Год, которого ещё не бывало | A Year Like None Other (джен)

Сознание возвращалось к Гарри медленно и неохотно, пробиваясь сквозь густой тупой гнев, что пульсировал в каждом мускуле, в каждой косточке его измождённого тела. Боль была всеобъемлющей, тотальной, будто его не просто избили, а перемололи в мелкую, страдающую пыль и кое-как слепили обратно.

Первым ясным ощущением стало отсутствие игл. Их не было. И это было единственным проблеском чего-то отдалённо напоминающего облегчение в этом новом, беспросветном аду. Он стоял. Вертикально. Странная, дезориентирующая поза для того, кто только что выплыл из пучин беспамятства. Или нет? Он смутно чувствовал, как остатки чужой магии — липкие и холодные — всё ещё подпирают его, удерживая мышцы, которые сами по себе были не прочнее, чем намокшая, порванная паутина. Его разум пребывал в схожем состоянии: затуманенный, зыбкий, почти пустой.

Гарри тряхнул головой, пытаясь рассеять мутную пелену в сознании, но лишь ощутил, как его жирные от пота волосы липнут ко лбу. Он заморгал — яростно, отчаянно, — надеясь, что с каждым взмахом ресниц мир обретёт хоть какие-то очертания, выплывет из непроглядной тьмы.

Напрасная надежда. Единственным результатом его усилий стала подкатившая тошнота, когда жгучая боль из глаз скатилась по затылку, пронзила позвоночник, и он едва не рухнул обратно в сладкое, избавляющее от мук небытие.

Соблазнительная перспектива. Но даже сквозь пылающий висок к нему пробивалась зловещая ясность: поддаваться сейчас — смерти подобно. Он должен быть готов. К чему? К бегству? К борьбе? Даже слепой, обессиленный, он должен ухватиться за любой призрачный шанс, который, быть может, ему и не выпадет.

«То, что должно случиться, случится…» — эта мысль, когда-то вселявшая отвагу, теперь звучала зловещей насмешкой. Вера в спасение таяла с каждой секундой, вещие сны или нет. Последние её крошки развеялись, когда поддерживавшая его магия окончательно рассеялась, и с издевательской медлительностью он остался стоять на своих собственных, непослушных ногах.

Он попытался шагнуть — и не смог. Лишь тогда до него дошла вся глубина его положения. Буквально. Тяжёлые, шершавые манжеты впивались в запястья, приковывая его руки за спиной к холодному, неподвижному столбу. Каменному, подумал он, по леденящему прикосновению голой спины и ягодиц. На нём не было одежды, и он чувствовал, как мерзкий сквозняк ласкает его колени. Со всех сторон доносился приглушённый ропот — где-то внизу Волдеморт вёл свою тёмную аудиенцию с Пожирателями.

Внизу…

Значит, он на возвышении.

Значит, его выставили напоказ. Для заклания.

Гарри снова нырнул в пучину Окклюменции, на сей раз не столько чтобы защитить мысли, сколько чтобы уберечь шаткие остатки рассудка. Из самой глубины его существа поднимался новый, незнакомый доселе ужас, всепоглощающий и бездонный. Но он уже усвоил: погружение в ментальное пламя помогало сохранять подобие стоицизма. По крайней мере, иногда.

А ещё это помогало думать о чём-то, кроме собственной обречённости.

Над его разумом плясали огненные языки, в то время как обрывки личных мыслей текли своим чередом.

«Дадли… Что случилось с Дадли? Пережил ли он разрушение дома? Так и остался стоять на лужайке, как истукан, пока какой-нибудь Пожиратель не заметил его разинутый рот? А Сэл… Римус…» В памяти всплыла ледяная тяжесть совы в его руке. Холодная, слишком холодная, даже для того промозглого подвала. «Успела ли она добраться до Римуса? Но даже если да… О чём я только думал, посылая её? Он не змееуст. И, в конце концов, что, если от того этажа уже ничего не осталось? Я не знаю, как Малфой вытащил меня, но казалось, будто всё здание рухнуло мне на голову! Что, если Римуса больше нет…»

Голос извне, пронзительный и ядовитый, вырвал его из тягостных раздумий. Голос Люциуса Малфоя.

