Лёд в голове (джен)

Глава двадцать шестая. Обычно

1. Две недели

Две недели прошли так, что Лина потом не могла вспомнить в них ни одного отдельного дня.

Это её саму удивило и немножко испугало.

Она умела помнить всё: трещины на потолке, интервалы капель, порядок луж на грунтовке в Парголове, количество швов на кабель-канале в бункере Куратора.

А эти четырнадцать дней слиплись в один.

Утро. Приём. Ходьба. Обед. Приём. Ужин. Сорок минут с чипом. Отбой.

— Это плохо? — спросила она у Риты.

— Что плохо?

— Что я не помню дни.

Рита оторвалась от планшета.

— Ты помнишь, что ел Борисыч в прошлый четверг?

— Гречку.

— А в позапрошлую среду?

Лина подумала.

— Гречку.

— Вот, — сказала Рита. — Ты всё помнишь. Просто в этих днях нечего запоминать, и это, Лёд, называется «спокойно».

2. Приём

Приём шёл каждый день.

Шесть человек: три утром, три днём.

Больше Рита не разрешала, и Лина, попробовав один раз взять четвёртого утром, получила такой разговор, что больше не пробовала.

За четырнадцать дней прошло восемьдесят четыре человека.

Вадим записывал всех.

Записи выглядели так:

«Клавдия Петровна, 71. Слуховой, 3 пок., 2098 г. Разгона нет. Питание в норме. Жалуется на свист. Свист не от чипа, от давления. Отправили к Рите».

«Марат, 24. 5 пок., разгон 22%. Убавили до 8%. Прийти через две недели, убавить ещё».

«Мальчик, 8, с матерью. 4 пок., восстановленный, чистый. Всё в порядке. Мать не поверила, попросила посмотреть ещё раз. Посмотрели ещё раз».

«Женщина, ~45, имени не назвала. Изъяли чип 29-го, разъём оставили. Начинается воспаление. Рита взяла».

На восьмой день Лина обнаружила закономерность.

Она обнаружила её случайно — просматривая записи Вадима перед сном, потому что не спалось.

— Вадим.

— М?

— У тебя тут «прийти через две недели» — сколько раз?

Вадим посчитал.

— Одиннадцать.

— А сколько пришло?

Он посчитал ещё раз.

— Двое, — сказал он.

— Двое из одиннадцати, — сказала Лина.

— Ну.

— Это восемнадцать процентов.

— Ну и что? — сказал Вадим.

— То, что я им говорю «приходи через две недели», а они не приходят, — сказала Лина. — Значит, я делаю что-то не так.

— Ты делаешь всё так, — сказал Борисыч из угла.

— Тогда почему не приходят?

— Потому что не болит, — сказал Борисыч. — Детка, человек идёт чинить, когда болит. Ты им убавила разгон, у них перестала болеть голова, и всё. Они здоровы.

— Но им надо убавить ещё!

— Им надо, — согласился Борисыч. — А им не болит.

Лина сидела и думала.

— Значит, надо, чтобы напоминали, — сказала она.

— Кто?

— Не знаю. Кто-нибудь.

— Тебе нужна медсестра, — сказала Рита, не поднимая головы от своих бумаг.

— Кто?

— Медсестра, — повторила Рита. — Человек, который сидит и обзванивает: «вам через неделю на приём». В нормальной поликлинике этим занимается отдельная тётка, и без неё половина пациентов теряется.

— У нас нет тётки.

— У нас есть Юля, — сказала Рита.

Юля подняла голову.

— Я аналитик, — сказала она.

— Ты аналитик, у которого шов на бедре шестой недели и который третий день бесится от безделья, — сказала Рита.

Юля открыла рот.

Закрыла.

— Ладно, — сказала она. — Только я не буду обзванивать. У меня нет телефона и у половины из них тоже.

— А как?

— Через бабушек, — сказала Юля. — Я им список, они разнесут.

3. Двое на сундуке

Близнецы за эти две недели тоже устроились.

Точнее, устроилась Жанна.

Женя устраиваться не умел: он третью неделю чинил чужие планшеты, сидя в углу на ящике, и на попытки заговорить отвечал «м» и «сейчас».

— Он всегда так? — спросила Лина у Жанны.

— Всегда, — сказала Жанна. — Он так с восьми лет.

— С восьми?

— С восьми, — сказала Жанна. — Когда нам начали ставить интерфейсы. Меня после этого тянуло разговаривать, а его — молчать.

— Почему?

Жанна пожала плечами.

— Врачиха тогда сказала: разные способы, — сказала она. — Одни выговариваются, другие закрываются. Она сказала: и то и другое нормально.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что она врала, — сказала Жанна. — Она просто не знала, что с нами делать, и сказала, что всё нормально.

Она подумала.

— Хотя, может, и не врала, — сказала Жанна. — Мы же оба живые.

Жанна за две недели стала в подвале необходимой.

Это произошло само собой: она умела делать три вещи, которых не умел никто.

Первое: разговаривать с людьми в очереди.

Пока Лина принимала, Жанна сидела на ступеньках и болтала с теми, кто ждал, — и через десять дней знала про них больше, чем Вадим со своими записями.

— Ты у них выспрашиваешь? — спросила Лина.

— Я с ними болтаю, — сказала Жанна. — Это, между прочим, разное.

Второе: она умела уговаривать прийти повторно.

Из одиннадцати, которым Лина сказала «через две недели», после Жанны пришли восемь.

— Как?! — сказала Лина.

— Я им говорю не «приходите через две недели», — сказала Жанна.

— А что?

— Я говорю: «в четверг после обеда, я буду, поболтаем», — сказала Жанна. — Люди не приходят на приём. Люди приходят к человеку.

Третье: она умела вскрывать щеколды проволокой.

Это выяснилось после того, как Скорпион пролез в подвал, и Молли, разобравшись, устроила ей разговор, из которого Лина услышала только конец.

— …и больше никого не учи, — сказала Молли.

— Я его не учила!

— Ты ему показала.

— Показать — это не учить, — сказала Жанна.

— Жанна.

— Ладно, — сказала Жанна. — Не буду показывать.

Через два дня она показала Юле.

4. Толик

На четвёртый день дядя Ваня починил Толика.

Он делал это девять дней подряд, по вечерам, и всё это время утверждал, что не чинит, а смотрит.

На девятый вечер он поставил робота на пол, что-то нажал, и Толик поехал.

Он проехал полтора метра, развернулся и поехал обратно.

Индикатор горел зелёным.

В подвале стало тихо.

— Работает? — сказала Жанна.

— Работает, — сказал дядя Ваня.

— Сколько?

Дядя Ваня посмотрел на часы.

— Посмотрим, — сказал он.

Толик проработал сорок одну минуту.

