После тебя остается сон (гет)

На этот раз сон не пришел.

Драко понял это еще до того, как открыл глаза. У пробуждения после аномалии была своя фактура: тяжелая, рваная, как будто тело всю ночь держали в чужом воздухе и вернули обратно без предупреждения. Утро после пустоты оказалось другим. Не легче — только глуше.

Он лежал, глядя в сереющий потолок, и пытался понять, что хуже: очередной коридор или его отсутствие.

В голове все еще стояла та странная, неоформленная вещь, о которой он написал Грейнджер ночью. Дверь. Не библиотека, не школьный камень, не ниша со свитком, не коридор, где Нотт стоял чуть в стороне, чтобы его легче было не запомнить. Просто знание, что где-то в этой конструкции есть еще один вход, а библиотечный уровень был не началом, а обходом.

Драко закрыл глаза еще на секунду и снова увидел не саму дверь, а только ее край: темное дерево, латунную ручку, узкий просвет света снизу. Недостаточно, чтобы назвать. Достаточно, чтобы не отмахнуться.

И именно этим аномалия в последнее время бесила сильнее всего.

К утру Лондон снова стал сырым. Стекла были в мелких каплях, на кухне пахло холодной водой и вчерашним чаем, который он так и не убрал со стола. Драко выпил воду стоя, у окна, и только потом заметил, что на краю письменного стола все еще лежит снимок Нотта из школьного коридора.

Он собирался убрать его вчера. Не убрал.

Фотография лежала рядом с его записью по реестру и короткой строкой Гермионы о лакуне за двадцать девятое. Два листа, два почерка, и оба уже заняли на столе слишком естественное место. Драко перевернул снимок лицом вниз. Это ничего не изменило, но хотя бы на секунду сняло с комнаты чужое школьное лицо.

В аврорате день начался с бумажной чепухи.

Подписи. Перераспределение дежурств. Два внутренних отчета, которые надо было просмотреть не потому, что они были важны, а потому, что иначе кто-нибудь где-нибудь решит, будто на неважное можно смотреть спустя рукава. Утренний инструктаж. Марисса с лицом человека, который не верит ни в чьи хорошие ночи. Шоу, раздраженный еще до первого выезда. Младшие, пытающиеся двигаться незаметно.

Мир упорно предлагал нормальность.

Драко почти ненавидел ее за это.

— У тебя лицо человека, которому опять не помогла постель, — заметила Марисса, пока они шли в аналитический сектор.

— У тебя лицо человека, который зачем-то решил об этом сказать.

— Конечно. Иначе как ты узнаешь?

Он открыл кабинет, пропуская ее внутрь, и сразу увидел на столе новый пакет из школьного архива. Тонкий. Слишком тонкий. Уже по этому было ясно, что ничего хорошего внутри не будет.

Марисса заметила пакет одновременно с ним.

— Отлично, — сказала она. — Или ужасно. В зависимости от содержимого.

Драко вскрыл конверт.

Внутри лежал официальный ответ на его запрос по преподавательским внутренним допускам за конец октября девяносто четвертого. Он прочел первый абзац. Потом второй. Потом положил лист на стол.

— Ну? — спросила Марисса.

— Школьный дубль поврежден. Полный журнал допусков за последние трое суток октября утрачен при последующей реструктуризации архива.

Она фыркнула.

— Какая неожиданная катастрофа учета.

— Да.

Марисса протянула руку, забрала лист и пробежала его глазами.

— Утрачен, поврежден, отсутствует, невозможно восстановить. Мне уже начинает казаться, что послевоенная Британия состояла не из людей, а из одних дыр в бумагах.

Драко опустился в кресло.

Плохо. Но не удивительно. Это и было самым неприятным: их линия дошла до того состояния, где отсутствие следов подтверждало больше, чем сохранившиеся записи.

— Кингсли видел? — спросила Марисса.

— Пока нет.

— Покажешь?

Он посмотрел на нее.

— А ты как думаешь?

Марисса вернула лист на стол.

— Думаю, не покажешь. Не потому, что скрываешь. Просто наверху любую дыру первым делом называют несущественной, если из нее нельзя быстро сделать отчет.

— Да.

Она постояла у края стола, разглядывая его молчание чуть дольше обычного.

— И еще думаю, что ты сегодня особенно плохо скрываешь злость.

— Я не скрываю.

— Скрываешь. Просто плохо.

Он не стал спорить.

Марисса взяла с края стола его запись по двери, прочла и положила обратно.