— Владыка, мой драгоценнейший Владыка. Приближается час.

Гарри почуял движение в воздухе — и вот, Волдеморт уже был рядом. В одно мгновение он ощущал себя одиноким на этом проклятом помосте, а в следующее — поток леденящего воздуха обвил его, и злое, шипящее послание прозвучало прямо у его уха.

— Так и есть, — просипел Волдеморт, и в его голосе плескалось сладострастное нетерпение. — Хвост. Нож.

Плоская сторона прохладного, отполированного до зеркального блеска лезвия коснулась щеки Гарри.

— Ты помнишь этот нож, не так ли, мой милый, дорогой мальчик? Ты видел его прежде… — Мягкий, шипящий смешок разорвал фразу. — Ах, да, но ты же не можешь видеть. Какая досадная оплошность. Ни магии… ни зрения.

Гарри содрогнулся. Он бы с огромным удовольствием плюнул в это голос, в это воплощение зла — но пересохший рот и запекшиеся губы похоронили и этот жалкий план сопротивления. Его собственный голос прозвучал хрипло, каркающе, слабее, чем шепот. Настолько слабым, что это вызывало у него жгучую ненависть к себе, но по крайней мере, в нём не было и тени мольбы.

— Иди… к… чёрту… Том.

— Владыка, — вкрадчивый голос Люциуса прозвучал гораздо ближе. — Я буду несказанно польщён, если вы позволите именно мне пролить его кровь для вас.

Шорох дорогих мантий о дерево, шелест чьей-то растрёпанной шевелюры. Его слух, словно в насмешку, стал неестественно острым, почти сверхъестественным. «Так и должно быть, когда ты слеп», — мелькнула у него мысль. Но разве для этого не требовалось время? Возможно, это была последняя шутка его магии — обострить слух до боли, чтобы он мог слышать каждый шепот, каждый вздох, каждый шаг своих палачей, пока те готовили ему гибель.

— Северус. Зелья, — произнёс Волдеморт, и Гарри уловил чёткие, размеренные шаги — сапоги по утоптанной земле, а затем лёгкое восхождение на платформу.

Он хотел было выкрикнуть что-то ещё, про предательство, про грязь на дне омута, что зовётся душой Снейпа, — но на это не оставалось ни сил, ни духа. А может, дело было в другом. Одно лишь присутствие Снейпа, его беззвучное приближение, заставляло Гарри яростно содрогаться от давно забытого, животного страха. В памяти всплывали обрывки недавних кошмаров: железная хватка, обездвижившая его, пока Люциус орудовал иглами. Гул в голове едва не отправил его обратно в небытие, но он отогнал его, с силой втянув в лёгкие грубый, пахнущий пылью и смертью воздух.

Его дыхание участилось, сбилось. Чувство, что он вот-вот захлебнётся, смешалось с ощущением, что он вовсе не дышит. Он заставил себя выдохнуть, замедлить бешеный ритм сердца, думать сквозь пламя, что пылало в его разуме. Слушать. И оставаться в сознании.

Лёгкий, звенящий звук стекла — кто-то откупорил пузырёк, и по воздуху поплыл знакомый, тошнотворно-пряный аромат. Корица, гвоздика и ещё что-то, что он не мог опознать, хотя, чёрт побери, он чувствовал этот букет сотни раз в подземелье Снейпа.

— Ему не хватает лишь последнего, решающего ингредиента, — раздался ровный, бесстрастный голос Снейпа. По положению звука Гарри заподозрил, что тот преклонил колено. Гарри изо всех сил сдержал порыв дёрнуться, чтобы лягнуть в ту сторону, и на сей раз это насилие над собой не было бы обманным манёвром для Волдеморта.

