Бог тумана (гет)

Ронан

Первый раз я открыл глаза ровно без десяти семь. Сработал внутренний будильник — въевшаяся в подкорку привычка со времен ранних смен на верфях Слайго, когда дизели на пирсе начинали реветь еще до рассвета.

Секунды три ушло на то, чтобы сообразить, где я. Не скошенный дощатый потолок моей съемной мансарды на холме Шэндон. Не вой ветра в водосточных желобах под крышей. Белая штукатурка с тонким лепным карнизом. Запах лаванды, полированного дуба и сухого тепла. Широкий, непривычно мягкий диван.

«Я у Мэй. В ее квартире».

Мысль ударила по вискам не тревогой, а какой-то ошарашивающей, густой волной. В своей берлоге в Слайго и тут, в мансарде под колокольней Святой Анны я всегда подрывался ни свет ни заря — даже в выходные, даже когда не было срочных нарядов. Не от бодрости. От ощущения одиночества. Когда живешь один несколько лет кряду, утреннее безмолвие в четырех стенах начинает давить на голову. Ты вскакиваешь, щелкаешь чайником, врубаешь терминал, хватаешься за инструмент — делаешь хоть что-нибудь, лишь бы заглушить эту пустоту и не оставаться наедине со своими мыслями.

А здесь... здесь не нужно было никуда бежать. Я замер, натянув шерстяной плед до подбородка. Мало того, что я не один в четырех стенах. Я в доме у девушки, которую я любил так отчаянно и молчаливо, что порой самому становилось тошно от собственной робости. И сейчас она спала через коридор, в соседней комнате.

Сквозь приоткрытое окно с улицы донесся далекий, приглушенный перезвон колоколов собора — шесть ударов, зовущих к ранней мессе. По стеклу лениво шуршала осенняя коркская морось.

И вдруг меня накрыло. Я даже не помнил, когда в последний раз испытывал такое: не тревожный сон урывками, а глубокий, густой покой. Не нужно было подскакивать, хвататься за провода, судорожно закрывать действиями тишину вокруг, доказывая самому себе, что день начался не зря.

Было просто тихо. Удивительно, непривычно хорошо. Словно весь внешний мир с его сквозняками и тревогами остался где-то далеко внизу у реки, а здесь время замерло.

Я натянул плед до самого подбородка, уткнулся лицом в край подушки и с ощущением чистого блаженства провалился обратно в сон.

Второй раз я проснулся, когда за окном уже вовсю стоял ровный, бледный ноябрьский день. На часах было без двадцати девять. Я сел на диване, потянулся, пото глянул на телефон на журнальном столике: охранный скрипт висел на страже, домашняя сеть Мэй не дрогнула ни единым аномальным пакетом. Чисто.

Я поднялся, оделся, бесшумно сложил постель, расправил тяжелое покрывало на диване и вышел в коридор. Дверь в спальню Мэй была плотно прикрыта. Внутри стояла тишина. Спит. Значит, кошмары отступили.

Я прошёл на кухню, прикрыл за собой створку дверей и огляделся. Подошел к холодильнику, осторожно потянул ручку, стараясь не щелкнуть уплотнителем.

Полки были полупустыми — типичный холодильник человека, который живет на работе: пара банок с соусами, остатки сыра, коробка молока и лоток с яйцами. На нижней полке нашлись два плотных спелых помидора, кусок сливочного масла и пучок свежей петрушки.

Я нашёл в духовке тяжелую толстостенную сковороду, смазал ее куском масла. Нарезал помидоры аккуратными кружками, бросил на шипящую поверхность, чтобы схватились корочкой. В миске взбил шесть яиц со щепоткой соли, каплей молока и горстью натертого сыра. Когда томаты пустили сладковатый сок, залил их яичной смесью, убавил огонь до минимума и накрыл крышкой — пусть томится, поднимаясь пышной, плотной подушкой. За пару минут до готовности бросил сверху еще слой сыра и зелень, чтобы получилась тягучая корочка.

Пока сковорода тихо шкворчала, я поставил на соседнюю конфорку медную турку с темным кофе крупного помола, который нашел в шкафчике.

По кухне поплыл густой запах жареного сливочного масла, томатов, плавленого сыра и крепкой арабики.

