XOXO, Gossip Witch (гет)

🎼 Soundtrack — Alai Oli — Дельфины

____________________________________________________

Не знаю, сколько я так пролежал, обнимая её и боясь пошевелиться. Может, полчаса. А может, и все два. Потом я очень осторожно отодвигаюсь и пытаюсь убрать руки так, чтобы она не проснулась, каждые несколько секунд замирая и вслушиваясь в её ровное дыхание.

Я закрываю за собой дверь Выручай-комнаты так тихо, будто шум может что-то изменить. Не может, и всё же я остаюсь стоять, привалившись спиной к холодной стене, и не ухожу.

За дверью — тепло. Там пахнет пылью, старым деревом, воском от свечей и чем-то ещё — чем-то, что я теперь, кажется, буду узнавать даже в бреду. Грейнджер. Её волосы. Её кожа. Её духи, если у неё вообще есть духи, а не это просто её собственный, невыносимо запоминающийся запах. Она спит внутри, завернувшись в плед до подбородка, будто ей всё ещё холодно, хотя в комнате жарко. Волосы у неё расползлись по подушке тёмным облаком, одна рука под щекой, другая сжата в кулак поверх пледа, будто и во сне она готова спорить или защищаться.

Я должен вернуться. По идее, это самое очевидное решение за всю ночь. Самая простая вещь на свете: открыть дверь, сесть рядом, дождаться, пока она проснётся, и сказать ей правду.

Сказать: это был я.

Сказать: PureSoul — это я.

Сказать: я не собирался. Не хотел. Не планировал ни одного чёртова сообщения. Всё должно было быть по-другому. Никак. Ничего не должно было быть.

Сказать: мне (не) жаль.

Сказать: я не знаю, что делать с тем, что произошло этой ночью.

Сказать: я не знаю, что делать с тобой.

Сказать: я, кажется, уже давно не знаю, что делать с собой.

Проблема только в том, что я действительно не знаю. Я убираю руку с дверной ручки. Сердце бьётся как-то слишком громко для пустого коридора, и если я сейчас вернусь в комнату, то либо признаюсь, либо окончательно свихнусь. Возможно, оба варианта сразу.

Нет, не так, я не могу стоять и дальше в коридоре, как идиот, застывший у собственной катастрофы. Мне нужно пять минут. Сигарета. Холодный воздух. Хоть что-то, что снова соберёт меня в человека, а не в это дрожащее, невыносимо живое месиво из нервов, вины и желания немедленно всё испортить честностью.

Я иду по коридору, почти не чувствуя пола под ногами, не особенно разбирая, куда именно. Замок спит. Где-то далеко храпит портрет, из аудитории с открытым окном тянет сквозняком, пахнет снегом и камнем. Под каблуками тихо отзываются плиты.

У меня до сих пор горят губы. От неё. От того, как она целовала меня так, будто я не Малфой, не слизеринец, не будущая сволочь из дурной статьи в «Пророке», а просто кто-то, кого можно любить без отвращения.

Ужасная ошибка.

Я спускаюсь на этаж ниже, сворачиваю, ещё раз, потом толкаю дверь в пустую аудиторию. Ту самую, где мы столкнулись тогда впервые по-настоящему, как два человека, которые вдруг увидели друг друга вне своих привычных амплуа и оба сделали вид, что ничего не произошло. Именно здесь я сделал заначку из полупустой пачки и зажигалки, но возвращаться сюда без надобности мне все же не хотелось: на подоконнике одиноко маячил призрак заплаканной Грейнджер.

Здесь темно. Лунный свет лежит на партах ровными серыми полосами. Я подхожу к окну, достаю сигареты, зажигалку. Щелчок. Огонёк зажигалки вспыхивает, на миг выхватывая из темноты мои пальцы. Они дрожат.

— Как старый алкаш, — бормочу я.

Первую затяжку я почти не чувствую. Вторую тоже. На третьей лёгкие наконец вспоминают, как работать, и я выдыхаю дым к стеклу.

За окном чёрный двор и снег. На башнях бледные пятна инея. Где-то внизу, наверное, ещё шатаются последние пьяные идиоты с бала, но отсюда не видно никого. И слава Мерлину.