— Ах, да. Свежая кровь. — Неужели Волдеморт облизнулся? Похоже на то. К своему собственному отвращению, Гарри почувствовал запах стали того самого ножа, уловил сладковато-металлический душок собственной засохшей крови, всё ещё покрывавшей его тело коркой. Или это была ещё и кровь Хвоста? В сознании мелькнуло старое видение: Питер Петтигрю, отсекающий себе руку. Зрелище было настолько отвратительным, что даже в памяти Гарри становилось дурно. Использовал ли Хвост тот же самый нож, то самое лезвие, что пускало кровь ему?

Он не мог вспомнить, но мысль о том, что его кровь смешается с кровью этого жалкого предателя, показалась ему верхом осквернения.

Было почти милостью, что ему не дали дольше задерживаться на этой мысли. Кто-то двинулся позади него — он не сомневался, что это Люциус — и без лишних церемоний, с привычным ему высокомерием, наручники надвинули ему на предплечье, а левое запястье вспороли точным, неглубоким разрезом. Странно, но острой боли почти не было. Его руки онемели от долгого нахождения в скованном положении? Или его нервные окончания, истерзанные бесчисленными уколами, просто сдались? Так или иначе, он ощущал лишь тупое давление и тёплую струйку, что заструилась по его пальцам.

Лишь постепенно до него дошло: его пальцы касались чего-то холодного, стеклянного. Он истекал кровью в пузырёк. Завершал Зелье. Он услышал, как жидкость внутри с шипением вскипела, едва его кровь коснулась её, снова уловил тот же пряный аромат, хотя на сей раз он отдавал горечью и тленом. Сколько времени это длилось? Казалось, что прошли часы. Казалось, что всё произошло в одно мгновение. Гарри позволил голове бессильно упасть на грудь, челюсти отвиснуть, и отчаянно, по-детски пожелал, чтобы даже если они собираются сжечь его заживо, кто-нибудь сначала смилостивился и дал бы ему глоток воды. Всего один глоток.

Ещё один звон стекла — зелье запечатали, хотя Гарри чувствовал, как кровь продолжает сочиться по его пальцам. Он слышал, как она капает на деревянный настил платформы. Тихий, размеренный стук, отсчитывающий последние секунды его жизни.

— Гибель врага, — прошептал Волдеморт в сладострастном экстазе, и жидкость в пузырьке слегка побултыхалась, словно он поднял зелье к лунному свету, любуясь своим триумфом. — Но куда более мощное, чем те бледные подобия, что ты готовил для меня прежде, Северус.

— Несомненно, мой Владыка, — послышался невозмутимый, как всегда, голос Мастера Зелий.

— Сожгите его. Сейчас же, — прозвучала команда, громовая, заполняющая собой всю вселенную Гарри.

Никакого хвороста у его ног, никакого костра. Они же волшебники. Им не нужны были столь примитивные декорации для их финального акта.

— Инсендио Конфлагаре, — с ледяным спокойствием провозгласил голос Люциуса.

И Гарри вспыхнул. Не снаружи — изнутри. Его магическое ядро, его самая суть, воспламенилась сокрушительным, испепеляющим факелом. Пламя пронзило его насквозь, выжигая душу, разум, память.

Как ни странно, ощущение было до жути знакомым — не таким уж отличным от ментального огня, что он сам взращивал в себе для защиты. Без малейшей мысли, повинуясь последнему инстинкту, он ощутил, как полностью погружается в образ этого пламени, полнее и глубже, чем когда-либо прежде. Огонь горит. Огонь ярится. Огонь пожирает демонов, терзающих его разум, саму его сущность.

Огонь. Огонь. Огонь. Огонь…

Тёмная магия набросилась на него удушающим саваном, и Гарри захлебнулся в огне. Но это был его огонь, вернее, пламя и было его сутью; оно не могло причинить вреда той части, что породила его. Оно жило в самой сердцевине его магического естества — в том неугасимом ядре, что тлело в его снах, проявлялось в змеином языке и бушевало в каждом пожаре.

