УЧЁНАЯ vs ШАМАН (гет)

К концу второго дня пути Найлис казалось, что её ног больше не существует — по крайней мере, она перестала их чувствовать где-то после полудня. Они шли молча, экономя силы, и только одно поддерживало её от того, чтобы не рухнуть прямо на землю: несгибаемая спина Кэхина впереди. Он двигался с той же размеренностью, что и утром, и только по тому, как иногда его плечи опускались чуть ниже обычного, Найлис догадывалась, что он тоже устал. Конечно, он не жаловался. У Кэхина в принципе не было такой привычки.

Селение западных паухатан открылось внезапно. Оно вырастало из земли на пологом склоне. Дома здесь стояли реже, а ветер гулял свободнее. Здесь было будто тише и беднее. Чувствовалось запустение, которое не скрывали даже аккуратные плетни и занавески на окнах.

Они не успели сделать и десяти шагов, как из крайнего дома вышел старик.

Он казался высоким, даже согнувшись в плечах, но так сух, что казалось, ветер может сломать его пополам. Его лицо напоминало кору старого дуба — морщины глубокими трещинами расходились от глаз и рта, оставляя нетронутыми лишь острые скулы и длинный нос. Он был старше Атевана, может быть, на несколько лет, но эта разница казалась пропастью.

— Шаман Кэхин, — старик говорил на языке паухатан, но так быстро, что Найлис улавливала только отдельные слова. — Мы знали, что вы придёте. Проходите, отдохните с дороги.

Он махнул рукой в сторону дома, и они послушно двинулись следом.

Внутри было сумрачно, пахло сушёными травами и старым деревом. Найлис опустилась на лавку у стола и только тогда смогла разглядеть хозяина как следует. Одежда на нём была современной — тёмные брюки, клетчатая рубашка, — но сидела она на нём неестественно, будто взятая у кого-то другого. И поверх всего этого, на голове, покоился головной убор из длинных перьев. Такие Найлис видела только на старых фотографиях вождей. Перья были пожелтевшими от времени, но всё ещё пышными, и среди них поблёскивали бусы и металлические пластинки.

А когда старик наклонился, чтобы поставить на стол чайник, из его ушей качнулись две длинные связки — на них висели острые клыки, возможно, медвежьи.

Найлис перевела взгляд на Кэхина. Тот сидел напротив, опустив глаза к столешнице, и на его лице не было ни удивления, ни осуждения — только усталость, которую он старательно прятал.

Чай был горячим, крепким, с добавлением каких-то кореньев, и после второй кружки Найлис почувствовала, как силы возвращаются. Ноги всё ещё ныли, но в голове прояснилось, и она смогла наконец собрать мысли.

Кэхин отставил кружку, поднял взгляд на старика, и его ровный голос разрезал тишину.

— Я вижу на тебе головной убор, который принадлежит не одному поколению вождей западных паухатан. Надевая его, ты проявляешь неуважение к своему вождю. Интересно, знает ли он, что ты носишь его наследство?

Найлис замерла. Она снова посмотрела на лицо старика, которое в этот миг неуловимо изменилось. Так значит, он не вождь? Тогда... кто он?

Старик усмехнулся. Усмешка вышла короткой и нервной, как будто он пытался сделать вид, что слова Кэхина его не задели.

— Вождь сам отдал мне эту вещь, — ответил он, поглаживая перья. — Когда в селении начался неурожай и люди начали беднеть, он почувствовал, что его время прошло. И он сказал мне: «Возьми это. Продай, если нужно, чтобы помочь людям».

Старик провёл пальцем по древнейшему из перьев, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на собственническую гордость.

— Но я не продал! Я сохранил реликвию. Вождь сейчас не в том состоянии здоровья, чтобы решать дела. Всем заправляет его сын, но он молод и неопытен. Так что ведение дел перешло ко мне. По праву старшего!

Он снова усмехнулся, и эта усмешка стала шире. Старик вдруг поднял руки, ловко снял с головы убор, подержал его на весу, любуясь, и затем, с хищной улыбкой протянул Кэхину.

— Если ты так сильно завидуешь, — голос его зазвучал почти ласково, — можем разделить наследство вождя. Я уступлю тебе часть. Смотри, какие перья, какая работа...

Кэхин не взял. Более того, он даже не посмотрел на убор. Медленно убрав свои руки со стола, Кэхин положил их на колени. В этом движении было столько брезгливого достоинства, что Найлис невольно выпрямилась.

— Задача шамана, — произнёс Кэхин тихим голосом, — заботиться о благосостоянии людей. Говоря с духами, он узнаёт, как лучше поступить или просит у них благословения для народа, не требуя ничего взамен.

Он поднял глаза, и в них была только ледяная правда, от которой старик вдруг съёжился.

— А ты, под личиной добродетели, обкрадываешь свой собственный народ. Надеваешь одежды вождя, который не в силах защитить свою власть. Присваиваешь себе то, что принадлежит всем, и называешь это «правом старшего». Ты забыл, кто ты есть.

Найлис смотрела на старика и вдруг увидела его другими глазами. Перед ней сидел шаман западного племени паухатан, но в отличие от Кэхина, изменивший своему призванию.

Улыбка сползла со старого лица, обнажив под собой пустоту. Руки с головным убором опустились, и он медленно положил его на край стола, как кладут ненужную вещь.

— Ты многому научился у Макуна, — глухо сказал он — Очень многому. Ты так же смотришь. Так же прямо держишь спину, когда говоришь. И так же не умеешь прощать тем, кто слабее. Знаешь, Кэхин, это начинает раздражать.

Он чуть помедлил, словно обдумывая следующие слова. Найлис поняла, что этот человек, сидящий напротив них, явно не такой простой, каким, возможно, хочет казаться.

— Помнишь, как старая карга за тобой носилась? Кормила, укутывала, когда ты только пришёл к Макуну? — голос его стал почти ласковым, но в этой ласковости чувствовалась издёвка. — Ты был для неё как сын. Она даже пыталась тебя ото всех спрятать, чтобы, не дай бог, кто-то не сглазил! А ты теперь приходишь в чужие селения и учишь стариков, как им жить. Просто смешно!

Старая карга... Найлис не могла поверить, что таким тоном он отзывался о Луане! Гнев поднялся в груди, но девушка сжала зубы, не давая ему вырваться наружу.

Найлис перевела взгляд на Кэхина. Тот сидел, всё так же прямо, и только по тому, как напряжены были его пальцы на коленях, она понимала, чего ему стоила эта тишина.

За окном ветер гнал по склону сухие листья, и в доме стало очень тихо.