Осколки в кубке (гет)

Хогвартс опустел к Рождеству.

Коридоры, ещё недавно полные голосов и смеха, теперь звенели тишиной. Только портреты перешёптывались вполголоса да где-то далеко каркала Персиваль. Снег падал за окнами крупными хлопьями, укутывая замок в белую тишину.

Гермиона стояла у окна в башне Гриффиндора и смотрела, как кареты увозят Рона, Гарри и Джинни к Уизли.

Она не прощалась с ними. Не потому что не хотела — потому что не к чему было.

Джинни не разговаривала с ней с того самого дня, как Гермиона объявила Рону о разрыве. Она смотрела сквозь неё на завтраках, уходила из комнаты, когда Гермиона входила, и отвечала односложно, если нельзя было промолчать. Она считала, что Гермиона виновата. Что она бросила Рона. Что она разрушила их семью.

Гермиона не пыталась ничего объяснять.

Не было сил. Не было желания. Джинни была сестрой Рона — и всегда будет на его стороне. Это нормально. Это правильно. Гермиона не держала зла.

Гарри молчал. Он ничего не говорил — ни за, ни против. Просто смотрел на неё своими зелёными глазами с той усталой грустью, которая поселилась в них после войны. Он понимал больше, чем показывал. Но выбирал не вмешиваться.

Рон не просил её остаться. Он даже не попрощался как следует — просто кивнул в коридоре и сказал: «Удачи». Как будто она была просто знакомой.

Гермиона не плакала. Она смотрела на удаляющиеся кареты и чувствовала только пустоту. Не ту, от которой хочется выть. Ту, в которой можно наконец выдохнуть.

«В башне остались только те, у кого нет семьи, — подумала она. — Или те, кто не хочет туда возвращаться».

Она не знала, к какой категории относит себя. Наверное, к обеим.

Рождественские каникулы тянулись медленно.

Гермиона проводила всё время в библиотеке. Выпускные экзамены приближались, и она не могла позволить себе расслабиться — даже если внутри всё кипело от невысказанных слов и неотвеченных вопросов.

Она не ждала вестей от Драко.

Прошло уже больше двух недель с тех пор, как они уничтожили амулет. Две недели молчания. Две недели, в которые она убеждала себя, что это нормально. Что он восстанавливается. Что он занят. Что он не хочет её видеть.

«Я же сказал тогда, что всё по-настоящему», — вспоминала она его слова.

Но слова забываются. А тишина остаётся.

Она закрыла очередную книгу по трансфигурации, потёрла глаза и посмотрела в окно. Снег всё падал. Завтра Рождество. В Большом зале накроют праздничный ужин, будут петь кэролы, и она будет сидеть в одиночестве среди немногих оставшихся учеников.

«Так даже лучше, — сказала она себе. — Никто не будет задавать глупых вопросов».

Она поднялась в спальню почти в двенадцать ночи.

В гостиной Гриффиндора было темно — все уже разошлись. Камин догорал, отбрасывая тени на стены. Гермиона прошла к лестнице, ведущей в комнату девушек, и остановилась у последней ступеньки.

— С Рождеством тебя, Гермиона, — прошептала она в пустоту.

И толкнула дверь.

-

В её комнате горел свет.

Гермиона замерла на пороге.

На её кровати, поджав ноги, сидел Драко. На нём был ужасающий свитер — ярко-красный, с вышитыми оленями и снежинками. Он смотрел на неё с тем выражением, которое она так боялась забыть — насмешливым, тёплым, домашним.

— Так ты опять сидишь в библиотеке? — спросил он, изогнув бровь. — Даже в Рождество? Я, конечно, знал, что ты чокнутая, Грейнджер, но не настолько.

Гермиона не поверила своим глазам.

— Драко? — выдохнула она.

— Собственной персоной, — он развёл руками, демонстрируя свитер. — Как тебе наряд? Магловский. Мне сказали, что в этом мире так празднуют Рождество.

Она не ответила. Она сорвалась с места и побежала к нему.

Он поймал её, как снежинку — легко, осторожно, прижимая к себе. Она обхватила его за шею, вцепилась в плечи, чувствуя под пальцами тёплую ткань дурацкого свитера, его дыхание, его запах.

— Почему ты не писал мне? — начала она, ударяя его кулаком в грудь. — Почему ты не сказал, что придёшь? Почему ты пропал на две недели?

Он не останавливал её. Держал, не отпуская.

— Я очнулся в госпитале, — сказал он, перехватывая её кулаки. — Я не мог даже пошевелиться. Всё тело болело. Макгонагалл сказала, что очищение заняло больше времени, чем предполагали. Руки были обожжены — я не мог держать перо.

