Обретая близость (гет)

От лица Андреаса

Все было позади, весь ужас тех дней. И одновременно нет. Это был, скорее, новый ужас — медленный, разъедающий душу. Мою душу, потому что я видел, как пережитое не отпускает Линею. Как она застывает, подолгу молчит и смотрит в одну точку, словно ищет там что-то. И я чувствовал себя бессильным, стоящим перед непроницаемой стеной её травмы.

Моя учёба, работа, какие-то дела — все это не просто требовало меня, оно кричало, но что бы ни случилось, я всегда находил время. Время для неё. Я помнил, какой сильной она стала до этого похищения, какую чувствовала свободу от прошлого. И теперь видеть Линею такой хрупкой, почти прозрачной, было невыносимо.

Каждую неделю я сопровождал её к психологу. Линея попросила, чтобы я присутствовал на сеансах, и я сидел в рядом в кабинете, крепко держа её за руку. Её маленькая ладонь была ледяной, даже когда в комнате тепло, словно холод пережитого страха пробрался ей под кожу. Это стало моим ритуалом, моей новой, самой важной обязанностью: быть рядом, быть стеной, быть опорой, за которую она сможет держаться.

А ночами... ночами в первый месяц был настоящий ад. Я просыпался от её криков. Линея кричала во сне резко, словно её бросали с высоты, и моя собственная кровь застывала в жилах от этого звука. Она металась, вся в холодном поту, иногда даже не узнавая меня сразу. Просыпаясь, она могла вскрикнуть мое имя , но чаще, что было страшнее, она принимала меня за Дана и заходилась в крике ужаса.

—Нет! Уйди! — Она отталкивала меня с силой отчаяния, пока, наконец, не видела мои глаза, не понимала, что это я, её Андреас. И только тогда вся её ярость и животный страх сменялись горьким, надрывным плачем. Она прижималась ко мне, дрожа всем телом, как воробушек, попавший под дождь.

— Опять этот сон? — тихо спрашивал я, гладил её по волосам, чувствуя её влажный лоб.

— Да... багажник... темно... — Линея в который раз плача говорила о пережитом страхе. Она боялась, что Дан в своем безумии оставит ее там, закроет и забудет, или вообще сделает это намеренно, отомстит за нежелание возвращаться к нему, и она умрет, задыхаясь в темноте и тишине.

— Все хорошо... маленькая, моя маленькая. Я прижимал её к себе, вдыхая запах её влажных от пота волос, чувствуя, как её сердце отдаётся загнанной птицей в моей груди. Я держал её, пока дрожь не начинала стихать. Потом, осторожно выбравшись из кровати, чтобы не потревожить её едва наступивший покой, приносил ей успокаивающие капли и теплый, чуть сладкий чай.

Темнота стала для неё врагом. Линея боялась закрыть глаза, боялась, если в квартире вечером где-то был неосвещенный участок, боялась тишины, в которой, как она говорила, слышала голос своего мучителя. Она стала спать с постоянно включенным ночником.

Иногда она начинала говорить. Долго, бессвязно, повторяя одни и те же фразы, но я слушал. Слушал о том, что ей пришлось пережить, о страхе смерти и насилия, о том, что она боялась никогда больше не увидеть меня. Я чувствовал, как с каждым её словом в моей душе поднимается волна чистой, животной ярости, такой сильной, что сводило зубы. Я сдерживался, впиваясь пальцами в собственную ладонь. Нельзя дать волю эмоциям. Ей не нужна сейчас моя злость, ей нужен покой.

Я обнимал её, шептал, что всё кончено, что она в безопасности. "Я тебя никогда не отпущу, слышишь? Никогда". Она вжималась в мою грудь, словно пытаясь стать частью меня, и только тогда её дыхание немного выравнивалось. Я не мог спать, пока она не уснёт, и даже тогда дремал чутко, готовый снова вытаскивать её из очередного кошмара.

Это был наш новый мир, полный боли и надежды. Но я клялся себе, глядя в темноту, где прятались её страхи: я буду идти с ней до самого конца. И мы справимся. Вместе.

Когда Линея снова сжималась в моих объятиях, рыдая и переживая этот отвратительный, липкий ужас, в моей груди разгоралась не просто злость — это была холодная, стальная ненависть. И глухое, почти животное удовлетворение. Я вспомнил, как бил Дана в том лесном домике, как этот мерзкий кусок дерьма корчился под моими кулаками. Пусть он почувствует! Пусть эта боль станет хоть мизерной платой за каждую слезу Линеи.