Я оперся рукой о столешницу, глядя на синий язычок газа, и неожиданно для самого себя усмехнулся. Странно. Дико странно. Когда я в последний раз готовил кому-то завтрак?

С Шинед мы расстались больше двух лет назад. Тогда, в ее съемной дублинской квартире перед тем, как все окончательно пошло прахом, я пытался что-то жарить по субботам. Но Шинед вечно сидела на диетах, считала калории, кривилась от запаха масла и требовала тосты без глютена и матча-латте. Ей не нужна была эта простая, тяжелая забота. А когда она ушла, я и вовсе забил. Зачем пачкать посуду ради себя одного? В Слайго и в своей мансарде я годами глушил растворимую бурду из кружки, заедая ее сухим крекером или вчерашним сэндвичем из круглосуточного магазина. Готовить для себя казалось бессмысленной тратой времени. И всегда ведь можно заказать доставку.

А сейчас... Сейчас во мне поднималась та самая глубинная, почти нелепая потребность — сделать что-то приятное. Просто молча поставить перед Мэй тарелку горячей еды и смотреть, как она ест. Мне жизненно необходимо было отдавать это тепло, отдавать эту заботу — без требований, без ожидания чего-то взамен.

В коридоре щелкнул замок — дверь спальни открылась. Затем мягкие шаги прошелестели в сторону ванной комнаты. Зашумела вода в кране, щелкнула задвижка.

Я аккуратно снял сковороду с огня — омлет поднялся идеально, присыпанный сверху мелко рубленной зеленью, сыр расплавился в золотистую корочку.

Разлил поднявшийся кофе по двум широким керамическим кружкам.

Минут через десять дверь кухни приоткрылась, и Мэй заглянула внутрь.

Она уже умылась, влажные кончики каштановых волос чуть завивались у висков. Одета была по-домашнему: мягкие серые спортивные штаны и просторный фланелевый кардиган поверх футболки. Лицо чистое, свежее, на щеках играл легкий здоровый румянец. Выглядела она неизмеримо лучше — значит, и правда сумела поспать без липкого ужаса.

Она повела носом, вдохнула аромат жареного сыра и кофе, перевела взгляд на дымящуюся сковороду, потом на меня:

— Ронан! Ты приготовил завтрак?!

Я немного смутился от её вопроса: — Что-то не так? Прости, я не хотел тебя будить...

— Да нет же! — она шагнула в кухню, и глаза ее вспыхнули тем самым легким, искрящимся смехом, от которого у меня всегда перехватывало дыхание. — Это я должна была встать пораньше и покормить тебя! А ты всё сделал сам. Мне теперь перед тобой стыдно!

— Ничего не стыдно,овсяные в порядке, — пробормотал я, чувствуя, как уши предательски заливает жаром. — Я проснулся, есть хотелось. Садись, пока не остыло.

Мэй покачала головой, не переставая улыбаться, и села на свой привычный стул у окна: — Ты удивительный человек, Маклафлин. Просто невероятный.

Она подтянула к себе тарелку, взяла вилку, отломила кусок горячего омлета с тянущимся сыром и отправила в рот. Прикрыла глаза, блаженно выдохнув: — Боже... Это потрясающе вкусно. Ты где так готовить научился?

— На верфи научишься, если не хочешь заработать язву от столовских сосисок, — я сел напротив со своей порцией, стараясь не пялиться на нее слишком откровенно. — Ешь давай.

Мы ели в уютном, неторопливом молчании. За окном распогаживалось: коркский дождь выдохся, над крышами Шэндона засквозило бледное ноябрьское небо.

В этой простоте было столько нормальной, настоящей жизни, что мне на секунду показалось... будто мы живем так уже не первый год. Без притирок, без натянутых тем и неловких пауз. Словно так и должно было быть всегда: это воскресное утро, синее пламя плиты, ее легкая полуулыбка у окна и две кружки с кофе на столе. Не просто коллеги, а пара, делящая утро в абсолютной гармонии. И от этой мысли — теплой, неожиданной и до щемящей боли желанной — у меня на миг перехватило дыхание.

Мэй отставила пустую тарелку, сделала глоток кофе и посмотрела на меня уже совсем другими глазами — собранными, глубокими, внимательными:

— Ронан. Я... я ночью думала. Крутила в голове, вспоминала колледж. И картинка вдруг пробилась.

