анжелика собственный голос, далёкий и странный для её ушей. — Подумать только, один монстр, что способен убить триста тысяч человек меньше чем за день...

Вопрос, который она на самом деле хотела задать, так и не достиг её губ: «Сделала бы я то же самое? Если бы я осталась в той форме, если бы ты меня не остановил, я бы тоже убила столько людей?»

Она не осмелилась спросить, потому что до ужаса боялась узнать ответ.

Но барон, похоже, всё равно почувствовал невысказанный вопрос, потому что его тёмные глаза повернулись к ней.

— Анжелика, — тихо сказал он, — Искажение обычно превращает человека во что-то почти неузнаваемое. Позже я узнал, что Пианист до Искажения был просто обычным человеком. Каким-то парнем, игравшим на пианино в захудалом баре. Люди, которые его знали, божились, что он никогда бы никому сознательно не навредил. Чем бы ни стала та тварь, это был уже не он. И чем бы ни был тот монстр на арене, это тоже была не ты.

Анжелика прикусила нижнюю губу. Слова барона должны были утешить её, но она не была до конца убеждена. Чем бы ни была та тварь или во что бы она ни превратилась, это не ощущалось чем-то полностью отдельным от неё. У неё остались фрагменты воспоминаний. Она могла понять, что происходило у неё в голове в тот момент, и как...

Как это казалось таким правильным.

— Ты не веришь в это, потому что помнишь, насколько хорошо ощущалось выражение подавленных эмоций, — сказал барон, и его голос рассёк её мысли, заставив её действительно вздрогнуть. — Как наконец отпустить всё, что тебя сдерживало, и как просто закричать на мир было самым освобождающим чувством в твоей жизни.

— Да... — прошептала Анжелика, широко раскрытыми глазами глядя на него. — Как... как ты это знаешь?

Барон тяжело вздохнул, с тихим раздражением проведя рукой по волосам:

— ...Потому что, кажется, намного позже я пережил что-то похожее.

Стол снова застыл. Анжелика смотрела на него, и весь вес того, что он только что невпопад признал, обрушился на неё. Он переживал Искажение? Этот человек, который вытащил её с края, сам перешёл точно такой же порог?

— Ох, да ради всего святого... — наконец пробормотала леди Дейдра, опуская лицо в ладони и массируя виски. Это был, пожалуй, самый неаристократичный жест, какой Анжелика когда-либо видела у наследницы Роузблейд. — Леон, есть этому вообще конец? Что ты скажешь нам дальше? Что лично встречался с первой Святой?

— Я не хотел вот так вываливать на вас всё подряд, — слабо предложил барон, морщась от раздражения Дейдры. — Просто... она спросила, откуда я знаю.

Леди Дейдра вздохнула, и Анжелика увидела потрёпанные края её самообладания.

— Нет, — сказала она спустя мгновение, опуская руки от лица. — Прости, это было несправедливо. Мне не следовало срываться. Я лишь прошу, чтобы ты делал хотя бы небольшие паузы между крупными откровениями, чтобы мы все могли вдохнуть.

Барон лишь беспомощно пожал плечами.

— Твоя правда. Прости, постараюсь вываливать жизнеразрушающие откровения пореже.

— Я совсем не это имела в виду.

— Ага, ну. В своё оправдание скажу: я это не репетировал.

Он опустил взгляд на стол, и слабый юмор исчез с его лица почти так же быстро, как появился.

— Ну, в общем, после того как Анжелика — моя жена — умерла, — начал он, и его голос опустился в тон, которого Анжелика раньше от него не слышала, — я воспринял это плохо. И это ещё... мягко сказано.

Он взял чашку и будто осознав, что она пуста, поставил её обратно на стол.

— Тридцать с лишним лет выживания в том месте, и ровно тогда, когда я наконец нашёл единственного человека, который сделал, по ощущениям, Город чем-то отличным от бойни, он забрал её у меня. У меня буквально ничего не осталось. И впервые в жизни я не хотел продолжать жить.

Анжелика увидела, как рука мисс Оливии инстинктивно потянулась к нему через стол и остановилась на полпути. Она зависла там на мгновение, в миге неуверенности, прежде чем девушка убрала её обратно на колени. Потребность утешить его была мучительно очевидной, но так же очевиден был страх переступить границу.