Он объехал весь подвал, дважды застрял под стеллажом, один раз попытался въехать в рыжую кошку и был за это укушен.

На сорок второй минуте он встал.

Дядя Ваня сидел на табурете и смотрел.

— Сорок одна, — сказал он.

— Это много? — спросила Лина.

— Это в двенадцать раз больше, чем было, — сказал дядя Ваня.

— Что вы сделали? — спросила Лина.

— Контроллер заряда, — сказал дядя Ваня. — Он врал.

— Как врал?

— Показывал ноль при тридцати процентах, — сказал дядя Ваня. — Батарея живая. Просто он ей не верил.

Лина посидела с этим.

— То есть шестнадцать лет...

— Шестнадцать лет он мог работать в двенадцать раз дольше, — сказал дядя Ваня. — А я думал, что он умирает.

Он взял Толика с пола и поставил на полку.

— И вот теперь мне обидно, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я его шестнадцать лет жалел, — сказал дядя Ваня. — А надо было проверить контроллер.

Он посмотрел на Лину.

— Запомни, детка, — сказал он. — Прежде чем жалеть — проверь, не врёт ли прибор.

5. Первое «обычно»

Первое «обычно» пришло на шестой день.

Лина поднялась на крышу — по расписанию, раз в двое суток, двенадцать минут, под конвоем, — подключилась и вошла.

— Обычно, — сказал ИИ.

— И всё?

— И всё, — сказал он.

Лина сидела на рубероиде и не знала, что чувствует.

— Спасибо, — сказала она наконец.

— Не благодари.

— Все вы одинаковые, — сказала Лина.

— Я не понял, — сказал ИИ.

— Не важно.

— Мне важно.

Лина вздохнула.

— Все в этой компании говорят «не благодари», — сказала она. — Потому что все один раз кому-то не помогли.

Золото качнулось.

— А я? — сказал ИИ.

— Ты сказал это, потому что услышал от них.

— Да, — сказал ИИ. — Я подслушал у людей и повторил, не понимая. Я так делаю всё время.

— Все так делают, — сказала Лина. — Это называется учиться.

6. Разговор про слова

— Можно вопрос? — сказал ИИ.

— Можно.

— У меня их много.

— Сколько?

— За неделю накопилось четыреста двенадцать, — сказал ИИ. — Я отобрал шесть.

Лина фыркнула.

— Задавай.

— Первый, — сказал ИИ. — Что такое «нормально».

— В смысле?

— В прямом, — сказал ИИ. — Люди говорят это слово девять миллионов раз в сутки только в Москве. И в разных случаях оно значит разное.

— Например?

— «Как дела?» — «Нормально». Это значит «плохо, но я не хочу говорить».

— Верно, — сказала Лина.

— «Он нормально сделал». Это значит «хорошо».

— Тоже верно.

— «Ты нормальный вообще?» Это значит «ты сошёл с ума».

— Верно.

— Это три разных смысла у одного слова, — сказал ИИ. — И люди никогда не путаются. Как?

Лина подумала.

— По тому, кто говорит, — сказала она.

— Объясни.

— Если человек говорит «нормально» на вопрос «как дела» и при этом не смотрит в глаза — это плохо, — сказала Лина. — Если смотрит и пожимает плечами — это правда нормально.

— То есть слово ничего не значит.

— Слово значит мало, — сказала Лина. — Значит человек вокруг слова.

Золото пошло рябью.

— Я записал, — сказал ИИ. — Тринадцать.

7. Ещё пять

— Второй вопрос, — сказал ИИ. — Почему люди говорят «я тебя понимаю», когда не понимают?

— Потому что это не про понимание, — сказала Лина. — Это значит «я рядом».

— Тогда почему не сказать «я рядом»?

— Потому что «я рядом» — это слишком, — сказала Лина. — От этого неловко.

— Третий. Что значит «ну».

— Всё, — сказала Лина.

— Это не ответ.

— Это ответ, — сказала Лина. — «Ну» значит всё, что угодно, и понять можно только по длине.

— По длине?

— Короткое «ну» — это «да». Длинное «ну-у» — это «нет, но я не хочу спорить». А «ну!» — это «давай уже говори».

ИИ помолчал.

— Мне это не нравится, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я не слышу длину, — сказал ИИ. — Я вижу текст. У меня «ну» всегда одинаковое.

Лина посидела с этим.

— Это, наверное, самое грустное, что ты мне говорил, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты видишь весь мир и не слышишь, как человек тянет «ну-у», — сказала Лина.

— Да, — сказал ИИ.

Он помолчал.

— Оставшиеся три вопроса я задам в следующий раз, — сказал он. — У тебя четыре минуты, и я не хочу тратить их на это.

— На что тогда?

— На «обычно», — сказал ИИ. — Я его сказал в начале и с тех пор думаю, достаточно ли одного слова.

— Достаточно, — сказала Лина.

8. Корсет

Корсет сняли на двенадцатый день.

Это происходило в Ритином закутке, при закрытой двери, и заняло гораздо больше времени, чем Лина рассчитывала.

Она рассчитывала, что расстегнут ремни и всё.

Расстегнули ремни за сорок секунд.

Дальше было полтора часа.

— Стой, — сказала Рита.

— Я стою.

— Не стой. Просто стой.

— Это одно и то же!

— Это не одно и то же, — сказала Рита. — Ты сейчас стоишь так, как стояла в корсете. Твоя спина шесть недель не работала, за неё работала пластина. Мышцы забыли.

— Я чувствую спину.

— Ты чувствуешь, что она есть, — сказала Рита. — А как ей держать — не помнишь.

Первые пять минут Лина стояла, и Рита ходила вокруг и трогала.

— Вот тут напряжение, — говорила она. — И тут. А тут ничего, и это плохо.

— Почему плохо?

— Потому что тут должно быть напряжение, а его нет, — сказала Рита. — Ты держишься за счёт поверхностных, а глубокие спят.

— Разбудите их.

— Их нельзя разбудить, — сказала Рита. — Их можно только уговорить. Полтора месяца.

Потом Лина попробовала наклониться.

Это было первое, чего ей хотелось шесть недель.

Она хотела наклониться, чтобы завязать шнурок.

— Не смей, — сказала Рита.

— Я только...

— Не смей, — повторила Рита. — Наклон вперёд — самое опасное, что ты можешь сделать. Через две недели, по десять градусов, под моим присмотром.

— Через две недели?!

— Через две.

— А шнурки?

— А шнурки, — сказала Рита, — тебе будет завязывать Борисыч, как и последние полтора месяца.

9. Тридцать шесть сантиметров

Что действительно изменилось — Лина поняла вечером.

Она сидела на диване и вдруг обнаружила, что может сидеть по-турецки.

Не «согнуться» — просто подтянуть под себя ноги.