Я тут же отставил чашку, весь подбираясь:

— Рассказывай.

— Мне кажется, я вспомнила. Это был третий курс, зимняя сессия. Мы делали объемные макеты фасадов, а дерево и акрил резали на лазерном станке. Это полуподвал старого инженерного корпуса. Ступени вниз, запах машинного масла, жженого оргстекла и металлическая стойка выдачи. Я спускалась туда дважды. Отдавала ведомость с печатью кафедры и файлы с раскладкой. За конторкой стоял мужчина. Не преподаватель, нет. Техник или наладчик.

Она чуть прикусила нижнюю губу, восстанавливая детали: — Темные короткие волосы, тяжелая челюсть, жесткий взгляд. И еще: когда он брал у меня бумаги, ноготь на большом пальце был разбит, с темной запекшейся полосой. Он посмотрел на меня так... не то чтобы неприязненно, а оценивающе. Расписался и отдал пропуск.

Я слушал ее, и внутри уже щелкали реле, выстраивая схему: — Это Prototyping Lab. Сектор опытного прототипирования при механическом факультете. Мэй, это колоссальная зацепка. Нам больше не нужно шерстить весь университет. В таких полуподвалах сидит от силы три-четыре человека на сменах.

Я встал, принес с тумбочки ноутбук, открыл крышку. Пальцы привычно забегали по клавиатуре, поднимая сохраненные дампы и скрипты. Мэй пересела ближе, заглядывая в экран через мое плечо. Ее дыхание коснулось моей щеки — легкое, теплое, отчего по спине прокатилась мелкая дрожь. Я заставил себя смотреть только в строки терминала.

— Смотри, — я повернул экран. — Вот официальная выгрузка штата лаборатории точного макетирования за те годы. Заведующий сектором — профессор Макгилл, пожилой теоретик. Старший мастер — О’Брайен, давно на пенсии. Двое аспирантов: один уехал в Штаты, вторая — девушка-технолог. Всё.

Мэй нахмурилась, вглядываясь в короткий список:

— Но там точно был мужчина лет тридцати. Не аспирант. Он держался... уверенно, как хозяин станков.

— Вот именно, — я постучал пальцем по пластику корпуса. — Официально его в штате колледжа не было. Университеты на сложные ЧПУ-комплексы часто нанимали людей не на оклад, а по сервисным контрактам или субподрядам. Сервисная фирма берет на себя обслуживание оборудования, присылает своего наладчика на полставки, а для студентов он просто «техник за стойкой». В публичных отчетах факультета его имени нет.

— И где его искать? — в ее голосе промелькнула растерянность.

— Думаю, в актах приема-передачи оборудования и сервисных журналах, — ответил я ровно. — Университет обязан хранить отчетность по субподрядам десять лет. Эти документы лежат в закрытых архивных реестрах. С наскока их не вытащить. Мне нужно написать парсер, обойти авторизацию через архивный шлюз и перебрать сканы накладных. Это работа на пару вечеров. Но след настоящий, Мэй. Мы знаем, где копать.

Она выдохнула с таким облегчением, что ее плечи опустились, и посмотрела на меня: — Спасибо тебе, Ронан. Ты даже не представляешь, как помогаешь мне.

Мы устроились прямо на кухне. Следующие часа три прошли в сосредоточенной, спокойной работе: я писал скрипт, Мэй сидела напротив с блокнотом и планшетом, делая пометки по фестивальным площадкам. Тишину нарушали только стук клавиш и тихое шипение чайника на плите.

Около двух часов дня Мэй отложила стилус, потянулась и посмотрела в окно:

— Ронан, мы сейчас ослепнем от этих мониторов. На улице солнце вылезло, дождя нет. Давай выйдем на часок? Дойдем до парка Фицджеральд, возьмем горячий чай на вынос.

Я посмотрел на нее — в глазах не было вчерашнего застывшего страха, только здоровая усталость от замкнутого пространства. — Пойдем, — кивнул я. — Передышка не помешает.