Я закрываю глаза. Ладно, пять минут, потом я вернусь, открою дверь. Она проснётся, сначала посмотрит растерянно, может, даже спросит, что я здесь делаю, потом пазл сложится. Щёки у неё вспыхнут, как всегда, когда она злится или смущается, или и то и другое сразу. Она сядет, поправит волосы этим нервным движением, которое меня, кажется, уже довело до формы зависимости, и скажет что-нибудь ужасное. Что-нибудь в духе: «Лучше бы этой ночи никогда не было». Или: «Это действительно была ошибка».

А я скажу. Скажу всё. Ладно, не прям всё, конечно. Не ту правду, что может меня угробить раньше Рождества, но хотя бы ту её часть, которую ещё можно назвать честностью. Скажу ей, кто я. Скажу, что это был я. Скажу, что если она после этого захочет меня проклясть, то я, вероятно, не стану возражать.

Я уже почти убеждаю себя, что способен на подобный благородный идиотизм и снова подношу сигарету ко рту, когда дверь аудитории с грохотом распахивается, я резко оборачиваюсь и на секунду действительно думаю, что всё. Либо кто-то решил разыграть меня, либо я всё-таки сдох и это какой-то особенно нелепый круг ада.

Потому что в дверях стоит Грейнджер. У меня сразу возникает две мысли.

Первая: я всё-таки сошёл с ума.

Вторая: она проснулась быстрее, чем я думал, и каким-то образом нашла меня.

Гермиона хватает ртом воздух, запыхавшаяся, бледная, с каким-то диким, невозможным выражением лица. Волосы растрепались сильнее обычного, будто она бежала через ползамка. На ней то же платье, но оно сидит немного иначе, я замечаю, что подол платья порван. И она всё ещё под зельем, хотя кое-какие черты нового лица уже начинают терять былую четкость.

Я опускаю сигарету.

— Какого чёрта?..

Она захлопывает за собой дверь и делает два быстрых шага ко мне.

— У меня мало времени, Драко.

Меня будто ударяют куда-то под рёбра. Я молчу, потому что если открою рот прямо сейчас, то, боюсь, выдам что-нибудь крайне недостойное чистокровного аристократа. Например, поросячий визг.

— Что? — тупо переспрашиваю я.

Она оглядывается через плечо на дверь, потом снова на меня.

— Я очень долго тебя искала. У меня есть всего пара или, может быть, пять минут, поэтому, пожалуйста, не перебивай меня сейчас, ладно?

— Ты… ты только что была…

— Я знаю, где я была, — резко говорит она. Потом на секунду зажмуривается, будто собирает себя. — Послушай меня. Это важно. Это важнее, чем всё, что ты собираешься сделать в следующие полчаса.

У меня холодеет затылок. Сигарета тлеет между пальцами, дым ползёт вверх, ленивый и совершенно неуместный.

— О чём ты вообще говоришь?

Она подходит ещё ближе, теперь между нами всего шаг. Я могу лучше рассмотреть её лицо, и понимаю, что это правда она, и всё же не совсем она, в ней есть какая-то новая жёсткость. Или это так действуют спадающие чары?

— Ты хочешь вернуться к ней, — говорит она тихо.

Я молчу.

— Хочешь дождаться, пока она... я проснусь, и всё мне рассказать.

У меня внутри что-то резко сжимается.

— Откуда ты…

— Не говори ей.

Я смеюсь.

— Ну клёво-клёво. Ночной бал, раздвоение личности и теперь ещё пророчества в пустых классах. Почему бы и нет?

— Драко.

Меня будто бьют током, я слишком резко поднимаю голову. В школе никто не называет меня по имени вот так. Даже мать. Даже Блейз, когда трезв. Даже Панси, когда хочет чего-то добиться. Она произносит это так, что мне мгновенно хочется заткнуться.

— Не говори ей, кто ты. Не сейчас. Что бы тебе ни казалось правильным. Что бы ты ни решил за эти последние десять минут. Не говори.

— Почему?

— Я не могу объяснить.

— Прекрасно. Тогда, возможно, я проигнорирую этот исключительно содержательный совет.

Она делает ещё шаг и оказывается совсем близко. Так близко, что я чувствую тепло её дыхания.

— Нет, — говорит она. — Не проигнорируешь.

Я смотрю на неё, и злость, страх, недосып и остатки этой ночи смешиваются в какой-то опасный, хрупкий коктейль.