— Что за дверь?

— Ничего оформленного.

— Значит, опять самое мерзкое.

— Да.

— Гермиона знает?

Вопрос прозвучал буднично, почти как часть рабочего списка. Именно поэтому Драко ответил сразу и слишком честно:

— Да.

Марисса кивнула, будто подтверждала давно сложившийся внутренний расчет.

— Хорошо. Хоть кто-то из вас иногда пишет раньше, чем начинает тонуть в молчании.

— Ты переоцениваешь нас обоих.

— Нет. Я просто достаточно давно смотрю.

Она ушла прежде, чем он успел сказать, что именно это и бесит больше всего.

День тянулся плохо. Не катастрофически — это было бы проще, — а вязко, без центра. Бумаги не складывались. Люди говорили и уходили. Один младший аврор дважды задал ему один и тот же вопрос о распределении допуска к Хакни, и на второй раз Драко ответил так резко, что тот побледнел и исчез быстрее, чем успел кивнуть. Через час Драко поймал себя на том, что уже не помнит, о чем именно спрашивали.

Плохо.

К полудню пришел Рон.

Не к нему. К Кингсли.

Драко увидел его через стекло внутреннего сектора: Уизли быстро шел по коридору с двумя папками, хмурый, сосредоточенный, обычный в той новой взрослой манере, которая почти стерла из него мальчишескую суету, но так и не выжгла совсем. Он не поднял головы, проходя мимо.

Через две минуты Кингсли вызвал Драко к себе.

Уизли уже сидел у стола, листая бумаги. Когда Драко вошел, тот поднял глаза ровно настолько, чтобы обозначить факт его существования, не больше. Кингсли был в хорошем для себя настроении — то есть в том состоянии, когда лицо остается серьезным, но голос становится чуть тише.

— Малфой. Садись. У нас мелкая проблема по линии внутреннего контроля. Уизли ведет проверку на транспортных уровнях, и оказалось, что часть нижних маршрутов пересекается с архивными коридорами. Мне нужно, чтобы вы оба проверили, где именно идет дыра в доступах.

Дыра.

Слово легло между ними слишком удачно. Все трое его услышали, но только Кингсли, кажется, не вложил в него второго смысла.

— К утру? — спросил Драко.

— К утру.

— Хорошо.

Уизли ничего не сказал.

Кингсли передал им схему уровней, добавил пару технических замечаний и отпустил обоих через пять минут. Совершенно нормальный рабочий эпизод. Только уже в коридоре, когда дверь кабинета закрылась за их спинами, Рон заговорил первым.

— Малфой.

Драко остановился.

— Уизли.

— Не надо делать вид, что вчерашнего не было.

Он сказал это тихо. Без зрителей. Без дешевой вражды. От этого стало сразу неприятнее.

— Я и не делаю вид.

Рон кивнул.

— Хорошо. Тогда я скажу прямо. Если у вас с ней что-то происходит, я предпочел бы узнать это не из случайной сцены на лестнице.

Драко смотрел на него несколько секунд.

Вот оно. Самый предсказуемый вопрос, который все равно почему-то не раздражал так, как должен был. Может быть, потому что Рон не звучал ревнивым дураком. Он звучал человеком, который слишком давно знает цену недосказанности рядом с Гермионой и слишком хорошо понимает, как выглядит ее исчезновение изнутри.

— Нет, — сказал Драко.

Рон чуть прищурился.

— Нет — в смысле ничего не происходит? Или нет — ты не собираешься отвечать?

— В смысле ты спрашиваешь не о том.

Тишина стала узкой и очень точной.

— Тогда о чем я должен спрашивать?

Драко не ответил сразу. Прямой ответ был бы одновременно правдой и катастрофой. О Гермионе. О том, что ее истощение уже видно со стороны слишком многим. О том, что она ест хуже, чем думает, спит хуже, чем признает, и устает так глубоко, что сама не замечает, когда встает из-за стола. О том, что связь живет по своим законам и тянет их туда, где нет места ни старой дружбе, ни старой любви, ни удобной морали.

Он сказал другое:

— О том, почему она выглядит так, будто спала не дома, а в бумагах.

Рон моргнул. Фраза вышла резче, чем Драко собирался. Почти жестоко. Но забирать назад было поздно.

— Думаешь, я этого не вижу? — спросил Рон.

— Думаю, видишь.

— Тогда не разговаривай со мной так, будто только тебе разрешено замечать.