Мы накинули куртки и вышли в город. Воскресный Корк был живым, шумным и ярким: семьи с детьми на аллеях, собаки, гоняющие опавшие кленовые листья, запах жареных каштанов и сырой речной свежести. Мы гуляли больше часа, шли рядом, говорили о какой-то ерунде — о дурацких требованиях мэрии к световым фермам, о сортах чая, о музыке. Мэй смеялась, подставляя лицо прохладному ветру, и я видел, как шаг за шагом возвращается ее былая воздушная легкость.

К пяти часам вечера мы вернулись в квартиру. Ноябрьские сумерки уже начинали синеть над крышами. Я бросил взгляд на настенные часы в прихожей:

— В шесть вечера у меня заканчиваются сутки аренды «Форда». Надо отогнать его на северный выезд к терминалу, иначе сдерут неустойку.

Она замерла у кухонного стола:

— Ты сейчас поедешь? Один?

— Ну да, сдам «Форд» на терминале. Тебе привезти что-нибудь из центра, когда буду возвращаться?

Она не ответила сразу. Посмотрела на запертую входную дверь в прихожей, потом перевела на меня растерянный взгляд:

— А можно... мне с тобой? — Конечно, — ответил я сразу же, не давая ей окончательно смутиться. — Одевайся.

На северной окраине Корка мы сдали «Форд» без задержек: пожилой клерк сверил одометр, расписался в акте и забрал ключи. Мы вышли на шоссе под моросящий холодный воздух. Остановка пригородного автобуса пустовала, над мокрым асфальтом стелился сизый туман.

Мэй шла чуть позади, спрятав озябшие пальцы в карманы куртки. Я видел, как она время от времени бросает на меня короткие, тревожные взгляды, словно силится что-то сказать, но слова застревают у нее в горле.

Наконец у перехода она нерешительно притормозила:

— Ронан...

Я остановился, поворачиваясь к ней:

— Что?

Она опустила глаза, разглядывая мыски своих ботинок, и я заметил, как мелко дрогнули ее ресницы: — Ты... ты сейчас сразу к себе? На холм?

— Ну... да, — осторожно ответил я, не понимая, куда она клонит. — Зайду в лавку, возьму что-нибудь к чаю и сяду за парсер.

Мэй судорожно сглотнула, кутаясь в воротник, и заговорила быстрее, словно боясь, что смелость вот-вот покинет ее:

— А ты... ты не мог бы остаться еще? Ну... сегодня. До завтра. Но если у тебя есть какие-то дела или ты устал от меня, я всё пойму, правда! Я... я прекрасно понимаю, что не имею никакого права просить тебя об этом постоянно. Это дико, это глупо с моей стороны. Прости, пожалуйста...

Голос ее предательски надломился, щеки залил слабый, виноватый румянец, и она торопливо отвернулась к реке, пряча глаза, но я успел увидеть в ее взгляде такой неприкрытый страх перед пустой квартирой, перед надвигающейся ночной темнотой, что внутри все сжалось в тугой комок.

Я сделал шаг ближе, мягко заставив ее остановиться:

— Мэй. Посмотри на меня.

Она несмело подняла глаза.

— Перестань извиняться, — сказал я тихо, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более ровно. — Я же вижу, как ты переживаешь. И если начистоту... я останусь с удовольствием. Просто я не хочу показаться навязчивым. Я же чужой человек... Мало ли, вдруг тебе неловко терпеть меня в своей квартире?

— Чужой? — Мэй моргнула, и в ее глазах мелькнуло такое искреннее, ошарашенное удивление, что я на секунду смешался.

— Какой ты чужой... Мне так с тобой спокойно... Удивительно спокойно.

В горле у меня мгновенно пересохло. Я засунул руки в карманы куртки, боясь выдать, как заколотилось сердце от ее слов.

— Ну... значит, закрыли вопрос, — пробормотал я, с трудом удерживая привычный невозмутимый тон. — Перекантуюсь у тебя до среды. Заодно подниму дублинские акты, а в понедельник утром вместе пойдем на смену, чтобы тебе по темноте не ходить. Только мне нужно на полчаса заглянуть к себе на холм — снять со стойки рабочий ноутбук и взять смену одежды. Пойдешь со мной?

— Конечно, — выдохнула она с таким облегчением, словно с ее плеч свалилась неподъемная каменная плита. — Пойдем к тебе на капитанский мостик.

