Песнь, связавшая нас (джен)

Голос незнакомца разнесся по гроту, отражаясь от влажных стен и возвращаясь к ним усиленным, искаженным эхом. Элен стояла неподвижно, чувствуя, как амулет на ее груди становится ледяным. Камень на выступе погас, но в воздухе все еще вибрировала та странная, тягучая мелодия, которая теперь казалась не песней, а предупреждением.

— Кто вы? — повторила Элен, но ее голос дрогнул. Она уже знала ответ. Она чувствовала его кожей.

Человек в тени шагнул вперед. Он был высоким, худощавым, с бледным лицом и холодными, почти бесцветными глазами. На нем была длинная темная мантия, которая почти сливалась с тенями пещеры. В руках он держал небольшой предмет — тот самый «узел воздуха», который исчез из музея. Он поблескивал тусклым серебряным светом, пульсируя в такт с его дыханием.

— Вы слишком доверчивы, — сказал он, и его голос был тихим, почти ласковым. — Вы думали, что ищете ответы. Но вы искали лишь то, что мы хотели, чтобы вы нашли.

— Что вы имеете в виду? — спросила Люсинда, сжимая палочку, но не поднимая ее. Она знала, что в такой ситуации агрессия может быть фатальной.

— Узел земли не был защищен, — сказал незнакомец. — Он был запечатан. Но для того, чтобы открыть его, нужна была не магия, не заклинания. Нужна была песня. Нужен был тот, кто мог бы разбудить его. — Он посмотрел на Элен. — Твоя мать знала это. Она предупреждала тебя. Но ты не послушала.

Элен почувствовала, как ледяной страх пронзил ее грудь. Она вспомнила письмо матери. «Не каждая песня — колыбельная. Некоторые — это призыв». Она прочитала его, но не поняла. Не захотела понять.

— Я не будила его, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем она чувствовала себя. — Я лишь коснулась…

— Ты коснулась его, — перебил незнакомец, и его голос стал жестче. — И твоя песня — та, что ты несешь в себе — пробудила его. Не для того, чтобы ты им управляла, а для того, чтобы он мог найти того, кто ему нужен.

Он сделал шаг вперед, и камень в его руке засветился ярче. Грот наполнился гулом, который нарастал, как приближающийся шторм. Элен почувствовала, как земля под ее ногами дрожит.

— Что ты хочешь? — крикнул Лео, прижимая к себе Фенвика, который жалобно скулил.

— Я хочу завершить то, что начал прадед вашего друга. И ты, — он посмотрел на Элен, — привела себя сама.

Он поднял руку, и узел воздуха в его ладони засветился ослепительно-белым светом. Грот содрогнулся. Каменный пол под ногами начал трескаться, и из трещин потянулся холодный, сияющий туман.

— Мы должны уходить! — закричала Люсинда, но было поздно.

Коллапс.

Элен почувствовала, как что-то тянет ее к центру грота. Не физически — скорее на уровне сознания. Голос в ее голове, который она всегда носила с собой, вдруг стал громче, заполняя все пространство. Она пыталась сопротивляться, но он был сильнее. Он звал ее, манил, обещая ответы, которых она так жаждала.

— Не слушай его! — закричал Лео, но его голос тонул в нарастающем гуле.

Элен сделала шаг вперед, затем еще один. Ее рука потянулась к камню — не к узлу земли, а к свету, который исходил из трещин. Она видела, как Люсинда пытается наложить защитное заклинание, но ее палочка выскользнула из ослабевших пальцев. Она видела, как Лео падает на колени, прижимая к себе Фенвика, который затих, словно потерял сознание. Она видела, как Капелька, превратившийся в белый, ослепительный ком, распластался на полу, пульсируя в такт гулу.

Элен коснулась света.

Мир взорвался звуком. Не голосом, не песней — а чем-то, что было сильнее. Чем-то, что не имело формы, но имело вес. Элен почувствовала, как ее тело перестает ее слушаться, как сознание начинает таять, словно снег под солнцем. Она попыталась закричать, но не смогла.