— Но вместо того чтобы сдаться, — продолжил барон, и челюсть его напряглась, — я разозлился. Сильнее, чем когда-либо в жизни. И решил, что если Город собирается забрать у меня всё, то и я заберу у него всё.

Никто его не перебил. Анжелика сомневалась, что кто-то из них вообще знал как.

— Я сорвался с цепи. Я охотился на каждого человека и каждую организацию, которых считал ответственными за случившееся с Пианистом. Мне было плевать на сопутствующий ущерб. Плевать, кто встанет у меня на пути. Мне было плевать даже на то, действительно ли люди, которых я убивал, были виновны. Если они были частью чего-то хотя бы отдалённо плохого, если я мог убедить себя, что они это заслужили, — этого было достаточно.

Его губы скривились.

— Я оставил за собой гору трупов, говоря себе, что мщу за неё. Что наконец несу справедливость, которой Город всегда лишал своих горожан. Но правда в том, что, наверное, я просто использовал её смерть как оправдание для того, чего какая-то часть меня хотела годами. Сделать миру больно в ответ, отплатить ему за то, что он у меня отнял.

Никто, казалось, не знал, что на это сказать. Даже леди Дейдра, которая встречала каждое предыдущее откровение какой-то смесью анализа и комментария, выглядела так, словно у неё наконец закончились слова.

Барон долго выдохнул и провёл рукой по волосам. Какое-то время он просто смотрел на стол. Затем его взгляд скользнул мимо них, к стеклянным стенам солярия.

В какой-то момент золотой послеполуденный свет начал тускнеть, переходя в янтарь раннего вечера. По полу солярия вытянулись длинные тени, а цветы жасмина начали закрываться на ночь.

— ...Так, — сказал он, внезапно звуча устало. — Ладно. Мне пора закругляться. И нет, Ливия, я не придумываю отговорки, чтобы не говорить об этом; у нас буквально заканчивается дневной свет, и я уверен, что нас скоро позовут на какой-нибудь ужин.

Мисс Оливия закрыла рот, хотя её взгляд ясно давал понять: возражение всего лишь отложено, а не снято.

Барон, похоже, тоже это понял, потому что поднял одну руку, уступая.

— Знаю, знаю. Мы можем вернуться к остальному позже, — продолжил он. — Но эта часть очень важна, так что постарайтесь не отставать. Краткая версия такая: мой поход мести в итоге привёл меня в место под названием Библиотека.

Он сделал паузу, а затем поморщился.

— Это была не обычная библиотека. Это было колоссальное, возвышающееся дерево, — сказал он, потирая висок, словно одно воспоминание о нём вызывало головную боль. — Гигантская структура с ветвями, уходящими в облака, окружённая густым туманом, защищавшим её от непрошеных гостей. Там целые этажи были заполнены бесконечными полками и бесчисленными книгами. Одни содержали знания, которыми никто не должен был обладать. Другие буквально содержали всю историю чужой жизни.

— Это звучит... — осторожно начала мисс Оливия. — Впечатляюще?

— Ещё как, — ответил барон. — А ещё это была ловушка. Библиотека приглашала людей, предлагая им книги, содержащие ровно то, чего они желали больше всего. Ответы, знания, секреты... Потом испытывала их, что являлось попросту красивым названием для попытки их убить. Если они переживали испытание — они уходили со своей наградой. Если проигрывали — умирали, и Библиотека превращала их в книги. Иногда они даже использовали книги близких людей как приманку, чтобы заманить других в Библиотеку.

Мисс Оливия побледнела, одна её рука поднялась ко рту.

— Это, — медленно сказала леди Дейдра, — крайне щедрое толкование слова «библиотека».

— Ага, — сухо согласился барон. — У Города был талант вежливо называть зверства. В общем, у меня были основания полагать, что это место связано с происхождением Искажений. Поэтому я скрыл личность, пробрался внутрь и начал на них работать.

Анжелика уставилась на него, потому что после описания места, которое убивало людей и расставляло их жизни на полки в виде книг, он каким-то образом перешёл к «я начал там работать», словно это был разумный следующий шаг.

— Ты... работал на них.