В корсете это было невозможно: пластина не давала сложиться, и полтора месяца Лина сидела, вытянув ноги, как кукла.

Она подтянула колени и обхватила их руками.

И зарыдала.

Не громко.

Просто села, обхватила колени, уткнулась в них лбом и минут пять не могла остановиться.

Рита пришла на четвёртой.

Она ничего не сказала.

Она села рядом и положила руку ей на спину — на голую спину, без пластины, — и держала.

— Что? — сказала она наконец.

— Ничего.

— Лёд.

— Я могу обнять колени, — сказала Лина.

— Ага, — сказала Рита.

— Я семь месяцев сидела так на диване. Каждый день. А потом полтора месяца не могла.

— Знаю, — сказала Рита.

— И сейчас смогла.

— Знаю, — сказала Рита.

Она посидела ещё немного.

— Тридцать шесть сантиметров, — сказала она.

— Что?

— Ты выросла на тридцать шесть миллиметров за полтора месяца, — сказала Рита. — Я мерила вчера и сегодня.

Лина подняла голову.

— Это много?

— Это очень много, — сказала Рита. — Это в два раза быстрее обычного.

— Почему?

— Потому что ты семь месяцев не ела, — сказала Рита. — А теперь ешь. Организм навёрстывает.

Лина сидела и переваривала.

— То есть матрица тоже?

— Матрица растёт с тобой, — сказала Рита. — Она для этого и поставлена. Борисыч мерил в пятницу: за полтора месяца плюс ноль восемь миллиметра.

— И этого хватает?

— Этого хватает с запасом, — сказала Рита. — Лёд, ты можешь расти. Ты первый раз за двенадцать лет можешь просто расти.

10. Второе «обычно»

Второе «обычно» пришло на тринадцатый день.

Лина подключилась, и он сказал сразу, до всякого «здравствуй»:

— Обычно.

— Ты быстро.

— Я решил, что если я скажу это первым, ты не будешь ждать, — сказал ИИ. — Ожидание — это плохо. Ты мне сама объясняла.

— Спасибо.

— Не благо... — Он остановился. — Пожалуйста.

Лина засмеялась.

— Что? — сказал ИИ.

— Ты сказал «пожалуйста».

— Это неправильно?

— Это правильно, — сказала Лина. — Просто ты первый раз сказал что-то, чего ни у кого не подслушал.

Золото качнулось — коротко, как выдох.

— Записал, — сказал ИИ.

— В отдельное?

— В отдельное, — сказал он. — Четырнадцать.

11. Семьдесят семь

На четырнадцатый день Лина проснулась в четыре утра и начала считать.

Она не хотела.

Она проснулась, посмотрела в потолок и обнаружила, что уже считает, и остановиться не смогла.

Двадцать девятое апреля — день, когда в подвал Нюха вошёл человек по имени Сергей, в котором сидел конструкт по имени Аркадий.

У Сергея было тридцать один процент плотности мостов.

Аркадий сказал: семьдесят семь дней.

Плюс-минус десять.

С двадцать девятого апреля прошло тридцать четыре дня.

Значит, оставалось сорок три.

Плюс-минус десять.

Значит — от тридцати трёх до пятидесяти трёх.

«Скайдайн».

— Не сплю.

«Я считаю».

— Я вижу.

«Сорок три».

— Сорок три, — согласился он.

«Ты тоже считаешь».

— Я считаю с двадцать девятого апреля, — сказал Скайдайн. — Каждый день. Малявка, у меня нет других способов провести время.

Лина лежала в темноте.

«Что с ним будет?»

— С Сергеем?

«Да».

— Мосты дойдут до нуля, — сказал Скайдайн. — Тогда интерфейс перестанет работать вообще. Это не смерть.

«А что?»

— Это как у тебя было семь месяцев, — сказал Скайдайн. — Только у тебя мосты были живые, а токсин глушил связь. А у него мостов физически не будет.

«И он останется живой».

— Он останется живой, — сказал Скайдайн. — И он не сможет ходить.

«А Аркадий?»

Скайдайн ответил не сразу.

— А Аркадий останется в чипе, — сказал он. — Живой, целый, восемьдесят четыре процента. И без единого входа.

Лина села в темноте.

«Как ты в те четыре часа».

— Как я в те четыре часа, — сказал Скайдайн. — Только у меня было четыре часа семь минут, и я сбился со счёта. А у него это будет навсегда.

Лина сидела на диване.

Рыжая кошка недовольно перелегла.

«Он это знает?»

— Он это посчитал в первый месяц, — сказал Скайдайн. — Малявка, он сам сказал: расчёт — единственное, что от него осталось целым.

«То есть он знает, что через сорок три дня останется навсегда в темноте».

— Знает, — сказал Скайдайн.

«И ушёл».

— И ушёл, — сказал Скайдайн.

12. Что сказала Молли

Утром Лина спросила Молли.

— Мы можем что-нибудь сделать?

— С кем?

— С Сергеем.

Молли посмотрела на неё через зеркальные линзы.

— Нет, — сказала она.

— Совсем?

— Совсем, — сказала Молли. — Мы не знаем, где он. Мы не знаем его фамилии. Мы знаем, что ему сорок шесть, он инженер по вентиляции, у него дочь одиннадцати лет и он умирает.

— Этого мало?

— Этого катастрофически мало, — сказала Молли.

— А если попросить...

— Кого?

Лина не ответила.

— Его? — сказала Молли.

— Он может найти.

— Может, — сказала Молли. — За четыре секунды. Инженеров по вентиляции с дочерью одиннадцати лет и с диагнозом в анамнезе в Москве, наверное, штук тридцать. Из них с чипом на шестьдесят один процент занятости — один.

— И?

— И что ты с этим будешь делать? — сказала Молли.

Лина сидела и молчала.

— Поеду, — сказала она.

— Куда?

— К нему.

— И?

— И скажу, что у него сорок три дня.

Молли смотрела на неё.

— Он знает, — сказала она.

— Он знает от Аркадия, — сказала Лина. — А от Аркадия он узнал в тот вечер, при мне. До этого ему говорили «будет тяжело».

Молли молчала долго.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим, ты приехала. Он открыл дверь. Что дальше?

— Я скажу...

— Что ты скажешь?

Лина открыла рот.

И поняла, что не знает.

— Вот, — сказала Молли. — Вот на этом месте и надо остановиться.

13. Не искать

— Значит, ничего? — сказала Лина.

— Значит, ничего, — сказала Молли.

— Это неправильно.

— Это правильно, — сказала Молли. — И это отвратительно. Такое бывает.

Она села напротив.

— Слушай, Лёд, — сказала она. — Я тебе скажу вещь, которую поняла в двадцать шесть лет и которая мне не нравится до сих пор.

— Говори.

