Интуиция (джен)

— Здравствуйте, мисс Пендергаст, — сказала я.

Мисс Пендергаст была женщиной почти скелетной худобы, с седеющими волосами, туго стянутыми в пучок. Чёрный деловой костюм выглядел дорогим — гораздо дороже того, что ей могла бы обеспечить якобы благотворительная организация вроде Молодёжной гвардии. Возможно, она сама была состоятельной, но в этих кругах моднее другие благотворительные организации. Фотографии травмированных домашних животных и детей с грустными глазами там воспринимали куда охотнее.

Формально Молодёжная гвардия считалась благотворительной организацией. Деньги ей обычно жертвовали представители нижней части среднего класса, причём среди них было особенно много сторонников закона и порядка. Люди перечисляли деньги, и две трети из них верили, что помогают непосредственно Стражам. Я постоянно видела наклейки на бамперах, хвастливо сообщавшие, что водитель пожертвовал Молодёжной гвардии. Машины неизменно оказывались развалюхами.

Финансы Молодёжной гвардии вызывали у меня подозрения. Штаты раздуты: тридцать тысяч человек, чтобы защищать интересы нескольких сотен подростков? Они не только получали пожертвования, но и зарабатывали на штрафах СКП. Пока я ничего не могла с этим сделать, зато могла попытаться разобраться с этой женщиной. В конце концов, она пыталась меня угробить: представить публике посреди войны банд, а потом вытолкнуть в самую гущу.

Внешностью мисс Пендергаст немного напоминала Блэквелл. Лицо у неё было поджатое, суровое. Сквозь круглые очки она смотрела на меня свысока.

— Да? — спросила она. — Я очень занята, девочка. Если у тебя нет ничего важного, у меня есть другие дела.

Сотрудники Молодёжной гвардии должны были защищать интересы вверенных им подростков. То, что я ни разу её не видела, наводило на мысль, что мои интересы её вообще не занимают. Она даже с папой не встречалась, что, похоже, подтверждало подозрение.

Я уловила едва заметную заминку дыхания в тот миг, когда она меня увидела, лёгкое напряжение в позе и то, как чуть побледнели щёки, прежде чем она взяла себя в руки.

Она знала, кто я, и не хотела иметь со мной ничего общего. Ненавидит паралюдей вообще или её тревожит именно мой класс сил? Я изучила её послужной список: похоже, вполне компетентна, хотя на работе её отмечали как холодную и безличную.

Многие испытывали врождённое отвращение к Властелинам. Должно быть, она считала, что социальный Умник — примерно то же самое.

Будь она способна сочувствовать, я сыграла бы юную, невинную, испуганную девочку из Стражей. Но этой женщине было плевать, жива я или мертва. Я была для неё зарплатой, только неудобной. Скорее она попытается ограничить мои занятия, чтобы «защитить» остальных от моих ужасных сил. Славе можно бегать и направо и налево воздействовать на эмоции, а вот я опасна.

Нет, меня это нисколько не задевало. Совершенно.

Ради помощи мне её никогда ни на что не уговоришь. На самом деле она собиралась сделать всё, чтобы испортить мне жизнь: считала меня опасностью для себя, общества и других детей — именно в таком порядке. Чем дольше я за ней наблюдала, тем яснее это становилось.

Она была полна предубеждений.

— Я Озарение, — сказала я. — Новенькая из Стражей? Та, чьи интересы вы должны представлять? Почему я до сих пор не смогла с вами поговорить?

— Мне нечего тебе сказать, — скованно ответила она.

Она отступила, но заставила себя остановиться. Не хотела доставить мне удовольствие, показав, что боится. Ей важно было продемонстрировать превосходство. Подозреваю, нравилось помыкать директорами СКП и героями: это давало извращённое удовольствие и подтверждало значимость её существования. Она любила травить тех, кто слабее. И хотя, наверное, в моих интересах было бы обращаться с ней лучше, я едва удерживалась, чтобы не сорваться.

— Наверняка есть правило, по которому я имею право встретиться со своим представителем, — сказала я. — Например, если у меня жалоба?

Она выходила из административного отдела, скорее всего пытаясь подать какие-то бумаги. Добивалась, чтобы меня побыстрее представили публике? С её точки зрения, чем скорее я окажусь вне команды, тем лучше.

— У тебя есть жалоба?

— Да. Я не смогла встретиться со своим представителем, — сказала я. — Наверняка это где-нибудь да нарушает мои права. Даже членам банд дают изложить свою позицию.

— Ты не под судом, — сказала она, едва заметно скривив губы.