— Ты врываешься сюда посреди ночи, говоришь загадками, ведёшь себя так, будто знаешь обо мне что-то, чего знать не должна, и ожидаешь, что я просто послушно кивну?

— Да.

Это звучит почти грубо. Я моргаю. Она тоже, кажется, слышит, как это прозвучало, потому что на секунду её лицо смягчается.

— Да, — повторяет она уже тише. — Именно этого я и прошу.

— На каком основании?

Теперь она смотрит на меня так, будто это и есть самый страшный вопрос из всех.

— На том, — говорит она почти шёпотом, — что если ты сейчас скажешь ей правду, ты всё разрушишь.

— Что именно?

— Всё.

— Очень убедительно.

— У меня нет времени быть убедительной!

Это выходит у неё резко, почти в отчаянии. Теперь в её лице впервые появляется настоящая паника, потому что я её не понимаю. Потому что она, кажется, действительно боится, что я не послушаюсь. Она вскидывает руку ко лбу, будто у неё кружится голова. Инстинктивно я тянусь к ней, но она уже справляется, делает вдох, снова смотрит мне в глаза.

— Послушай. Ты не обязан понимать. Я сама не понимала… — Она обрывает себя. — Неважно. Просто поверь мне. Один раз. Даже если это кажется жестоким. Даже если после ты будешь ненавидеть и меня, и себя, и весь этот проклятый замок.

У меня в висках начинает стучать кровь.

— Что значит «после»?

Она не отвечает. Я качаю головой и отворачиваюсь к окну: снег за стеклом дрожит в лунном свете, а на подоконнике лежит тонкий слой пепла.

— Нет, — говорю я. — Нет. Хватит с меня загадочных женщин с приказами. Я и так уже по уши в дерьме. Так что, извини, Грейнджер-призрак-или-кто-ты-там, но тебе придётся предложить нечто получше, чем «доверься мне».

Тишина. Потом я слышу:

— Хорошо, раз так... Ты не оставил мне выбора.

Я поворачиваюсь, она стоит прямо передо мной, совсем неподвижно, и на её лице теперь такое выражение, от которого мне становится хуже, чем от всех ночных кошмаров вместе взятых. В её взгляде вдруг проступает что-то такое, от чего весь мой заранее приготовленный сарказм осыпается прахом.

— Я люблю тебя, Драко, — говорит она.

Мир на секунду перестаёт издавать хоть какой-то звук, я даже не уверен, что дышу. Сигарета выскальзывает у меня из пальцев и падает на каменный пол, рассыпая искры. Она делает последний шаг, поднимает руку к моему лицу — будто проверяет, настоящий ли я, — и целует меня.

Это не похоже на то, что было в Выручай-комнате, но я всё равно узнаю её телом мгновенно. Её дыхание. Её дрожь. То, как она на одну страшную секунду прижимается ко мне всем телом, будто это единственное место на свете, где ей можно всё.

Потом она отстраняется, я всё ещё не могу сказать ни слова.

— Поэтому, — шепчет она, и голос у неё уже ломается, — пожалуйста, не говори ей. Не сейчас. Что бы ни случилось потом. Что бы она о тебе ни думала. Верь мне.

Я смотрю на неё, всё ещё не в состоянии собрать из воздуха хоть один внятный звук.

— На чём, по-твоему, должна держаться эта вера? — спрашиваю наконец, и собственный голос кажется мне чужим.

Она сглатывает, будто это и есть самое трудное.

— Я вернусь.

У меня пересыхает во рту.

— Что?

— Жди меня в Выручай-комнате. Каждого двадцать девятого числа. В половине двенадцатого ночи.

Я несколько секунд просто смотрю на неё, как идиот.

— Что?

— Не пропусти. Ни разу. Просто будь там.

— Как долго?

Она на секунду закрывает глаза.

— Четыре месяца подряд.

В комнате становится так тихо, будто замок задержал дыхание вместе со мной.

— И это, по-твоему, всё объясняет?

— Возможно.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Она делает вдох, будто собирает последние силы.

— Драко, пожалуйста. Я не могу рассказать тебе больше. Не сейчас. Не здесь. Но если ты вернёшься к ней и всё скажешь, мы не дойдём туда, куда должны дойти.

Мы. Именно это слово почему-то бьёт сильнее всего.