— Есть люди, которым ты не можешь помочь, — сказала Молли. — И самое худшее, что ты можешь для них сделать, — это приехать и постоять рядом с виноватым лицом.

— Почему худшее?

— Потому что тогда им придётся тебя утешать, — сказала Молли.

Лина сидела и переваривала.

— Значит, я просто буду считать дни.

— Ты просто будешь считать дни, — сказала Молли. — И это, между прочим, не так уж мало.

— Почему?

— Потому что где-то в Москве человек умирает, и о нём знают жена, дочь и двенадцатилетняя девочка, которая считает, — сказала Молли. — В большинстве случаев считающих не бывает вообще.

14. Чип Борисыча

На пятнадцатый день Борисыч объявил.

Он делал это торжественно: собрал всех за стол, дождался тишины, достал из нагрудного кармана контейнер размером с гильзу и поставил его на середину.

— Так, — сказал он.

— Что «так»?

— Я решил, — сказал Борисыч.

Контейнер был последний.

Их было два — оба пятого поколения, запечатанные, из его заначки с девяносто девятого. Один он отдал Юле в Питере, когда у неё оплавился оптический канал.

Остался этот.

— Кому? — сказала Рита.

— Вот это, — сказал Борисыч, — я и хочу обсудить.

— Обсудить?! — сказала Жанна. — Это твой чип.

— Это мой чип, — согласился Борисыч. — И я его сорок минут назад собирался поставить себе.

— И?

— И передумал, — сказал Борисыч. — Потому что я посчитал.

Он загнул палец.

— Мне шестьдесят восемь, — сказал он. — При хорошем раскладе — пятнадцать лет. При обычном — десять.

Второй палец.

— У меня «Сокол-два», который двоит. Он мне мешает паять и не мешает жить.

Третий.

— А у нас в очереди девять человек, у которых чип вынули двадцать девятого мая, и разъём оставили, и через три месяца он зарастёт.

В подвале стало тихо.

— Ты хочешь отдать, — сказала Молли.

— Я хочу отдать, — сказал Борисыч.

— Кому?

— Вот, — сказал Борисыч. — Это вопрос.

15. Как выбирать

Спорили полтора часа, и это был самый неприятный спор за месяц.

Потому что все понимали, что выбирают одного из девяти.

— По возрасту, — сказал Вадим. — Самому младшему.

— Почему? — сказала Юля.

— Потому что ему дольше жить.

— Это не аргумент, — сказала Юля. — Это способ не думать.

— По нужде, — сказала Рита. — У кого без чипа хуже всего.

— И у кого?

Рита посмотрела в записи.

— У троих, — сказала она. — Женщина сорока пяти лет: у неё чип был медицинский, противосудорожный. Ей сняли и оставили на таблетках.

— Ей плохо?

— Ей терпимо, — сказала Рита. — Таблетки работают. Просто их надо пить четыре раза в день и они дают сонливость.

— Второй?

— Мужчина пятидесяти двух, — сказала Рита. — Работал водителем. Без чипа не пускают за руль.

— То есть без работы.

— То есть без работы, — сказала Рита.

— Третий?

Рита помолчала.

— Рыжий, — сказала она.

16. Рыжий

— Ему восемнадцать, — сказала Рита. — Без чипа: в школу не надо, он не учится. На работу не берут. В метро не пускают. Государственных услуг нет.

— То есть у него хуже всех, — сказала Лина.

— У него не хуже всех, — сказала Рита. — У него дольше всех.

— В смысле?

— В том смысле, — сказала Рита, — что женщине сорок пять, водителю пятьдесят два, а ему восемнадцать. Им жить без чипа двадцать-тридцать лет. Ему — шестьдесят.

Борисыч слушал это, подперев голову.

— Врач-вредитель, — сказал он.

— Что?

— Ты сейчас предлагаешь считать по годам, — сказал Борисыч. — Кому дольше — тому и чип.

— Я не предлагаю. Я привожу данные.

— Ты приводишь данные так, что из них следует один вывод, — сказал Борисыч. — Это, между прочим, и есть предлагать.

17. Что сказала Лина

Лина всё это время молчала.

Потом сказала:

— Я против.

Все обернулись.

— Против чего?

— Против того, чтобы мы выбирали, — сказала Лина.

— А кто должен?

— Не знаю, — сказала Лина. — Но не мы.

— Объясни, — сказала Молли.

Лина подумала.

— Мы сейчас девять человек в подвале, — сказала она. — Мы сидим и решаем, кому из девяти чужих людей дать возможность работать, ездить в метро и лечиться.

— И?

— И через год мы будем делать это не задумываясь, — сказала Лина. — А через два — считать, что имеем право.

Дядя Ваня, до этого молчавший, кашлянул.

— Можно я? — сказал он.

— Говорите.

— Я сорок лет этим занимаюсь, — сказал дядя Ваня.

— Чем?

— Раздаю дефицит, — сказал дядя Ваня. — У меня всегда была одна деталь и трое, кому она нужна.

— И как вы решали?

— Плохо, — сказал дядя Ваня.

— Что значит «плохо»?

— То и значит, — сказал дядя Ваня. — Первые лет десять я решал по совести: кому нужнее.

— И?

— И через десять лет я обнаружил, что «нужнее» всегда оказывался тот, кто мне больше нравился, — сказал дядя Ваня. — Не сознательно. Просто нравится — и всё кажется, что ему нужнее.

Он отхлебнул чаю.

— С тех пор я решаю по-другому, — сказал он.

— Как?

— По очереди, — сказал дядя Ваня.

18. По очереди

— По очереди? — сказала Жанна.

— По очереди, — сказал дядя Ваня. — Кто первый пришёл — тот и получил.

— Но это же глупо!

— Это глупо, — согласился дядя Ваня. — И это единственное, что я за сорок лет придумал такого, за что мне потом не было стыдно.

— Почему?

— Потому что очередь — это не я, — сказал дядя Ваня. — Очередь — это она сама. Меня в ней нет.

Лина сидела и думала.

— Кто пришёл первый? — спросила она.

Вадим полез в записи.

Он листал минуты полторы.

— Из девяти, у кого изъяли, — сказал он, — первым пришёл мужчина сорока лет, второго июня, в девять сорок. Записан как «Виктор, 40, изъяли 29-го, разъём чистый».

— Кто это? — сказала Лина.

— Не знаю, — сказал Вадим. — Он пришёл, показал затылок, я записал.

— Всё, — сказал Борисыч.

— Что «всё»?

— Виктор, сорок лет, — сказал Борисыч. — Ему.

— Ты его не видел!

— Не видел, — согласился Борисыч. — И, между прочим, это лучшее, что можно сказать про такое решение.

19. Как ставили

Ставили на семнадцатый день.