Да, я и сам получил от него хорошо, но что это значит? Ничего. Если бы не риск марать руки, я бы не остановился. Я бы свернул этому подонку шею, не колеблясь ни секунды, и получил бы от этого покой. Но садиться в тюрьму, тратить свою жизнь, свою настоящую жизнь рядом с Линеей, из-за этой мрази? Нет. Он не достоин такой чести. Он не достоин даже моего презрения. Пусть он гниет теперь сам. Пусть его жизнь превратится в ничто. Но мысли о Дане, принося мне мрачное удовлетворение, одновременно разъедают изнутри. Я не могу простить себе это, не могу! Почему, ну почему, я не смог уберечь Линею от отношений с этим подонком? Я ведь видел, что он скользкий уж, как он очаровывает ее своей фальшивой уверенностью, как опутывает ее своей ложью. Почему я не вмешался тогда, когда все только начиналось, когда еще можно было что-то изменить?!

Мое тело сейчас — это комок нервов и вины. Сплю урывками, если вообще сплю. Каждая мысль — это удар.

Я, конечно, много раз обсуждал это с Анной, пытаясь найти хоть какую-то опору, хоть какое-то оправдание своей беспомощности. Она ведь тоже была свидетельницей начала отношений Дана и Линеи. Но Анна лишь смотрит на меня с болью и говорит, что это бы ничего не изменило. "Линея влюбилась в Дана с первого взгляда, Андреас, — повторяет она, устало вздыхая. — Это было как наваждение. Это был ее выбор, пусть и чудовищно неправильный"

Ее выбор... Но я не мог даже в самом страшном сне представить, какой он ублюдок, до мозга костей прогнивший! Больной, псих, ненормальный! Я, конечно, знал, что он принесет боль моей девочке, но чтобы дойти до такого звериного безумия... Похитить ее! Видеть, что она больше не отвечает взаимностью, и все равно везти в багажнике, как вещь. Держать ее в этом чертовом, заброшенном доме в лесу... Бедная моя, хрупкая девочка.

Сегодня в который раз этот разговор, эта исповедь, разрывала мне сердце. Она, вся дрожа, с глазами, полными невыплаканных слез, снова говорила, что Дан солгал, что между ними ничего не было в те дни ее плена. Что он хотел, он пришел к ней в ту ночь... но она ранила его, сопротивлялась. И тут я успел вовремя, в последнюю, решающую секунду, нашел этот дом в лесу...

Моя чистая, прекрасная девочка. Даже если бы что-то и было, даже если бы он добился своего, я знаю, это было бы против ее воли, под давлением, под страхом. Я никогда бы не осуждал ее. Тогда бы я точно убил его...

Линея выглядит как фарфоровая кукла, которую уронили и склеили наспех. Она бледная, на грани истощения. Движения ее стали замедленными, осторожными, словно она боится спугнуть тишину или привлечь чье-то внимание. Глаза — это самое страшное: они потухшие, часто смотрят в одну точку, а когда она говорит о случившемся, в них вспыхивает панический, неконтролируемый ужас. Она вздрагивает от резких звуков, держится за меня, словно за якорь, и постоянно повторяет, что она "чиста", словно нуждается в моем разрешении на то, чтобы дышать.

Я очень рад, что она попросила меня быть с ней на сеансах терапии.

Ей было так проще. Проще раскрыться, проще говорить о своих страхах, и я видел, как понемногу, сеанс за сеансом, это давало свой результат. Медленный и постепенный, но это работало. Чувствуя себя защищенной рядом со мной, она уже не так сильно замыкалась. Она просто держала меня за руку — и этого было достаточно, чтобы ее голос не дрожал так сильно, как в начале. Каждый раз, когда она делала маленький шаг вперед, я чувствовал облегчение.

А я? Я был готов идти с ней хоть к дьяволу в пекло, если бы это помогло. Я готов выдержать любой мрак и любую боль, только бы моей девочке стало легче. Все, что угодно, ради ее покоя. И видеть, как эта помощь понемногу проникает в ее жизнь, давало мне сил держаться и поддерживать ее.