Последнее, что она увидела, — это лицо незнакомца, который смотрел на нее с выражением холодного удовлетворения.

А затем — тьма.

Гул стих. Свет погас. Тишина была тяжелой, как камень.

Люсинда очнулась от боли в руке — она лежала на спине, придавленная обломком скалы. Она попыталась пошевелиться, но острая боль пронзила плечо, заставив ее застонать. Она подняла голову и увидела Лео, который сидел на коленях рядом с Элен. Ее тело было неподвижным, глаза закрыты, лицо бледное, почти серое.

— Элен! — позвал Лео, тряся ее за плечо. — Элен, проснись!

Она не отвечала. Ее грудь едва заметно поднималась и опускалась — она была жива, но словно спала. Слишком глубоко.

Люсинда, превозмогая боль, подползла к ним. Она взяла запястье Элен, пытаясь нащупать пульс. Он был слабым, прерывистым.

— Она в коме, — сказала Люсинда, и в ее голосе слышался страх, который она не могла скрыть. — Магическое истощение. Или что-то еще.

— Что случилось? — спросил Лео, и его голос дрожал. — Где тот человек? Где узел?

Люсинда оглянулась. Грот был пуст. Следы разрушения — трещины на полу, осыпавшаяся с потолка каменная крошка — все, что осталось. Незнакомец исчез. Как и узел воздуха, и узел земли.

— Он забрал их, — сказала Люсинда, и ее голос был пустым. — Мы ничего не добились. Мы только…

Она не договорила. Ее дыхание перехватило, и она закашлялась, прижимая руку к груди.

— Мы должны выбраться отсюда, — сказал Лео, поднимаясь. Его ноги дрожали, но он стоял. — Мы должны отвезти ее в Хогвартс. В больничное крыло. Там помогут.

Он наклонился и подхватил Элен на руки. Она казалась легкой, почти невесомой, словно часть ее силы ушла вместе с песней. Люсинда, опираясь на стену, с трудом поднялась, прижимая к себе поврежденную руку.

Они выбрались из пещеры под серым, дождливым небом. Ветер был холодным, и соленые брызги океана били в лицо, смешиваясь со слезами, которые Лео не мог сдержать.

— Что мы скажем? — спросил он, глядя на безжизненное лицо Элен. — Что мы скажем Феликсу?

Люсинда не ответила. Она смотрела на горизонт, где тучи сгущались, предвещая новый шторм.

Они проиграли. Но они еще не осознавали, что это поражение было лишь началом.

Мадам Помфри сразу поняла, что дело серьезное. Она осмотрела Элен, наложила диагностические заклинания, покачала головой.

— Магическое истощение, — сказала она, — но необычное. Она не просто потеряла силы. Ее магия… она как будто спит. Вместе с ней.

— Она очнется? — спросил Лео, стоя у двери с красными от слез глазами.

— Я не знаю, — честно ответила мадам Помфри. — Такое случается редко. Ей нужен покой. И, возможно, время.

Той же ночью к Феликсу в гостиную Слизерина прилетела сова. Он развернул письмо, написанное дрожащим почерком Люсинды, и прочитал его дважды. Три слова застыли перед глазами, выжженные на пергаменте:

«Она не просыпается»

Феликс медленно опустился на стул, не чувствуя, как пергамент выпадает из его рук. В груди что-то оборвалось, оставив после себя пустоту, которую не могли заполнить ни холод, ни боль. Только тишина.

Он предупреждал их. Он знал. И ничего не сделал, чтобы их остановить. Сказал себе: не поеду, но позволил им уехать. Думал, что они вернутся. Что ошибутся. Что он будет прав.

В груди — ни гнева, ни облегчения от того, что он оказался прав. Только ледяная, оглушающая пустота, в которой он ясно, как никогда, понимал: это был не его триумф. Это было его поражение. Он позволил им уйти. И теперь, возможно, уже не сможет вернуть их назад.