До моего дома под церковью Святой Анны мы поднялись пешком.

Поднимаясь по скрипучим ступеням викторианского дома на четвертый этаж, я малодушно паниковал: холостяцкое жилье инженера редко бывает готово к приходу девушек.

Но когда Мэй перешагнула порог, напряжение сразу растаяло. В комнате пахло озоном, старой бумагой и канифолью. Хаоса не было — я органически не переносил беспорядка. Большой дубовый верстак у наклонного окна занимали два монитора, клавиатура и аккуратно уложенные в пластиковые боксы бухты кабелей. На полках ровными рядами стояли справочники по сетям и пара разобранных радиоприемников.

Мэй медленно прошла по комнате, коснулась пальцами корешка толстой книги по криптографии, подошла к огромному мансардному окну, где отражались серые шпили Шэндона, и обернулась с искренним восторгом:

— Ронан... как у тебя здорово! Здесь так просторно, так спокойно. Ничего лишнего. Точно настоящий капитанский мостик.

— Холодно только, — пробормотал я, доставая из шкафа брезентовый рюкзак. — Стропила старые, сквозит.

— Зато сколько воздуха! Художники за такой свет отдали бы всё на свете.

Я быстро уложил в рюкзак рабочий ультрабук, внешний накопитель, зарядные блоки, сменную одежду. Проверил запоры на рамах, перекрыл газовый обогреватель. Сборы заняли от силы десять минут.

Сумерки накрыли Корк, когда мы возвращались назад. Заглянули на Корнмаркет-стрит, купили свежий хлеб, сыр, молоко и ветчину на утро.

Вечером у неё дома я заметил, что латунная ручка на створке кухонного шкафа болтается. Молча достал отвертку из мультитула, подтянул винт, капнул силиконовой смазки на петлю. Мэй стояла у плиты с чайником и смотрела на мои руки — с такой тихой, беззащитной благодарностью, что у меня снова пересохло в горле.

Мы разошлись спать около полуночи. Я лежал на диване, слушая шорох дождя за окном,

Будильник прозвенел в семь пятнадцать утра понедельника.

Быстрый завтрак, крепкий чай, собранные сумки. В прихожей Мэй накинула светлое пальто, повязала шарф.

Утро встретило нас влажным речным туманом, пахнущим илом и прелыми листьями. До Оливер Планкетт-стрит было рукой подать: перешли через мост, свернули к пекарне, взяли два больших стакана капучино на вынос и направились к старинному трехэтажному кирпичному зданию бывшего склада у набережной, где располагался наш офис.

Я толкнул массивную входную дверь, пропуская Мэй вперёд, и мы поднялись по широкой деревянной лестнице на второй этаж, стряхивая капли с курток.

В холле перед стеклянной перегородкой опенспейса у вешалок стоял Колин из группы сетевой оптимизации — как всегда, взъерошенный, со своим неизменным планшетом под мышкой. Он как раз вешал мокрый плащ, когда мы вошли вместе. Колин замер, скользнул взглядом по Мэй, потом перевел глаза на меня, задержавшись на моем стакане с кофе, и выразительно изогнул бровь:

— Ого. Доброе утро, коллеги. Вы что, скооперировались по дороге?

Мэй даже не моргнула. Она спокойно повесила свое пальто на соседний крючок и с легкой, обезоруживающей улыбкой отозвалась: — Случайно столкнулись у пекарни на мосту, Колин. Там наконец-то сварили нормальную арабику.

— Надо же, — усмехнулся Колин, придерживая створку в зал для Мэй и выразительно косясь на меня. — А я думал, Маклафлин вообще не спускается со своего Шэндона раньше десяти утра, пока туман над рекой не рассеется. Неужели ради хороших зерен перешел Ли на рассвете, Ронан?

— Ради того, чтобы ты вовремя получил отчет по нагрузке шлюзов, Колин, — сухо отрезал я, проходя следом через дверь.

— Иди работай.

Колин хмыкнул и зашагал к своему столу. А я на долю секунды переглянулся с Мэй.

Она едва заметно прикусила губу, пряча озорную улыбку, и в ее глазах вспыхнуло то самое тайное, теплое сообщничество, о котором никто в этом старом кирпичном здании даже не догадывался.