Первые недели она была просто раздавлена, в состоянии жуткого, парализующего стресса. Она не могла связно говорить, иногда просто замирала. Это было страшно видеть. К счастью, следователь по её делу оказался человеком понимающим. Он отложил первый допрос, чтобы дать ей хоть немного времени прийти в себя, оправиться от шока. Это было самое мудрое и правильное решение, за которое я ему бесконечно благодарен.

А потом, когда ей все-таки приходилось идти в полицию, чтобы отвечать на вопросы, я старался быть рядом. Постоянно её сопровождал — ждал у дверей, держал за руку в машине. Если сам был занят — хотя я делал всё, чтобы этого избежать — то с ней обязательно кто-то шёл. В первую очередь, её родители.

Они приехали, как только узнали, что Линея пропала, и с тех пор рядом.Они такие хорошие, такие невероятно простые и искренние люди, её родители. Они просто любят свою дочь и готовы ради неё на всё.

"Потерпевший... свидетель... подозреваемый..." Звучит как меню на обед в какой-то особо тоскливой тюремной столовой. Я, оказывается, тоже в каком-то роде потерпевший. Ха! Ну, тут не поспоришь. От того ублюдка Дана мне нормально прилетело. Кажется, я на несколько секунд увидел всю свою жизнь в формате 8-битной игры. Неприятно, знаете ли, когда по тебе работают как по боксерской груше.

Но этот "моральный и физический вред" был взаимным, о да. Мне теперь не стыдно, что я тоже попал в протоколы как... ну, как чувак, который не остался в долгу. Дан теперь, наверное, может считаться экспертом по моим кулакам. Как говорится, лучший свидетель — это тот, у кого в руках весомые аргументы.

Так что, да, я — ключевой свидетель по делу о похищении Линеи. И, видимо, потерпевший по делу о том, как хорошо мы подрались. Звучит почти как карьерный рост. Свидетель. Потерпевший. А можно я буду просто тем, кто спас свою девушку и вломил мерзавцу? Это куда более... удовлетворительный юридический статус.

Но нужно признать, что главный герой тут Линея. Моя девочка. Она ведь... она не дала тому подонку прикончить меня. Она. Не. Дала. Она вырвала меня из его мерзких лап, из той темноты, которая уже начала затягивать. Я видел, как свет гаснет, как ледяная пустота заполняет легкие, как он тащит меня к камину, готовый разбить мою голову об него, а потом... потом Лин! Она кинулась с этим ломиком... налетела на Дана, как разъяренная тигрица, защищающая своего ребёнка! О, Боже, откуда только в ней взялась эта ярость? Эта сила? Моя Линея, которая всегда жалобно звала: "Андреас, убери его, пожалуйста, Андреас, мне страшно!", если видела дома малюсенького, безобидного паучка! Та, кто закрывает глаза ладонями, крепко зажмуривается , лишь бы не видеть страшных сцен в фильмах... Та, для кого громкий хлопок — уже повод вздрогнуть и прижаться ко мне. Она даже ни разу не повысила голос на меня, за то время, что мы вместе. И вдруг эта нежная девочка кинулась спасать меня. Против него! Против этого зверя, который мог разорвать ее в клочья одним движением!

Это осознание её жервенности, черт... это рвет меня на части! И каждый осколок кричит от осознания того, что я чуть не потерял ее, а она — чуть не потеряла себя, спасая меня!

Она любит. Преданно. Глубоко. До безумия, до готовности отдать жизнь за меня, не раздумывая ни секунды, броситься в пекло, на смерть... Моя Линея. И я никогда больше не позволю, чтобы хоть одна тень коснулась ее.

* * *

А сегодня произошло то, что дало мне надежду, что Линее стало намного лучше, наметился значительный прогресс в её состоянии. Недели стресса оставили на ней отпечаток, который я не мог вынести. Я видел, как она угасает, а глаза... о, эти глаза, обычно такие живые, словно два светлых озерца, теперь были затянуты какой-то мутной, пугающей пустотой.И вот сегодня мы зашли в хозяйсвенный магазинчик для дома, я осматривал стеллажи, когда заметил, что Линея вдруг замерла. Я проследил за её взглядом, ища причину ее внимания. В углу, под мягким светом лампы, стояло плетеное кресло-качалка. Не громоздкое, а очень изящное, с уютной подушкой, словно созданное для того, чтобы в нем свернуться и забыть обо всем. Линея стояла, как завороженная. И в этот момент, впервые за долгое время, я увидел в её глазах не просто механическое созерцание, а искру настоящего, живого интереса. Моё сердце затрепетало от этой хрупкой надежды.