Подразумевавшееся «пока» мне не понравилось. Добиться справедливого суда Властелинам было почти невозможно. Прокуроры вдалбливали присяжным, на что те способны. Легко убедить: пусть кейп и не совершал именно этого преступления, обществу лучше запереть его, потому что рано или поздно он сделает что-нибудь ужасное. Слишком многие присяжные поддавались такому предубеждению. В конце концов, СМИ давно продвигали эту картину.

Каждое дело Властелина становилось громким, и я не слышала ни одного выпуска новостей, где ему сочувствовали бы без всяких оговорок. Даже к самым невинным непременно что-нибудь приписывали.

— Зачем вы на этой работе, если не любите детей?

Она думала, никто не знает, хотя любому хоть немного наблюдательному всё было очевидно. Если заставить её поверить, что сила позволяет мне, по сути, читать мысли, это на неё надавит. С её ужасом перед Властелинами тревога и ненависть легко вынудят почти к чему угодно.

Нажимать на больные точки не так уж интересно, когда кнопки размером с обеденные тарелки.

— Я защищаю детей, — скованно сказала она. — От СКП и от них самих. Им нужны дисциплина и руководство... паралюдям больше, чем кому-либо.

— То есть вы защищаете детей... от детей, которых должны защищать?

— Я делаю то, что лучше для всех, — сказала она, глядя на меня сверху вниз. — А ты можешь сказать то же самое? Подростки эгоистичны и склонны считать, будто всё знают. Дети-паралюди ещё хуже: думают, что особенные.

— Мы и есть особенные. У нас обязанности и потребности, которых нет ни у одного другого подростка. Поэтому у нас должны быть представители, которым действительно важно, что с нами происходит. Но вас это не заботит.

— Моя работа — требовать отчёта от СКП, а не потакать прихотям тех, у кого мозг едва дорос до способности мыслить логически.

— Казалось бы, если мы настолько... неполноценные, нам нужно больше помощи, а не меньше.

— Вас нужно обуздывать, — сказала она. — Контролировать.

— У Молодёжной гвардии ведь немало власти над Стражами? — сказала я. — Для СКП штраф в десять тысяч долларов — ничто, а Стражу он, должно быть, кажется всеми деньгами мира. Сокращать рабочие часы до минимума, иметь право вето даже на такие побочные стороны нашей жизни, как школьные танцы... Наверное, от такой власти над сопливыми подростками голова кружится. У вас доступ к нашим делам и возможность разрушить нам жизнь, если не исполняем ваши прихоти. Немало власти для человека, у которого нет ни настоящей квалификации, ни ответственности перед кем-либо.

— Без последствий никто не станет слушаться.

— Детей легко запугать. Некоторые семьи так бедны, что зарплаты Стражей нужны им, чтобы платить за дом. Пару раз намекнуть, что из-за бедности их могут забрать у родителей... и они сделают всё, что скажете.

Она ненавидела детей, а подростков ещё сильнее.

— Беспочвенные обвинения — признак незрелости. Недоразвитый мозг воображает, что всё знает, что его идеи совершенно новы, хотя те, кто лучше тебя, давно их обдумали и отвергли по причинам, которые ты слишком... ребячлива, чтобы понять.

— Мы не дети, но вы упорно обращаетесь с нами как с детьми. Остальные Стражи говорят, что вы ни слова им не сказали, разговаривали только с родителями и сотрудниками СКП. Вы не отвечали на их вопросы и вели себя так, будто им нечего добавить к обсуждению решений, которые повлияют на всю их дальнейшую жизнь.

— Мне нечего тебе сказать, — сказала она. — Я не позволю так на себя нападать.

Она обошла меня и пошла по коридору. Судя по расписанию, которое мне удалось уговорить одного сотрудника показать, ей нужно было в противоположную сторону. Внешне она держалась ровно, но была встревожена. Неужели сказанного мной хватило, чтобы так её выбить? Боялась, что я узнаю что-то, чего никому знать не следует?

— Уверена, вам нечего скрывать, — сказала я. — Значит, предприимчивый Умник ничего не найдёт, если начнёт кое-что... совершенно законно вынюхивать.

Она остановилась и обернулась.

— Я добьюсь, чтобы тебя посадили, — злобно сказала она. — Применение силы парачеловека к гражданскому лицу, шантаж, террористические угрозы.

— А вы гражданское лицо? — спросила я. — И разве в делах о шантаже обычно не приходится раскрывать, чем именно шантажировали? Конечно, можно соврать и приписать мне слова, которых я не говорила, но... для вас это может плохо закончиться. Я очень нужна СКП, а вы... просто мелкая сошка и мелочный диктатор. Насколько трудно мне будет собрать десятки жалоб на вас от Стражей и их семей?