— Кто ты? — спрашиваю я уже почти тихо. — Откуда ты?

Она смотрит на меня так пристально, что я почти не выдерживаю.

— Моё время почти истекло.

Я хватаю её за запястье.

— Нет. Ты не можешь просто прийти, сказать это и исчезнуть. Объясни нормально. Кто ты? Что это вообще было? Что будет? Какого чёрта ты…

Она смотрит на мою руку на своём запястье, потом снова мне в глаза, и очень тихо, почти ласково, говорит:

— Дождись меня.

Воздух вокруг неё будто дрожит. Сначала едва заметно, потом сильнее. Свет ломается, как над раскалённым камнем. Её пальцы выскальзывают из моей ладони.

— Нет, — говорю я резко.

Она улыбается. Мерлин, лучше бы не улыбалась, потому что в этой улыбке столько любви и странного горя, что я бы предпочёл любую ложь.

— Прости, — шепчет она.

Я остаюсь стоять посреди пустой аудитории, с рукой, всё ещё вытянутой в воздух, как последний идиот. Тишина наваливается сразу, в одну секунду она здесь, а в следующую — нет, только моя сигарета дотлевает на полу. Я смотрю на место, где она стояла, потом на свою ладонь, потом снова на пустоту.

Это могло быть чем угодно. Побочным эффектом зелья, чьей-то магией, ловушкой, безумием. Я вполне допускаю безумие как рабочую версию, после последних месяцев оно даже перестало бы быть сюрпризом. Но проблема в том, что безумие не умеет так целовать. Безумие не смотрит так, будто уже пережило какую-то потерю.

Я закрываю глаза, перед внутренним взором мгновенно встаёт Выручай-комната. Грейнджер, спящая наверху, ничего не знающая. Я всё ещё могу вернуться, подняться по лестнице, открыть дверь, сесть рядом, дождаться, пока она проснётся, и сказать: это был я.

К чёрту призраков, петли времени, предсмертные галлюцинации и весь абсурд мироздания. Я могу просто выбрать честность.

Я делаю шаг к двери аудитории и останавливаюсь, разворачиваюсь обратно и зажигаю вторую сигарету.

«Что бы она о тебе ни думала». Я повторяю эту фразу в голове, и от неё становится тошно.

Я смеюсь снова, тихо, сквозь зубы.

— Ты, должно быть, совсем рехнулась, Грейнджер.

И всё же.

И всё же я вижу её лицо, когда она сказала, что любит меня. Не как влюблённая дурочка на балу или девчонка, которой вскружили голову маски, шампанское и ночь. Я провожу рукой по лицу, потом упираюсь ладонями в край парты и несколько секунд просто дышу.

Один вдох. Ещё один. Если это была ложь, я прокляну себя позже. Если это была правда, у меня нет права её предать.

Я докуриваю, выпрямляюсь, прячу оставшуюся пачку сигарет и иду к двери. Каждый шаг отдаётся болью в висках. На лестнице стало холоднее (или это меня уже трясёт?). Я дохожу до поворота, откуда можно подняться обратно к Выручай-комнате.

Останавливаюсь, смотрю вверх. Ещё не поздно, она всё ещё спит. Я всё ещё могу всё испортить. И, Мерлин помоги мне, именно этого мне хочется больше всего. Правды. Облегчения. Её взгляда — любого, пусть даже после этого она ударит меня, возненавидит, закричит, уйдёт, чего угодно, кроме этого проклятого молчания.

Я стою так, наверное, целую минуту, потом медленно выдыхаю и поворачиваю в другую сторону. Прочь. К подземельям, к камню, к сырости, к своей привычной, проверенной тьме.

Это не облегчает ничего, наоборот, с каждым шагом мне становится только хуже. Будто я не ухожу от катастрофы, а сам, вполне сознательно, заталкиваю себя внутрь неё. Но я иду. Потому что однажды ночью Гермиона Грейнджер вбежала в пустую аудиторию, назвала меня по имени так, будто уже пережила конец света, сказала, что любит меня, велела ждать её двадцать девятого числа в половине двенадцатого ночи в Выручай-комнате.

И я, как последний идиот, поверил.

____________________________

Примечания:

Ну что, согласны с выбором Драко? Ждем таинственную Гермиону 29 числа в выручай-комнате? Делитесь мыслишками на этот счет!