Теперь это ядро полыхало ослепительным факелом, но это не имело значения. Когда дело касалось внутреннего пламени, Гарри был его повелителем. Огонь сражался с огнём, пока Гарри отбивался от тёмных чар Малфоя. Он отражал вторжение в самое своё нутро, отбрасывал его прочь, а в сознании его уже возникали образы Снейпа. Жестокие воспоминания прошлого года. «Вышвырни меня, Поттер. Вышвырни!»

Тогда он не знал, как это сделать, но теперь — знал. Он мог оттолкнуть мысль мыслью; отбросить огонь огнём оказалось не так уж и сложно.

И Гарри оттолкнул. Всё его существо сконцентрировалось в этой титанической битве, тело напряглось до предела, голова в немом крике запрокинулась, а незрячие глаза внезапно полыхнули сокрушительной силой, хотя сражение бушевало лишь в глубинах его разума.

Внутри него с оглушительным, вселенским треском раскололась надвое пульсирующая мощь. Ударная волна была такова, что ему показалось, будто его физическую оболочку вот-вот разорвёт на клочья, когда энергия прокатится по мышцам и вырвется наружу сквозь поры. Он чувствовал, как она пронеслась по поляне, подобно цунами, сметая всё на своём пути, — лишь намёк на ту силу, что когда-то прокатилась по камням, но на сей раз поток магии был несравнимо мощнее, яростнее, осознаннее. Со всех сторон взметнулись перепуганные крики, Пожиратели Смерти в панике бросились врассыпную, и даже Волдеморт не умолкал, сыпля проклятиями. Но даже его голос, полный нечеловеческой ярости, звучал приглушённо, словно доносился из-за толстого стекла. Неужели и его отбросило прочь этой волной?

Гарри попытался осмыслить это, но его внимание привлекло новое содержание заклинаний. Снова огненные проклятия, но на сей раз — буквальные, призванные поджечь его плоть, обратить в пепел его физическую оболочку.

— Фуегарум диабларе! Инферно!

У его босых ног уже начал виться едкий дым, обжигая пальцы, наполняя ноздри удушающим, горьким запахом горящей плоти и древесины.

И тогда, казалось, всё произошло в одно мгновение. Кто-то высокий и несгибаемый, словно скала, обхватил его сзади, заключив в крепкие объятия вместе со столбом, прижав всё его измученное тело к прохладным, мягким мантиям, от которых слабо, но узнаваемо пахло полынью, лавандой и гвоздичным маслом — запахом зельеварения и древней магии.

Он понял, кто это, ещё до того, как услышал голос или почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение волос к своей щеке. Волос, которых он касался и раньше — в те редкие моменты, когда Снейп, стиснув зубы, поддерживал его в больничном крыле или притягивал к себе во время их неудачных уроков Окклюменции.

Целительные, прохладные воды окутали его вновь, едва он оказался в этих неожиданных объятиях, и он услышал голос наставника — низкий, сдавленный, но на удивление тёплый. Не леденящий душу, как у Волдеморта. Прилив этого тепла, пронзивший прохладу в его душе, наполнил каждую измождённую конечность, каждую ноющую кость.

— Держись, Гарри.

Это было всё, что он сказал, всего два слова, обретшие вес целой вселенной, прежде чем что-то обжигающе горячее прижалось к его обнажённому плечу, коснувшись и длинных пальцев Снейпа, и его собственной воспалённой кожи.

Знакомый, выворачивающий наизнанку рывок в районе пупка вырвал его с места действия, высвободил его руки из оков и швырнул вниз, на влажный, прохладный луг, от которого густо и сладко пахло клевером и ночной сыростью. Его грубо, но бережно обернули тяжёлой шерстяной мантией, подняли, крепко прижав к твёрдой, но неожиданно надёжной груди Снейпа, и понесли вперёд сквозь ночь. Никакой благостной пустоты — теперь не время. Каждый отдающийся шаг отзывался болью во всех его ранах, и Гарри тихо, по-детски стонал, но вот его опустили на что-то вроде походной койки, бережно уложив конечности, которые он уже не мог двигать самостоятельно.

Он почувствовал, как прохладная ладонь легла на его пылающий лоб, старательно, почти нарочито избегая области мёртвых глаз.