Она сжала кулаки.

— Хотя, наверное, неудивительно, что вы такая, если работаете в настолько коррумпированной организации.

Она напряглась.

— Молодёжная гвардия выполняет важную задачу! — сказала она. — Мы защищаем родителей от злоупотреблений СКП!

— Ваша организация появилась благодаря отмене закона Кугана, — сказала я. — Закона, который не давал родителям украсть все заработки ребёнка-звезды до его восемнадцатилетия. По сути, вы дали родителям возможность опустошать трастовые фонды Стражей, потому что бедным Стражем можно управлять. Разве вы только что не сказали, что нас нужно контролировать?

— Мы защитили права родителей на их детей. Думаешь, СКП до тебя есть дело? Они бы приковали тебя в каком-нибудь подвале собирать свои безделушки, как на азиатской потогонной фабрике.

— Ах... безделушки. Вот что вас больше всего пугает. Штрафуйте сколько угодно: через год-два у меня будет столько денег, что потеря всего трастового фонда вообще не потревожит. Сократите работу до пары часов в неделю — уйду в корпорацию. И можете не сомневаться, «Дженерал Электрик» не боится ни вас, ни ваших адвокатов. Они увезут меня в другой штат, дадут частных преподавателей, и вы снова увидите меня лишь тогда, когда я публично объявлю, что Молодёжная гвардия пыталась помешать излечению рака. У меня будут годы, чтобы разобраться, зачем благотворительной организации для нескольких сотен подростков по пятьдесят сотрудников на каждого подопечного.

Теперь она дрожала от злости, а я продолжала.

— Я особенная, и вас это задевает. Ведь вы никогда в жизни не были особенной, верно? Ни обручального кольца, ни мужа; всегда смотрели, как другим девушкам достаётся тот, кто на самом деле интересовал вас. И достижений, в общем-то, никаких. Посредственная, несбывшаяся жизнь и понимание, что лучше уже никогда, никогда не будет. Я подросток и буду богатой. Не самая красивая, но у меня, наверное, будут парни, мужья и дети... Известность делает гораздо привлекательнее. Я буду общаться со сливками общества, а вы... вы будете только стареть, и одиночество будет расти. Никто никогда вас не полюбит. Я не всегда буду подростком, а вы всегда останетесь посредственностью.

Она уже была на грани. Нужно лишь надавить чуть сильнее.

— Но на самом деле больше всего вас тревожит возможность, что я уже вложила вам в голову мысль, которая превратит вас в подобие бомбы Симург.

Она побелела.

— Может, я уже заставила вас забыть, о чём мы говорили, — сказала я. — А сегодня ночью вы задушите свою... кошку, да?

— Единственное существо, которое вы по-настоящему любите. Вы никогда не забудете ощущение рук на этой маленькой шее. Знаете, напоминает куриные косточки. Увидеть на её маленькой мордочке выражение обманутого доверия... Представляю, почти так же тяжело, как оказаться под арестом за ваши небольшие... побочные занятия.

Лицо взорвалось болью, а через мгновение я уже лежала на полу под взрослой женщиной. Ещё через миг мир вокруг исчез: нас обеих залили удерживающей пеной, и всё потемнело, кроме её лица, злобно скалившегося надо мной. Хорошо, что между нами оставалось достаточно места и укусить она не могла. Ни одна из нас не могла двигаться.

— Ну вот, теперь у нас есть немного времени поговорить, — сказала я и улыбнулась, хотя левым глазом уже ничего не видела.

Зная процедуры СКП, я могла рассчитывать как минимум на двадцать минут до освобождения.

* * *

— Ты должна была быть благоразумной, — сказала директор. — И первое, что решила сделать, — спровоцировать представительницу Молодёжной гвардии, чтобы она тебя ударила?

Левый глаз видел размыто, а передо мной словно сидели сразу две директрисы. Щека, верхняя губа и бок носа онемели. Перед глазами плавали пятна, попытка пошевелить глазами причиняла боль.

— Она ненавидит паралюдей, — сказала я. — Не как вы, кто с полным основанием относится к ним с подозрением. Ваша работа — обуздывать нас, так что логично нанять человека, который видел худшее, на что мы способны. А она должна защищать наши интересы. И если она испытывает к нам явную неприязнь...

— Сейчас мы изучаем её домашний компьютер, — сказала она. — Уже обнаружили кое-что... тревожное.

— Ну, сама не знаю, но слышала, это можно сказать о компьютере любого взрослого.

Посмотрела она недружелюбно.