Она смотрела на его ладони — на свежие розовые шрамы, которые тянулись от пальцев к запястьям.

— Я думала, ты не хочешь меня больше видеть, — прошептала она.

— Гермиона. — Он взял её лицо в свои руки — осторожно, как драгоценность. — Я же сказал тебе тогда. Всё, что было — всё по-настоящему. Ты слышишь?

Она слышала.

Он отпустил её, полез в карман и достал маленькую коробочку, перевязанную серебряной лентой.

— У меня есть для тебя подарок.

Она открыла коробку — и замерла.

Внутри на бархатной подушке лежал амулет. Тонкая серебряная цепочка, маленький сапфир в форме капли. Не чёрное золото, не рубин. Другой. Чистый. Светлый.

— Снова амулет? — спросила она, поднимая глаза.

Драко засмеялся — впервые за долгое время, свободно, без горечи.

— Да, но это амулет от мамы. Она очень благодарна тебе. Хочет увидеться.

— Твоя мама? — Гермиона не верила своим ушам. — Она… она захочет меня видеть? После всего?

— Она уже хочет. — Он сжал её руку. — Я рассказал ей всё. Про амулет. Про битву. Про то, как ты спасла меня. Она сказала, что грязнокровка, спасшая её сына, достойна большего уважения, чем половина чистокровных семей, которые отвернулись от нас.

Гермиона смотрела на него, не моргая.

— Она не примет меня, Драко. Я — та, кого она презирала всю жизнь.

— Она уже приняла тебя, — сказал он. — Поверь мне.

Она хотела ответить, но заметила свитер. Ярко-красный, с оленями, с дурацкими снежинками.

— Что за ужас на тебе? — спросила она, не сдерживая улыбки.

— Эй! — он обиженно выпрямился. — Я взял это в мире маглов! Разве не в этом вы празднуете Рождество? Если честно, это орудие пыток. Он неудобный и ужасно колется.

— Он отвратительный, — засмеялась она.

— Так сними же его с меня, — сказал он, с вызовом глядя на неё.

Она не заставила себя просить дважды.

-

Неторопливое Рождество

Свитер упал на пол.

Под ним оказалось тело, которое она уже знала — но не так, как сейчас. В прошлые разы всё было слишком быстро, слишком отчаянно. Слишком близко к смерти.

Сейчас у них было время.

Она смотрела на него — на его плечи, на грудь, на кубики пресса, на шрамы, которые пересекали бледную кожу. На тонкую серебряную цепочку с медальоном матери. На руки — сильные, красивые, даже со следами ожогов. На губы — которые улыбались ей.

Она изучала его, как книгу, которую хотела прочесть до последней страницы.

Драко не торопился. Он смотрел на неё — на её глаза, на её веснушки, которые становились ярче от смущения. Перебирал её волосы, целовал шею, спускался ниже. Неторопливо снимал каждый кусочек её одежды — пижаму, майку, — и снова изучал её тело. Все шрамы, оставшиеся после войны. Все родинки, которые он хотел запомнить наизусть.

Время больше не давило. Они никуда не спешили.

Она чувствовала его тело — горячее, живое, настоящее. Его руки, которые гладили её спину, сжимали бёдра, поднимали выше. Его напор — уверенный, но нежный.

Их души сливались в этой тихой комнате, за окном падал снег, и никто в мире не знал, где они. И никто не мешал.

Она впервые не боялась. Не стеснялась. Не прятала лицо. Она смотрела на него, он — на неё.

Это было самое большое блаженство. И оно было у них.

-

Они лежали в обнимку, укрытые одним одеялом, и смотрели на снег за окном.

Гермиона провела пальцем по его ключице, чувствуя, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно.

— Что мы будем делать, Драко? — спросила она.

Он молчал минуту.

— Ну, для начала, — сказал он, — мы закончим этот курс. Получим дипломы. Я, кстати, намерен обойти тебя по зельям.

— Не обойдёшь, — усмехнулась она.

— Посмотрим. Потом съездим к маме. Ты ей понравишься, я уверен.

— А потом?

Он повернулся к ней. Взял её лицо в ладони. Поцеловал в лоб — долгим, тёплым поцелуем.

— А потом, — сказал он, — весь мир будет у твоих ног. Я обещаю.

Она закрыла глаза.

Снег падал за окном. Камин потрескивал. На полу валялся уродливый красный свитер с оленями.

И это было самое счастливое Рождество в её жизни.