Он услышал бормотание заклинаний, почувствовал, как кончик палочки касается его тела то тут, то там, легко, словно крыло бабочки. Это читали заклятье? Длинное, витиеватое заклинание… или, может, их было несколько, накладываясь друг на друга в его воспалённом сознании. Он попытался разобрать слова, но голова была набита горячей ватой, да и смысла они не несли. Но это не имело значения. Он чувствовал, как его израненное нутро наполняется чем-то тёплым и живительным, что разливается по венам, как целебный бальзам, чувствовал, как адская боль, прожигавшая каждый нерв, начинает наконец отступать, сменяясь благословенным онемением.

— …-мир, — было последним, что он уловил ухом, прежде чем медленно, как камень на дно, погрузиться в огромную, тёмную бочку дремоты, что увлекла его под спасительные, целительные воды, таившиеся в глубине его души.

* * *

Следующее, что проплыло в его сознании сквозь пелену боли и забытья, — это больничное крыло. Знакомые, успокаивающие запахи антисептиков, сушёных трав и свежего белья обволакивали его, а чьи-то старческие, узловатые пальцы, исчерченные прожилками лет и мудрости, крепко сжимали его руку. Гарри дёрнулся, вырвав свою ладонь из этого прикосновения, и неловко перевернулся на бок. Волна тупой, разлитой по всему телу боли накатила на него, но она была терпимой — приглушённый ропот по сравнению с тем адским рёвом, что стоял в нём прежде. Даже глаза лишь глухо ныли — если они, конечно, всё ещё были на месте. Он не знал, боялся прикоснуться к ним, чтобы проверить, и уж точно не решался спросить.

Вместо этого он выдохнул в подушку, и голос его прозвучал хрипло и разбито:

— Римус?

— Нет, дитя моё, это Альбус, — тихо, почти беззвучно ответил директор.

«Я слепой, а не идиот», — яростно, но беззвучно парировал Гарри в своём разуме, но он ещё не настолько опустился, чтобы высказать это вслух.

— Я спрашивал о нём, а не утверждал, что это вы, — простонал он, вкладывая в слова всю свою усталость и раздражение.

— Прости меня, Гарри, — прозвучал приглушённый, исполненный неподдельной печали голос Дамблдора. — Римус Люпин не может быть здесь.

— Он. В. Безопасности? — отчеканил Гарри с леденящей душу чёткостью, просто чтобы в этих словах не осталось и тени возможности для кривотолков.

— О, да, конечно, — пробормотал Дамблдор, и в его голосе послышалась какая-то странная, неуместная успокоенность.

— Никакого «конечно» с моей-то, чёрт возьми, точки зрения! — крикнул Гарри, и последнее слово сорвалось в почти истерический, надрывный смешок, пока с яростным, внутренним усилием он не заставил себя замолчать. Он не собирался сходить с ума; просто нет. — Я, блять, понятия не имею, что случилось! С кем бы то ни было! Снейп в безопасности?

— Профессор Снейп вскоре вернётся с зельями, которые готовил специально для тебя, — спокойно, словно убаюкивая, ответил Дамблдор, будто не замечая бури, бушевавшей в мальчике. — Чтобы вернуть тебе зрение. Они, однако, могут подействовать не сразу. Мы не знаем, сколько потребуется времени.

— Вы собираетесь рассказать мне, чёрт вас подери, что произошло в моём так называемом безопасном доме, или нет?

— Ты покинул его, — тяжело вздохнул директор, и Гарри снова почувствовал его прикосновение, на сей раз легонько, выше локтя.

— Не надо, — отрезал Гарри, отстраняясь. — Не надо. Я не хочу, чтобы ко мне прикасались, ясно? Это… это напоминает.

— Хорошо, — безропотно согласился старый маг. Мантия зашуршала, когда Дамблдор откинулся на спинку стула. — Тебе что-нибудь нужно, Гарри?