— Простите. Дурное влияние Денниса. Как бы то ни было, я выиграла нам недели три, прежде чем придётся показывать меня миру.

Она посмотрела на меня и жестом велела продолжать.

— Сотрудники Молодёжной гвардии любят совать нос в чужие дела, но храбростью не отличаются. Броктон-Бей и в лучшие времена не самое желанное место службы, а с войной банд им придётся спорить, кого заставят сюда ехать. Если повезёт, к их приезду война закончится и с моим представлением не будет проблем.

— Нам не везёт, — сказала она.

Посмотрела на меня.

— Применять силы к сотрудникам СКП недопустимо, — сказала она.

— Но я и не применяла, — ответила я. — Она не сотрудница СКП.

— Игра слов, — сказала она.

— Ну, бывают случаи, когда мне стоит применить способности к коллегам. Подозреваю, агент Стивенс работает на банду.

Она напряглась.

— Что?

— Во многом это догадки, но позвольте изложить доказательства.

Следующие десять минут я излагала свои доводы. Папку с материалами я подготовила ещё до встречи с мисс Пендергаст. Когда закончила, губы директора были плотно сжаты.

— Когда ты пришла к этим выводам?

— Вчера, — сказала я. — Работала над этим пару дней, но решила: вам понадобится как можно больше подтверждений, прежде чем сможете действовать.

— Это не Уинслоу, — сказала она. — Нам нужны доказательства, но о твоих подозрениях я хочу знать как можно раньше. И сообщать их прошу только мне лично. Меньше всего нам нужно выяснить, что компьютерные системы взломаны или кто-то из уборщиков работает не на нас.

Я кивнула.

Возможность, что на кого-то другого работает один из её помощников, она даже не упомянула.

— И не думай, что я забыла подобрать тебе наказание за откровенные провокации в адрес Амелии Пендергаст. Осмотревшие тебя медики опасаются перелома скулы. Возможно, понадобится операция. Как ты собиралась объяснить это одноклассникам?

— Меня ограбили по дороге в школу, — сразу ответила я.

— Мы отправим тебя к Панацее. Слава будет там.

Я напряглась.

Дин на меня донёс?

— Некоторых Стражей обеспокоили слухи о вашей ссоре.

Судя по тому, что я могла разглядеть, Дин был ни при чём, пусть зрение и подводило. Значит, директору рассказал кто-то другой — или, скорее, Мисс Ополчение. Кто? Нужно будет поговорить. Меньше всего мне требовалось, чтобы доброхоты, сующие нос не в своё дело, создали ещё больше проблем.

— Может, лучше... — начала я.

Они собирались раскрыть Славе мою личность? Нет... придумают прикрытие.

— Считай это наказанием, — сказала она. — Помирись с ней. Я не говорю, что нужно подружиться или даже находиться рядом. Просто сделай так, чтобы её достаточно устраивала ситуация и она не жаловалась друзьям постоянно. Меньше всего тебе нужно такое внимание.

— Я могла бы сделать это по телефону.

— Но не сделала, — сказала она. — Я готова позволить тебе самой разбираться со своими подростковыми личными проблемами, пока они не затрагивают команду и не ставят под угрозу тайные личности. Не справишься — придётся вмешаться.

Я смотрела на неё.

Она наклонилась вперёд.

— Или, может, мне придётся... как ты выразилась? Обуздать тебя?

— Да, мэм, — сказала я.

Маленькое оскорбление в её адрес было рассчитано на то, чтобы она решила, будто я ею не манипулирую. Зачем социальному Умнику оскорблять начальницу прямо у неё на глазах? Правда, расплачиваться всё равно придётся. Сейчас лучше всего быть пассивной, смирной и очень, очень послушной.

Я могла бы изобразить раскаяние, но вот это вызвало бы у неё сильные подозрения.

Я рассчитывала на синяк под глазом, а не на сломанную скулу. Наказанием оказалось лечение и попытка убедить занозу в заднице перестать быть занозой в заднице. А ещё три недели я не буду мишенью для убийцы, и Пендергаст обвиняют в нападении на несовершеннолетнюю и нанесении побоев. Скорее всего, ради отказа от суда обвинения смягчат, но за то, что нашли в компьютере, ей всё равно предъявят обвинение. Впрочем, работать с детьми она вряд ли будет снова.

В целом я сочла бы это победой, если бы не чувство, будто глаз вот-вот вывалится и повиснет у меня на лице.

Вообще-то больше всего я боялась, что скажет инструктор по боевой подготовке: меня избила костлявая женщина больше чем втрое старше. Круги я буду наматывать ещё долго, и по блеску в глазах директора было видно: она это знает.