— Притворялся, что работаю, — поправил он. — Я играл роль чего-то вроде полезного слуги, отброса, которому больше некуда идти и которому незачем волноваться о том, что будет дальше. Это было достаточно близко к правде, так что ложь стряпалась убедительно.

Его губы дрогнули в кривой, самоуничижительной улыбке.

— Я, скажу вам, хорошо носил эту маску. Полезный дурак с шуткой-прибауткой на любой случай. Вроде как сейчас, собственно.

Никто не рассмеялся.

Он коротко пожал плечами, словно и не ожидал этого.

— Суть в том, что я им лгал. Улыбался, носил книги, пил с ними, слушал их проблемы... И всё это время тихо копал в поисках правды об Искажениях. Я ровно также помогал им убивать гостей, ответивших на приглашения Библиотеки. Я даже...

Он остановился и сделал рваный вдох.

Когда он заговорил снова, его голос впервые надломился.

— Я даже убил своего лучшего друга. Оливьер. Он пришёл в Библиотеку, чтобы положить конец её зверствам, чтобы остановить меня. Так что я сразился с ним и убил его, потому что месть была для меня важнее, чем он. Потому что если бы я позволил ему остановить меня, то никогда не подобрался бы достаточно близко, чтобы убить человека, которого винил во всём. Вот к чему всё свелось. Я могу сколько угодно прикрывать это стратегией или необходимостью, но правда была такой.

Тишина вокруг стола стала оглушительной.

Из всех ужасных вещей, в которых барон признался за этот день, это было первым, что ударило по Анжелике не как трагедия, а как грех в самой чистой форме.

Убивать, чтобы выжить в жестоком мире, — одно. Ужасно, да, но понятно. Сорваться с цепи после смерти жены — другое. Неправильно, безусловно, но в этом было нечто страшно человеческое.

Но это было другое, в полном смысле другое.

Он только что признался в убийстве лучшего друга. Друга, который, по его собственному признанию, пришёл в Библиотеку, чтобы остановить те самые ужасы, которым барон помогал продолжаться. И он убил его, потому что тот стоял между ним и его местью.

Это было, пожалуй, самым обвиняющим из всего, что он сказал за весь день. Тем признанием, которое срывало прочь каждое оправдание, каждое смягчающее обстоятельство, оставляя только эгоистичную жестокость самого поступка. Ударить, не сдерживаясь, верного товарища, который лишь пытался вмешаться, было, по сути, глубочайшим предательством доверия. Ровно таким преступлением, за которое её отец приказал бы казнить человека.

По другую сторону стола барон не поднимал головы. Возможно, ему и не нужно было. Возможно, он уже точно знал, что они должны были думать. Его плечи были неподвижны, его лицо было опущено, а выражение — скрыто за тёмными волосами.

Впервые Анжелика не смогла сразу найтись с ответом. Не смогла легко подарить ему милость.

— Ты... ты сделал её? — спросила сбоку мисс Оливия маленьким голоском. — Свою месть...?

Анжелика почти слышала вопрос, которого та не задала.

«Стоило ли оно того?»

Барон лишь пусто рассмеялся.

— Казалось бы, да? — сказал он. — После всей этой лжи. Всей этой самодовольной, жалобной ярости. Казалось бы, я хотя бы смог сделать единственное, ради чего себя разрушил.

Его пальцы один раз сжались на краю стола, затем застыли.

— Но всё стало сложнее.

Он откинулся назад, глядя в пустоту.

— Понимаете, Библиотека была не просто каким-то злодейским логовом или злым подземельем. У неё была цель. Её создательница, Анжела, была... не совсем человеком. Она всё ещё чувствовала так, как чувствуют люди, но её создал человек, создавший Корпорацию L, одно из Крыльев.

— Создал? — мягко спросила мисс Оливия, нахмурившись. — Как... голема? Или гомункула?

— Что-то вроде, — сказал барон. — Нормально тут не перевести. Суть в том, что она была жива. И больше всего на свете она хотела стать полностью человеком. Библиотека была её попыткой найти ответ на этот вопрос.

Анжелика попыталась — и не смогла — собрать эти страницы во что-то осмысленное. Искусственная женщина, которая хотела стать человеком, превращая людей в книги. Это звучало невозможно для суждения и оттого каким-то образом ещё хуже.