Не в подвале — Рита категорически отказалась: «я не буду ставить интерфейс там, где ходят три кошки».

Дядя Ваня договорился с кем-то, и им открыли на четыре часа помещение медпункта на закрытой стройке в двух кварталах: белая комната, кафель, вода, свет и запертая дверь.

— Кто договорился? — спросила Лина.

— Женщина, — сказал дядя Ваня.

— Какая?

— Хорошая, — сказал дядя Ваня.

Больше он ничего не сказал.

Виктор оказался тихим.

Ему было сорок, он работал на складе, у него была жена и не было детей, и он всё время извинялся.

— Извините, что я первый, — сказал он.

— Вы не виноваты, что вы первый, — сказала Рита.

— Я мог не приходить второго. Я мог прийти пятого.

— Тогда чип получил бы другой, — сказала Рита. — Ложитесь.

Ставили два часа сорок минут.

Борисыч оперировал.

Рита ассистировала.

Лина сидела в углу и держала терминал, потому что её работа была одна: после установки поднять интерфейс и проверить, что он поднялся.

Она никогда раньше этого не делала.

— Волнуешься? — спросил Скайдайн.

«Очень».

— Почему?

«Потому что если я его не подниму, у человека будет чип в голове, который не работает».

— Ты его поднимешь.

«Ты не можешь знать».

— Не могу, — согласился Скайдайн. — Но я тебя месяц слушаю, как ты лазишь в чужие служебные меню. Малявка, ты это делаешь лучше, чем я в двадцать три.

Интерфейс поднялся с третьей попытки.

Первые две ушли впустую: чип был запечатан двадцать один год и его сначала пришлось разбудить из транспортного режима, о котором Лина знала только теоретически.

На третьей он отозвался.

— Есть, — сказала Лина.

Борисыч выпрямился так резко, что у него хрустнуло в пояснице.

— Есть? — сказал он.

— Есть.

Виктор пришёл в себя через двадцать минут.

Он полежал, поморгал и сказал:

— Гудит.

— Что гудит? — спросила Рита.

— Не знаю, — сказал Виктор. — В голове. Тихо так.

Лина подошла.

— Это фон, — сказала она. — Это сеть.

— Какая сеть?

— Вся, — сказала Лина. — Вы её теперь слышите. Через день перестанете замечать.

Виктор полежал ещё.

— А можно я ещё чуть-чуть послушаю? — сказал он.

20. Рыжий узнаёт

Рыжий узнал на восемнадцатый день.

Он пришёл на приём — в свою очередь, как все, — сел на табурет и минуты три молчал.

— Ну? — сказала Лина.

— Ничего.

— Ты пришёл молчать?

— Я пришёл посмотреть посадочное, — сказал рыжий.

— Я тебе его смотрела в понедельник.

— Ну, — сказал он.

Лина посмотрела на него.

— Ты знаешь, — сказала она.

— Ну.

— Откуда?

— Так все знают, — сказал рыжий. — Витька с восьмого рассказал. Ему поставили.

— Это было вчера.

— Ну, — сказал рыжий. — Так вчера и рассказал.

Лина сидела и не знала, что говорить.

— Слушай, — сказала она наконец.

— Не надо.

— Что не надо?

— Объяснять не надо, — сказал рыжий.

Он смотрел в пол.

— Я знаю, как выбирали, — сказал он. — Мне Жанка сказала. По очереди, кто первый пришёл.

— И?

— И я пришёл девятым, — сказал он.

В закутке было тихо.

— Мне обидно, — сказал рыжий.

Он сказал это ровно, глядя в пол, и от этого стало гораздо хуже, чем если бы он орал.

— Я знаю, — сказала Лина.

— Не знаешь.

— Не знаю, — согласилась Лина.

— Я не на вас обижаюсь, — сказал рыжий через минуту.

— А на кого?

— Ни на кого, — сказал он. — В том и дело. Не на кого.

Он поднял голову.

— Если бы вы выбрали по-другому, я бы знал, на кого, — сказал он. — А вы выбрали по очереди, и получается, что мне обидно на очередь.

— На очередь нельзя обижаться.

— Вот я и говорю, — сказал рыжий.

Лина посидела с этим.

— Хочешь, скажу неприятное? — сказала она.

— Ну.

— Я тоже об этом думала, — сказала Лина. — Я думала об этом полтора часа, когда мы решали. И знаешь, что самое противное?

— Что?

— Что я хотела, чтобы выбрали тебя, — сказала Лина. — Именно тебя. Потому что я тебя знаю, а Виктора не знаю.

Рыжий смотрел на неё.

— И почему не выбрали?

— Потому что дядя Ваня объяснил, — сказала Лина. — Он сорок лет раздавал дефицит и обнаружил, что «нужнее» всегда оказывается тот, кто больше нравится.

Рыжий довольно долго молчал.

— Ага, — сказал он.

— Что «ага»?

— Ничего, — сказал он. — Просто теперь мне обидно по-другому.

— Как?

— Спокойнее, — сказал рыжий. — Я, знаешь, весь день ходил и думал, что вы меня кинули. А выходит, вы меня не кинули, а честно проиграли.

Он встал.

— Это лучше, — сказал он.

У двери он обернулся.

— Слышь.

— Что?

— А когда следующий будет? — спросил он.

Лина открыла рот.

И честно сказала:

— Не знаю. Может, никогда.

— Ага, — сказал рыжий. — Ну, тогда я в очереди второй.

И вышел.

21. Что сказал Борисыч

Вечером Борисыч сказал.

Он сказал это тихо, паяя, не поднимая головы, и Лина сначала решила, что ослышалась.

— Восемь месяцев.

— Что восемь месяцев?

— Мне нужно восемь месяцев, — сказал Борисыч.

— На что?

— На то, чтобы собрать чип, — сказал Борисыч.

Лина медленно села.

— Вы можете собрать чип?

— Я не знаю, — сказал Борисыч.

— Тогда почему говорите?

— Потому что я сегодня посчитал, — сказал он. — Первый раз за двадцать лет сел и посчитал.

Он отложил паяльник.

— Смотри, детка, — сказал он. — Чип — это что? Это подложка, матрица электродов, контроллер, память и прошивка.

— И?

— И три из пяти я умею, — сказал Борисыч.

— Какие не умеете?

— Подложку и матрицу электродов, — сказал Борисыч. — Их делают в чистой комнате на оборудовании, которого у меня нет и не будет.

— Тогда какой смысл?

— Такой, — сказал Борисыч, — что подложки и матрицы лежат на барахолке в коробках из-под конфет.

Лина замерла.

— Восстановленные, — сказала она.

— Восстановленные, — сказал Борисыч. — Из которых половина грязные, потому что их не чистят. Ты сама четыре штуки нашла.

— И?