— Мне нужно знать о Римусе! И Сэл! И Дадли! И что значит «ты покинул его»? Я не настолько тупой! И если у Снейпа был порт-ключ, почему он, чёрт возьми, так долго тянул, прежде чем вытащить меня из этой преисподней? Вы знаете, что этот ублюдок со мной сделал? Что, чёрт вас всех подери, происходит? Говорите, проклятье!

Другой голос, бархатный и ядовитый, донёсся со стороны двери. Пожалуй, самый неожиданный и нежеланный голос, который Гарри мог услышать — если, конечно, не считать леденящего душу голоса Волдеморта.

— Ну-ну, профессор, — в палату вплыли сладкие, подчёркнуто вежливые интонации Драко Малфоя, до боли напоминающие манеры его отца. — За такой язык надо снимать очки с Гриффиндора. Осмелюсь предположить, что с него уже сняли все, что только можно.

Дамблдору даже не пришлось выгонять Малфоя. Не успел директор промолвить и слова, как Гарри взметнулся на кровати, позабыв о боли, и закричал, захлёбываясь слепой, животной яростью. Его руки, не видя цели, потянулись к первому попавшемуся предмету на тумбочке, чтобы швырнуть его в сторону ненавистного голоса. Ваза с цветами, тарелка с фруктами, а затем несколько пузырьков с зельями с звоном полетели в стену, судя по звукам разбитого стекла и едким запахам, поползшим по воздуху.

— Жаль, что не попал, — сказал Малфой, и по тону было ясно, что он язвительно ухмыляется, но затем его настроение странным образом переменилось. — О, чёрт. Слушай, я не это хотел сказать, Поттер. Я просто пришёл… о, к чёрту. Я поговорю с тобой, когда ты будешь в более подобающем состоянии. Держи.

Небольшая, тугая свёрток мягко приземлился на одеяло Гарри как раз в тот момент, когда он услышал быстрые, удаляющиеся шаги Малфоя.

— Десять очков с Слизерина за ненормативную лексику, — пробормотал директор, и в его голосе сквозила тень давно забытой улыбки. — М-да… Мистер Малфой, кажется, оставил тебе что-то, Гарри. Хочешь, я разверну? Или ты сам?

— Ха. Вряд ли, — парировал Гарри, снова опускаясь на подушки, обессиленный вспышкой гнева. — Проверьте на проклятия. Или просто швырните в самое пекло. Мне всё равно. Свалите все от меня.

— Как пожелаешь. — Снова шорох — тяжёлой мантии, твёрдые шаги, почти неслышное бормотание заклинаний, убирающих беспорядок у двери. Затем дверь мягко закрылась и щёлкнула замком, хотя, по ощущениям Гарри, защитных заклятий наложено не было. Странно. С другой стороны, Волдеморт знал, что его магия повреждена, он точно знал, что Гарри ослепили, и, если его затуманенные воспоминания не подводили, теперь он также знал, что Снейп верен Дамблдору. И Гарри. Так что, возможно, хранить уже было нечего.

— Пожалуй, будет лучше, если нам снова не помешают, — сказал директор, снова усаживаясь в кресло. — Мне есть что тебе рассказать, хотя я уверен, ты не поймёшь всей картины, пока профессор Снейп не закончит варить зелье и не присоединится к нам.

— И когда это будет? — простонал Гарри, не в силах определить, какая именно эмоция давит на него сейчас — страх, нежелание, тревога, гнев или даже крошечная искорка надежды. Он отсек это чувство, наполнив разум очищающим огнём на несколько секунд. Полезный трюк, и он был рад, что всё ещё может его использовать, хотя какая-то часть его сознания смутно предупреждала, что нельзя прибегать к нему всякий раз, когда эмоции становятся невыносимыми. «Это нездорово», — он почти слышал, как это говорит Римус своим мягким, усталым голосом.

Так оно и было, он понял это в следующее же мгновение, потому что его начало бить дрожь, яростные судороги сотрясали его с головы до ног, пока огонь пожирал его изнутри, и он вспомнил, каково это — стоять прикованным, голым, беспомощным, пока Люциус Малфой пытался сжечь его душу, пока Волдеморт пытался опалить его физическое тело…

Гарри прекратил все попытки окклюментиться, все попытки защитить свои мысли, разум и себя самого, и вот тогда до него дошло, пробившись сквозь пелену паники.