Я подошел к ней, стараясь говорить как можно мягче, чтобы не спугнуть это чудо.

— Что, малышка? Тебе что-то приглянулось? — спросил я.

Она вздрогнула от моего голоса, но тут же кивнула, показывая на кресло.

— Андреас… а давай купим такое?

Её просьба, такая простая и совершенно неожиданная, прозвучала по-детски мило. Я почувствовал, как внутри меня разливается тепло. Как будто самый первый, тонкий лёд тронулся.

— Тебе нравится? — уточнил я, не веря своему счастью, когда хоть что-то смогло пробить эту стену отчуждения.

Она снова кивнула, теребя край своей кофты. Я согласился с радостью, почти с ликованием! Кресло действительно выглядело легким, уютным, каким-то успокаивающим. Но главное было не оно само, а то, что оно пробудило в ней реальный, живой интерес после этих мучительных недель.

Дома, когда мы собрали кресло и поставили у окна, из которого открывался вид на заснеженный дворик, Линея сразу же примерилась к нему. Полулегла, подтянула колени, укрылась мягким пледом, который я принёс, и начала легонько, еле заметно, раскачиваться.Я наблюдал издалека, боясь нарушить это хрупкое спокойствие. Я ждал, затаив дыхание.

И вот, спустя какое-то время на её лице, таком напряженном все это время, наконец вернулась улыбка. Она была лёгкой, неуверенной, нежной, как самый первый луч солнца после долгой, мрачной ночи. Я почувствовал огромное, огромное облегчение.

Она остановила качание и посмотрела на меня немного виновато, словно её маленькая прихоть была чем-то глупым.

— Прости… Я не знаю почему, — тихо объяснила она.

— Но… меня это так успокаивает. Мерное движение, знаешь? Оно как бы… выключает мысли.

Я подошел, опустился перед ней на колени и взял её руку в свою.

— Я счастлив, что тебя что-то радует и помогает. Если это кресло, то пусть будет кресло. Мы купим тебе хоть десяток таких, лишь бы ты улыбалась, — прошептал я, целуя её нежную ладонь.

Я был счастлив, правда. Эта совершенно простая вещь, этот незапланированный, детский каприз оказался нашим спасательным кругом.

Я сел на коврик, касаясь его ворса ладонью — сразу рядом с креслом, в котором сидела Линеа. Мягкость под рукой успокаивала. Когда я протянул руку, чтобы едва толкнуть кресло, задавая ему лёгкое, привычное движение, она снова улыбнулась. Нежная, почти невесомая улыбка. Она выглядела так... правильно в этом кресле. Счастливой. Спокойной.

—Пойдём завтра вечером, — негромко сказал я, давая себе секунду насладиться тишиной, которая раньше часто опускалась между нами, насыщенная всем, что не требовало слов. Мы понимали друг друга и без них. И вот теперь эта особая, хрупкая тишина вновь вернулась.

—К Oslo Tree?— в её голосе проскользнуло лёгкое любопытство. Линея подняла глаза, сияющие при свете лампы, и они встретились с моим взглядом.

—Смотреть на фонарики и сфотографироваться?

—Да... — я кивнул. Мой собственный голос стал чуть глубже от этого предвкушения.

—Помнишь, мы давно хотели, но всё не получалось?

—Конечно, пойдём,— легко согласилась она, и её улыбка стала немного шире, нежнее.

Моё сердце сделало радостный, едва ощутимый толчок. "Я знаю", — подумал я, глядя на неё, на этот свет в глазах, который я так любил. "Я знаю, что завтра, возле этого дерева, скажу ей, что подарю..." Я не стал заканчивать мысль, но образ той маленькой, бархатной коробочки, которую я планировал подарить Линее ещё на Рождество, не отпускал меня сегодня весь день. Все это время я не знал, как лучше поступить, будет ли мой подарок уместным. Ведь Линея находилась в таком жутком состоянии... Но после сегодняшнего вечера я почувствовал уверенность: 𝙄 𝙢𝙤𝙧𝙜𝙚𝙣. 𝙊𝙨𝙡𝙤-𝙩𝙧𝙚𝙚𝙩. 𝙋𝙚𝙧𝙛𝙚𝙠𝙩.