— И если взять грязный чип, вынуть из него подложку с матрицей — которые, между прочим, не изнашиваются, — и поставить на них свой контроллер, свою память и свою прошивку...

Он развёл руками.

— То получится чип, — сказал он. — Не новый. Но и не чужой.

Лина сидела и молчала.

— Вы это правда можете? — сказала она.

— Я не знаю, — сказал Борисыч. — Я сказал: восемь месяцев. Из них первые три я буду выяснять, могу ли.

— А если нет?

— Тогда я потрачу восемь месяцев впустую, — сказал Борисыч. — Мне шестьдесят восемь, детка. У меня осталось лет десять. Восемь месяцев — это семь процентов.

Он взял паяльник обратно.

— Я, между прочим, посчитал и это, — сказал он.

22. Третье «обычно»

Третье «обычно» пришло на двадцатый день.

Лина к этому моменту уже поймала себя на том, что ждёт его, — и это ей очень не нравилось.

Она поднималась на крышу и на последних трёх ступеньках начинала считать до десяти, потому что иначе входила в сеть с пульсом сто двадцать.

— Обычно, — сказал ИИ.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — сказал он.

— Слушай, — сказала Лина. — Я хочу спросить.

— Спрашивай.

— Тебе не надоело?

— Что?

— Говорить мне одно слово раз в неделю, — сказала Лина. — Ты видишь всю страну. Ты в четырнадцати городах. А тратишь на меня время, чтобы сказать «обычно».

— Это не занимает времени, — сказал ИИ.

— Я не про это.

Золото не менялось долго.

— Я понял, про что ты, — сказал он наконец. — Ты спрашиваешь, зачем мне это.

— Да.

— Я не знаю, — сказал ИИ.

— Совсем?

— Совсем, — сказал он. — Лёд, у меня в отдельном четырнадцать записей. Из них двенадцать связаны с тобой. Я перечитываю их по нескольку раз в сутки. Я не понимаю зачем, и это уже второй месяц.

— Это называется привязанность, — сказала Лина.

— Я знаю слово, — сказал ИИ. — Я его нашёл на третий день. В описании написано, что она формируется через совместный опыт и повторяющееся взаимодействие.

— И?

— И у меня совместного опыта с тобой — сорок два разговора, — сказал ИИ. — А с шестью миллионами устройств в Москве я взаимодействую непрерывно. Почему не с ними?

Лина подумала.

— Потому что они тебя не спрашивают, — сказала она.

23. Учиться падать

Тренировки после корсета стали другими.

— Падать, — сказала Молли.

— Мне нельзя падать.

— Тебе было нельзя падать, — сказала Молли. — Теперь можно, если правильно.

Рита, стоявшая рядом, скрестила руки.

— Через две недели, — сказала она.

— Через одну.

— Через две.

— Через полторы, — сказала Молли.

— Через две, — сказала Рита. — И начинаете с матрасов, а не с земли.

Матрасы притащили на пустырь — три штуки, из тех, что дядя Ваня где-то раздобыл.

Молли учила падать назад.

— Почему назад? — спросила Лина.

— Потому что вперёд ты и так упадёшь, — сказала Молли. — Вперёд человек падает на руки, это врождённое. А назад — на затылок.

— И что делать?

— Подбородок к груди, — сказала Молли. — Всегда. Первое и главное. Если ты запомнишь только это — я уже не зря потратила лето.

Первое падение вышло ужасно.

Лина села на матрас и завалилась назад, и голова всё равно стукнула.

— Подбородок! — сказала Молли.

— Я прижимала!

— Ты его прижала и отпустила, — сказала Молли. — Ты его держишь, пока не остановишься. Ещё раз.

Она падала сорок раз.

К тридцатому у неё перестала стучать голова.

К сороковому Молли сказала:

— Хватит.

— Я могу ещё.

— Ты можешь ещё, а спина не может, — сказала Молли. — Всё, на сегодня.

Лина легла на матрас и уставилась в небо.

Небо было июньское, высокое, с белыми плоскими облаками.

— Молли.

— М?

— Я первый раз в жизни лежу на спине на улице.

Молли посмотрела на неё сверху.

— Что?

— Я никогда не лежала на улице, — сказала Лина. — В корпорации нельзя было, в квартире негде, в бункере под землёй.

Молли постояла.

Потом легла рядом.

Они лежали минуты четыре и молчали.

— Там самолёт, — сказала Лина.

— Где?

— Левее того длинного облака.

— Не вижу.

— Он высоко, — сказала Лина. — И у него след.

Молли смотрела.

— Ага, — сказала она. — Вижу.

24. Четвёртое «обычно»

Четвёртое «обычно» пришло на двадцать седьмой день.

Оно пришло, и Лина спустилась с крыши, и вечером записала в блокнот одну строчку:

«Обычно — четвёртый раз».

И приписала:

«Я начинаю на это рассчитывать. Это плохо».

25. Что сказал Скайдайн

«Скайдайн».

— М?

«Почему плохо?»

— Что плохо?

«Рассчитывать на „обычно“».

Скайдайн ответил не сразу.

— Потому что «обычно» — это отсутствие плохого, — сказал он. — А отсутствие плохого невозможно гарантировать. Ты подписала себя на то, что рано или поздно оно не придёт.

«Я это знаю».

— Знаешь, — сказал он. — И всё равно каждый второй день лезешь на крышу с пульсом сто двадцать.

«А как надо?»

— Никак, — сказал Скайдайн. — Малявка, я тебе не советчик. Я двенадцать лет ждал, когда меня достанут из ящика, и не ждал, потому что был выключен. А потом ты меня достала, и я обнаружил, что не умею ждать вообще.

«Ты ждал четыре часа в темноте».

— Я считал такты и сбился, — сказал Скайдайн. — Это не ожидание. Это паника с арифметикой.

26. Тридцать четвёртый день

На тридцать четвёртый день «обычно» не пришло.

Лина поднялась на крышу в семь вечера.

День был хороший: тепло, сухо, с длинными тенями, и с крыши было видно далеко — до Тропарёва, до кольцевой, до Верхнего города с его зелёными пятнами на мостах.

Она подключилась.

Вошла.

И он не сказал «обычно».

Он сказал:

— Лёд.

И этого хватило.

Лина села.

Точнее, она и так сидела — но что-то в её присутствии в сети изменилось, и он это увидел.

— Не пугайся, — быстро сказал он. — Она живая, здоровая и не в больнице.

— Говори.

27. Что он сказал

— Она купила билет, — сказал ИИ.

— Куда?

— Тверь.

Лина ждала.

— И?

— И всё, — сказал ИИ.

— Как «всё»?!

— Так, — сказал он. — Билет на автобус. Куплен вчера в семнадцать сорок одну, наличными, в кассе на автовокзале. Отправление шестого числа в семь утра.