— Я знаю, это звучит безумно. Поймите, я многое опускаю, — сказал Леон, возможно заметив её выражение. — В общем, я пробрался в Библиотеку, собираясь уничтожить это место и убить ту, кто всем этим заправлял. Но вместо того чтобы сделать это сразу, я решил остаться. Играл роль её союзника. Её доверенного лица.

— Одна причина была практической. Сначала я не мог до неё добраться. Как создательница, она обладала абсолютным контролем над Библиотекой. Внутри того места невозможно было причинить ей какой-либо вред. Она даже могла возвращать мёртвых к жизни, в определённом смысле. Она была практически богом, так что мне пришлось ждать шанса.

Он замолчал, и тишина натянулась над столом.

— Но правда была уродливее.

Он опустил взгляд на свои пустые руки, его тон стал ровным и совершенно лишённым интонации.

— Если бы я просто нашёл способ убить её, всё закончилось бы слишком быстро. Я хотел, чтобы сперва она преуспела. Хотел, чтобы она подошла близко, к самому краю всего, ради чего страдала, а потом хотел вырвать это у неё. Хотел, чтобы она почувствовала то, что чувствовал я, когда умерла Анжелика, чтобы увидела, как надежда уходит из её глаз так же, как ушла из моих.

— Это... — начала Дейдра и остановилась. Впервые наследница Роузблейд, похоже, действительно не знала, что сказать. — Это уродливое признание, Леон.

— Ага, — ответил он пустым взглядом. — Так и есть.

Анжелика смотрела на него, ожидая всплеска отвращения к чистой злобе его плана. И всё же, глядя на пустую усталость в его глазах, она почувствовала лишь пугающе знакомое узнавание. Разве она не испытывала нечто страшно похожее к Лафан, когда та фактически вырвала Юлия у неё из рук?

— Но затем, — продолжил барон, теперь тише, — пока я неделями проводил время в Библиотеке, работая рядом с Анжелой и другими, становилось всё труднее просто продолжать ненавидеть её, как раньше.

Он потёр челюсть, его взгляд скользнул к фонтану.

— Она оказалась не такой, как я ожидал. Колючей, упрямой и абсолютно безнадёжной в общении с людьми... но не злой. Она управляла Библиотекой как капризный ребёнок кукольным домиком — с кучей криков и истерик, но она также старалась. Искренне старалась понять, что значит быть человеком, хотя никто по-настоящему никогда не учил её как.

На мгновение выражение на его лице смягчилось.

— И я, ну, начал думать... Может, если она, такая же, как я — та, кто делал ужасные вещи потому, что сначала ужасные вещи коснулись её — может, она может научиться жить иначе, измениться... может, просто может быть, и я тоже смогу измениться?

Затем он напрягся, крепко зажмурил глаза, и его лицо сложилось от вины и боли.

— Но в итоге я оказался слишком большим трусом, чтобы сделать этот шаг. Я зашёл слишком далеко, слишком многим пожертвовал ради мести. Всю свою жизнь я определял себя через то, что у меня отняли. Через злость и горе. Если я отпущу эту месть сейчас, после того как использовал её для оправдания всего, что сделал... что от меня останется?

Анжелика слишком хорошо знала эту беспомощную ярость, рождённую отчаянием. Страшное облегчение от капитуляции перед этой яростью. То, как эта эмоция заставляла разрушение ощущаться не выбором, а ответом.

— Тогда ты пережил Искажение, — выдохнула она.

Барон скованно кивнул ей.

— Я помню это чувство. Момент, когда самая глубокая, самая тёмная часть тебя поднимается на поверхность и показывает, кто ты на самом деле. Что ярость и жестокость — вовсе не отклонения. Они есть правда, которую ты прятал от всех остальных. И, как и ты, я этому поверил.

Пальцы Анжелики сжались на коленях. Она ненавидела, что понимает его. И ещё сильнее ненавидела то, что какая-то раненая часть её всё ещё помнила, насколько убедительным может быть этот голос.

— Но в итоге я проиграл. И знаете, что сделала Анжела, победив меня? — тихо спросил он. — Она простила меня.