Драко чуть качнул головой.

— Я и не думаю, что мне что-то разрешено.

Рон смотрел на него дольше, чем нужно. Потом выдохнул через нос.

— С ней что-то плохое.

Это не был вопрос.

— Да, — сказал Драко.

Ответ вышел слишком быстро. И только произнеся его, он понял, что позволил куда больше, чем собирался.

Рон тоже понял. По лицу было видно.

— А ты в курсе больше, чем я.

— Да.

Еще одна секунда. Еще одно молчание, в котором почти не осталось старой школьной ненависти. Только взрослая, тяжелая неприязнь двух людей, которые по-разному оказались слишком близко к одной и той же женщине и ни один не знал, как выдержать это без потерь.

— Черт, — сказал Рон тихо.

Не угроза. Не ругательство в адрес Драко. Просто честная реакция.

Он провел ладонью по лицу и отступил к стене.

— Ладно. Тогда скажи хотя бы одно.

Драко ждал.

Рон посмотрел прямо.

— Это то, с чем она может сама не справиться?

Вот теперь вопрос был правильный.

И хуже всего то, что на него уже нельзя было ответить удобной ложью.

— Да.

Рон закрыл глаза на секунду. Только на секунду. Потом кивнул.

— Хорошо.

Он оттолкнулся от стены, взял у Драко схему транспортных уровней, бегло посмотрел и вернул обратно.

— Присылай через Крейна, что нужно по проверке. Я не собираюсь делать вид, что мне приятно с тобой работать, но и мешать не буду.

Он развернулся и ушел по коридору, не дожидаясь ответа.

Драко остался стоять у двери кабинета Кингсли с бумагой в руках. Несколько лет назад он, вероятно, нашел бы в этом разговоре повод для презрения. Теперь нашел только неприятное признание: Уизли задал именно тот вопрос, который сам Драко слишком долго обходил другими словами.

Во второй половине дня ничего полезного не нашлось. В буквальном смысле — ничего. Проверка транспортных маршрутов оказалась бытовой скукой. Архив по библиотечному фонду молчал. Линия Нотта уводила в мертвые ветки. Даже дверь не вернулась — ни образом, ни сдвигом, ни ощущением.

К шести вечера Драко ненавидел день уже не за открытое зло, а за вязкость. В таких днях человек начинает думать, что, может быть, сам придумал половину важности. Это была ловушка. Он знал. Но знание еще никогда не мешало ловушке работать.

Уже у выхода из аврората его догнала короткая внутренняя записка.

Почерк Гермионы.

По двадцать девятому — пусто. По доступу Люциуса — сухая легальность вместо следа. Больше ничего. И это тоже плохо.

Драко прочел дважды. Зацепило не содержание, а ритм.

Больше ничего. И это тоже плохо.

Да. Она тоже дошла до того состояния, где пустой день начинает пугать сильнее плохого.

Он хотел ответить сразу. Не ответил. Прошел дальше, вышел в холодный вечер, постоял минуту под навесом у бокового выхода и только потом достал перо.

Написал:

Пустые дни хуже. Они дают время начать не верить в форму.

Слишком гладко. Почти красиво. От этого стало противно.

Он смял лист и взял новый.

Завтра подниму дежурные маршруты снизу. Сегодня ничего.

Это было лучше. Почти отправил. Потом дописал снизу:

Поешь нормально.

Посмотрел. Захотелось выругаться.

Он добавил еще одну строчку, уже жестче, чтобы убить неуместность первой:

Это не рекомендация. У тебя уже начали замечать.

Отправил, не перечитывая.

Дома он не зажег большой свет. Только лампу у стола. Перевернутый снимок Нотта все еще лежал там же. Драко так и не убрал его дальше — не потому, что фотография что-то решала, а потому, что в последние дни некоторые вещи, оставленные на виду, начинали ощущаться не как беспорядок, а как признание: да, это уже часть комнаты.

Он налил воды, сел и только тогда заметил, что в кармане до сих пор лежит список транспортных уровней от Кингсли. Бумага смялась. День смялся вместе с ней. Ничего не дал.

И все же ощущение двери не ушло совсем. Оно просто сделалось тише, как если бы что-то за ней теперь не стучало, а ждало.

На другом конце города Гермиона получила его записку, прочла, долго смотрела на строчку про еду, потом аккуратно сложила лист и убрала его не в рабочую папку, а в верхний ящик — туда же, где уже лежало слишком много того, чему там не место.