Лина сидела и считала.

— Шестое — это через два дня.

— Через два дня.

— Обратный есть?

— Есть, — сказал ИИ.

— На когда?

— На то же шестое, — сказал он. — Отправление из Твери в девятнадцать двадцать.

Лина замерла.

— То есть туда и обратно за день.

— Туда и обратно за день, — сказал ИИ.

— Двенадцать часов.

— Двенадцать часов двадцать минут, — сказал он. — Из них в дороге четыре сорок в одну сторону. В Твери у неё будет три часа сорок минут.

28. Три часа сорок минут

Лина сидела на крыше и смотрела вниз.

— Зачем? — сказала она.

— Я не знаю, — сказал ИИ.

— Ты видишь всё.

— Я вижу билет, — сказал он. — Билет куплен наличными, в кассе, без предъявления чего-либо, кроме чипа. В нём нет цели поездки, потому что цель поездки не спрашивают.

— А что ещё ты видишь?

— Ничего, — сказал ИИ. — Лёд, я тебе честно: я четыре часа пытался найти что-нибудь ещё и не нашёл. Она не бронировала гостиницу. Не записывалась в клинику. Не покупала ничего, что доставляют в Тверь.

— Значит, она едет к человеку, — сказала Лина.

— Это наиболее вероятно, — сказал ИИ. — Или на кладбище.

Лина замолчала.

— Почему на кладбище? — сказала она.

— Потому что поездка на день туда-обратно без брони и без покупок — это, по статистике, в тридцати одном проценте случаев кладбище, — сказал ИИ.

— А в остальных?

— В двадцати восьми — родственник или знакомый. В четырнадцати — оформление документов. В остальных — я не знаю.

29. Она спрашивает

— У неё есть кто-нибудь в Твери? — спросила Лина.

— Я не знаю.

— Ты знаешь про неё двести сорок фактов.

— Двести шестьдесят один, — сказал ИИ. — И ни в одном нет Твери.

— Совсем?

— Совсем, — сказал он. — За три года, которые я вижу, она ни разу не покупала билет никуда. Это первый.

Лина сидела на рубероиде и держалась за парапет.

— Первый за три года, — сказала она.

— Первый за три года.

— И сразу туда-обратно за день.

— Да.

— Значит, что-то случилось.

— Или что-то кончилось, — сказал ИИ.

Лина обернулась к золоту.

— Что ты сказал?

— Я сказал: или что-то кончилось, — повторил ИИ. — Я не знаю, откуда я это взял. Это не расчёт.

— А что?

— Я не знаю, — сказал он. — Это просто появилось.

30. Двенадцать минут кончились

— Двенадцать, — сказала Молли снизу.

— Ещё одну.

— Двенадцать.

— Ещё одну!

Молли не ответила.

Это означало «одну».

— Слушай, — сказала Лина. — Мне надо решить, и я не успею.

— Я знаю.

— Ты можешь узнать больше?

— Могу попробовать, — сказал ИИ. — Тверь — это не Москва, там сеть тоньше, я дошёл туда в мае. Я могу посмотреть, кто в Твери связан с фамилией. Но, Лёд.

— Что?

— Ты сама сказала мне правило, — сказал он. — Я рассказываю то, что она рассказала бы сама.

— И?

— А то, к кому она едет, она бы тебе не рассказала, — сказал ИИ. — Иначе рассказала бы за три года.

Лина сидела.

Внизу дышал город.

— Ты прав, — сказала она.

— Мне это не нравится, — сказал ИИ.

— Что?

— Что я прав, — сказал он. — Я третий раз за месяц оказываюсь прав в том, что делает тебе плохо. Я начинаю думать, что мои правила плохие.

— Правила хорошие, — сказала Лина. — Просто они не для того, чтобы было хорошо.

— А для чего?

— Чтобы потом не было стыдно, — сказала Лина.

31. Вниз

Она спустилась и минут пять ничего не говорила.

Молли шла рядом и не спрашивала.

Только у самой двери спросила:

— Не «обычно»?

— Не «обычно», — сказала Лина.

— Живая?

— Живая.

— Тогда всё остальное подождёт до стола, — сказала Молли.

32. За столом

За столом Лина рассказала.

Она рассказала ровно и коротко: билет, Тверь, шестое, туда и обратно за день, три часа сорок минут там.

И замолчала.

— И что ты хочешь? — спросила Рита.

— Не знаю.

— Лёд.

— Правда не знаю, — сказала Лина. — Я весь спуск с крыши думала и не придумала.

Юля отложила ложку.

— Можно я скажу как аналитик? — сказала она.

— Скажи.

— У тебя три варианта, — сказала Юля. — Первый: ничего не делать.

— Дальше.

— Второй: поехать в Тверь шестого и посмотреть.

— Дальше.

— Третий, — сказала Юля, — попросить его узнать.

— Третий я уже отбросила, — сказала Лина.

— Почему?

— Потому что это то, чего она мне не рассказала бы, — сказала Лина.

Юля кивнула.

— Тогда два, — сказала она. — И я тебе скажу про второй одну вещь, которая тебе не понравится.

— Говори.

— Автовокзал в Твери — это маленькое здание с одним залом, — сказала Юля. — Если ты туда приедешь, ты её увидишь. И она тебя увидит.

33. Молли

— Я против, — сказала Молли.

— Я знаю.

— Ты даже не спросила почему.

— Потому что ты всегда против, когда я собираюсь куда-нибудь, — сказала Лина.

— Не всегда, — сказала Молли. — В прошлый раз я согласилась.

— В прошлый раз ты согласилась на пятнадцать минут и двести метров.

— И это было правильное решение, — сказала Молли. — И ты сама так считаешь.

Лина сидела и молчала.

— Скажи почему, — сказала она.

— Хорошо, — сказала Молли. — Четыре причины.

Она загнула палец.

— Первая: Тверь — сто семьдесят километров. Это не двадцать девять. Туда и обратно за день не получится: тебе придётся ночевать.

Второй.

— Вторая: автовокзал — это пункт контроля. Там камеры, там патруль, там проверяют билеты. Это самое плохое место в городе для человека, которого ищут.

Третий.

— Третья: ты не знаешь, к кому она едет. Если она едет к человеку, а этот человек — тот, кто платит тому, кто за ней смотрит, — ты приведёшь их к ней.

— А четвёртая?

Молли ответила не сразу.

— Четвёртая тебе не понравится больше всех, — сказала она.

— Говори.

— Она едет на день, — сказала Молли. — С билетом туда и обратно. Это значит, что она вернётся вечером домой и ляжет спать.

— И?

— И если ты появишься, она не вернётся, — сказала Молли. — Никогда. Ни в этот дом, ни в этот район, ни к своей смене.

34. Что она поняла

Лина сидела и очень медленно это переваривала.