— Она простила меня, потому что узнала боль, которая мной двигала. Поняла её, потому что сама переживала то же самое в прошлом. И вместо того чтобы ответить жестокостью на мою жестокость, она просто... отпустила.

На последнем слове его голос чуть треснул. Он прочистил горло и продолжил:

— И потому что она так поступила, потому что отказалась быть монстром, которым она была нужна мне, я не смог быть тем монстром, которым решил стать. Она поднесла мне зеркало, и я увидел, во что превратился. И возненавидел это. Возненавидел увиденное сильнее, чем когда-либо ненавидел что-либо в Городе.

Он открыл глаза, выглядя измученным.

— Поэтому я тоже простил её. Не потому, что это всё исправило, и не потому, что кто-то из нас этого заслуживал, а потому что понял: держаться за эту ненависть убивало меня быстрее, чем что-либо в Городе.

Он потёр затылок, выглядя почти смущённым от голых эмоций собственных слов.

— После этого Анжела решила отменить то, что сделала. Она собиралась пожертвовать собой, чтобы превратить все книги обратно в людей. Обратить всю Библиотеку вспять, стереть себя и вернуть всех, кого забрала.

— Она... она собиралась их спасти? — прошептала мисс Оливия. — Пожертвовав собой?

— Ага, — сказал барон с усталой, кривой улыбкой. — Оказалось, в «бесчеловечном монстре» было больше человечности, чем в большинстве настоящих людей, которых я встречал. Она была готова умереть, чтобы люди, которых она превратила в книги, снова смогли жить.

Он сделал паузу, затем неловко почесал щёку:

— Но я её остановил.

Брови мисс Оливии сошлись, тревога вытеснила растерянность.

— Ты... остановил её, чтобы она не спасла их?

— Я остановил её, чтобы она не убила себя, — довольно поспешно поправил барон. — А после того, как я вытащил её оттуда, она подтвердила, что книги всё равно сами вернутся людьми. Просто случайно, без её контроля. Это было более или менее азартной ставкой, но на этот раз удача оказалась на моей стороне.

Барон вздохнул и посмотрел на них троих. На трёх девушек, которые сидели, пока он обнажал самые уродливые части своей души, и которые не отвернулись.

— Ну и вобщем-то... это всё, — наконец сказал он, его голос стал грубым от внезапного изнеможения. — Ясное дело, там ещё очень много всего, но я рассказал все важные части.

Затем он посмотрел на Дейдру, и что-то в его выражении ожесточилось.

— Дейдра, раньше ты назвала меня человеком, который выжил в ужасном мире, делая ужасные вещи. Но это была не вся картина. Я не могу позволить тебе вставать на мою защиту с версией истории, из которой вырезали все худшие части.

Его руки свободно легли на стол.

— Я делал ужасные вещи, потому что хотел их делать. Я не хороший человек. Никогда не был хорошим человеком. Лучшее, что я могу о себе сказать, — в конце концов я перестал быть худшей версией себя, и даже для этого сначала понадобилось, чтобы кто-то другой меня простил.

Дальше последовал усталый, беспомощный жест.

— Так что... делайте с этим что хотите, наверное.

Веер леди Дейдры оставался плотно закрытым на её коленях, её бирюзовые глаза были нечитаемы, пока она смотрела на него. Рядом с ней мисс Оливия сидела очень неподвижно, сжимая салфетку так, словно только она удерживала её от того, чтобы протянуть руки через стол.

Анжелика смотрела на человека, сидящего напротив. Человека, который только что обнажил перед ними свои самые тёмные грехи, не предлагая оправданий и не прося отпущения.

При обычных обстоятельствах она бы осудила его. Её вырастили с верой в порядок, справедливость и ответственность. Правильное было правильным. Неправильное — неправильным. Человек, использовавший горе как разрешение пролить так много крови — порочных, невинных и праведных, — не был тем, кого следовало жалеть. Так её учили.

Но всё, о чём она могла думать, — горящий собор в её собственном разуме. Она помнила расплавленное золото, удушающую ярость и опьяняющее, ядовитое желание сжечь всё и всех, кто когда-либо смотрел на неё сверху вниз.

Он спас её не просто от проклятия. Он спас её потому, что точно знал, каково это — стоять на краю этой бездны и принять падение за свободу.

Впервые в её жизни вынести приговор было так непросто.