— Что значит «Римус Люпин не может быть здесь»? — прижал он, и внезапная, леденящая душу паника накрыла его с головой, потому что ответ был очевиден, не так ли? — «Не может быть здесь»! — вырвалось у него с одышкой, сердце заколотилось в груди, как птица в клетке. — Это самая наглая, самая чудовищная ложь, что я слышал! Римус сдвинул бы горы, чтобы быть рядом со мной, Римус убил бы любого, кто встал у него на пути, Римус ни за что, никогда, ни через миллиарды эпох не позволил бы мне очнуться в одиночестве после всего, что я пережил! Он мёртв, да? Мёртв, мёртв, мёртв, как Сириус…

— Он недееспособен! — перебил его директор, неожиданно повысив голос. Это прозвучало настолько непривычно и резко, что Гарри мгновенно замолк, словно получив пощёчину. — Когда ты пропал, профессор Снейп пренебрёг всем остальным, чтобы искать тебя и придумать способ спасения. Всем остальным, Гарри. Ты понимаешь, что это значит?

О, великий Мерлин. Ледяная тяжесть опустилась в его желудок.

— Да, — простонал Гарри, и чувство вины, острое и горькое, подступило к горлу, хотя, конечно же, в случившемся не было его прямой вины. — Вы о Зелье… Снейп говорил, что испортил порцию и должен был начать заново, он собирался работать над ним в тот день, когда Малфой нашёл меня. — Паника снова сдавила его горло, слепая, беспомощная паника, что заставила его отчаянно пытаться увидеть выражение лица директора, прочесть правду в его глазах. — Недееспособен, сказали вы. Но вы сказали, что он в безопасности…?

— Он в очень плохом состоянии. Сильно… потрёпан и восстанавливается не так быстро, как в былые годы. Прошли годы, понимаешь, с тех пор, как профессору Люпину приходилось переживать своё лунное время без помощи Аконитового Зелья. Но с ним всё будет хорошо, Гарри, обязательно будет. Ему просто нужно время. Уверен, он придёт к тебе в ту же секунду, как только сможет встать на ноги.

— Ладно, — сказал Гарри, сглатывая ком паники и вины, застрявший в горле. — Так как Люциус Малфой проник в мой дом? Потому что я его не покидал.

— Ты уверен, что хочешь услышать всё прямо сейчас, Гарри? Мисс Грейнджер и мистер Уизли выразили горячее желание — пожалуй, даже потребовали — чтобы их известили, как только ты очнёшься. Они были бы здесь сейчас, прогуливая все уроки и трапезы, если бы мы не выпроваживали их. — Дамблдор тихо, с лёгкой грустью усмехнулся. — Неоднократно. Боюсь, мне пришлось конфисковать твой Плащ-невидимку, Гарри. Но не бойся; я верну его. Полагаю, ты ещё не в состоянии ходить.

Правда заключалась в том, что он был не в состоянии и для визитёров, даже для самых близких друзей. Кроме того, он безошибочно распознал отвлекающий манёвр. Им манипулировали, как манипулировали всё это время, водили за нос, словно марионетку, пляшущую под старую, как мир, дудку Дамблдора. Директор пытался отвлечь его, вероятно, надеясь, что он откинется на подушки и уснёт, сражённый истощением. Но Гарри нужно было услышать правду. Ему нужно было понять, в какой именно ад он попал и ценой чьих жизней выбрался оттуда.

— Пожалуйста, — вздохнул он, чувствуя, как последние силы покидают его, и он погружается в подушки. — Объясните, что случилось. Больше никаких секретов. Просто расскажите мне. Всё, что вы знаете. И не забудьте про Дадли. — Истощение накатило на него тяжёлой, тёплой волной, хотя он чувствовал, что может слушать часами, если потребуется, сквозь сон и боль. — Он мой двоюродный брат. Не уверен, что вы это помните. Говорите. Мне нужно знать.