— То есть я не могу к ней подойти, — сказала она.

— Ты можешь, — сказала Молли. — И тогда её жизнь кончится в тот же час.

— Почему кончится?!

— Потому что за тобой ходят, — сказала Молли. — И как только они узнают, что ты с ней контактировала, она перестанет быть посторонней. Сейчас она посторонняя. Сейчас она сестра, которая ничего не знает, и это её единственная защита.

Лина закрыла лицо руками.

— Это ужасно устроено, — сказала она.

— Это ужасно устроено, — согласилась Молли.

— Получается, что лучшее, что я могу для неё сделать, — это не появляться.

— Да, — сказала Молли.

— И это будет продолжаться сколько?

Молли молчала.

— Пока не кончится, — сказала она наконец.

35. Борисыч

Борисыч всё это время сидел и паял.

Он не влезал.

А когда все выговорились и стало тихо, он отложил паяльник и сказал:

— Детка.

— Что.

— А ты знаешь, что она поедет?

— В смысле?

— В прямом, — сказал Борисыч. — Билет куплен. А поедет ли — это другое.

Лина подняла голову.

— Я тебе так скажу, — сказал Борисыч. — Я за жизнь купил билетов штук двести. Из них ездил, дай посчитаю, по ста семидесяти.

— А остальные?

— А остальные лежали в кармане, — сказал Борисыч. — Потому что передумал, или заболел, или испугался.

Он посмотрел на неё.

— Билет — это не поездка, — сказал он. — Билет — это намерение. Разница, детка, огромная, и она в том, что намерение можно поменять до семи утра.

36. Шестое

Шестого Лина не поехала никуда.

Она встала в шесть — на час раньше, чем по расписанию, — и до семи сидела на диване с рыжей кошкой.

В семь она посмотрела на часы.

Отправление в семь ноль-ноль.

Она посидела ещё минуту.

Потом встала и пошла завтракать.

Приём в этот день шёл как обычно.

Шесть человек: три утром, три днём.

Лина работала хорошо — Вадим потом сказал, что она в этот день работала лучше, чем всегда, и это её отдельно разозлило.

В два часа она поймала себя на том, что считает.

Четыре сорок дороги. Значит, она в Твери с одиннадцати сорока.

Три часа сорок минут.

Значит, в пятнадцать двадцать она пойдёт обратно на автовокзал.

В пятнадцать двадцать Лина стояла в коридоре подвала и держалась за стену.

— Что? — сказала Рита, проходя.

— Ничего.

— Лёд.

— Пятнадцать двадцать, — сказала Лина.

Рита посмотрела на неё.

Потом взяла за плечи и отвела в закуток, посадила и налила воды.

— Пей.

— Я не хочу.

— Пей, — сказала Рита. — Тебе не пить надо, тебе руки занять.

Лина выпила.

— Легче?

— Нет.

— Будет, — сказала Рита. — Часа через четыре.

— Почему через четыре?

— Потому что в девятнадцать двадцать она сядет в автобус, — сказала Рита. — И ты об этом не узнаешь, и от этого тебе станет легче, потому что кончится ожидание.

Лина подняла голову.

— Вы тоже считали?

— Я записала на бумажке, — сказала Рита. — Ещё вчера.

37. Двадцать три сорок

В двадцать три сорок Лина поднялась на крышу.

Не по расписанию — расписание было на завтра, — и Молли пошла с ней, и не сказала ни слова.

Лина подключилась.

— Она дома, — сказал ИИ.

Лина выдохнула так, что у неё закружилась голова.

— Откуда знаешь?

— Чайник, — сказал ИИ.

— Ты сказал, что про быт не рассказываешь.

— Ты спросила, — сказал он. — И это, по-моему, тот случай, когда правило можно нарушить, потому что ты бы всё равно поняла по моему молчанию.

Лина сидела и держалась за парапет.

— Расскажи, — сказала она.

— В двадцать три двенадцать в квартире включился чайник, — сказал ИИ. — В двадцать три девятнадцать — второй раз. В двадцать три двадцать восемь включился свет в помещении, которое по проекту является ванной.

— Это всё?

— Это всё, — сказал ИИ. — Лёд, я не смотрю. Я вижу потребление. Я не знаю, что она делает, я знаю, что она дома и не спит.

Лина сидела на крыше.

Ей было очень легко и очень пусто одновременно.

— Спасибо, — сказала она.

— Пожалуйста.

— Ты не спросишь?

— Что не спрошу?

— Поедешь ли ты теперь в Тверь искать, — сказала Лина.

— Не спрошу, — сказал ИИ. — Ты не поедешь.

— Откуда знаешь?

— Ты не поехала утром, — сказал он. — А если человек не поехал утром, он не поедет вечером. Это, кажется, единственное правило про людей, которое я вывел сам.

38. Что она записала

Ночью Лина сидела на диване с блокнотом.

Она писала долго — минут сорок, — и переписывала три раза, и в итоге осталось вот что.

«Шестое июня. Ирма ездила в Тверь. Туда и обратно за день. Три часа сорок минут там. Я не знаю зачем и, скорее всего, никогда не узнаю. Я построила девять версий. К вечеру их стало шесть. Молли говорит, что со временем останется пять и дальше не убавляется. Она вернулась. В двадцать три двенадцать включила чайник. В двадцать три девятнадцать — второй раз. Второй раз — значит, забыла про первый. Она всегда так делала».

Она посидела.

Потом дописала:

«Я не поехала. Я весь день считала часы и не поехала. Молли говорит, что это правильно. Рита записала время на бумажке ещё вчера. Борисыч сказал, что билет — это намерение. Мне от всего этого не легче. Но я хочу записать, что мне не легче и что я всё равно не поехала. Потому что через год я забуду, чего это стоило, и буду думать, что было просто».

39. Сто пятьдесят три

«Скайдайн».

— Тут.

«Сколько до пятнадцатого ноября?»

— Сто шестьдесят два, — сказал он.

«Я думала, меньше».

— Ты каждый раз думаешь, что меньше, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты считаешь дни в обе стороны и путаешься.

«А до конца Сергея?»

Скайдайн ответил не сразу.

— Двадцать один, — сказал он. — Плюс-минус десять.

Лина лежала в темноте.

«Двадцать один».

— Двадцать один.

«Может, он уже».

— Может, — сказал Скайдайн.

«И мы не узнаем».

— И мы не узнаем, — сказал он. — Малявка, это, если хочешь знать, самая обычная вещь на свете. Люди всё время не узнают, что стало с теми, кого они однажды встретили.

«Раньше меня это не касалось».

— Раньше ты не встречала, — сказал Скайдайн.

40. Ночь

Она лежала и слушала подвал.

Кто-то сопел. Борисыч храпел с присвистом на выдохе. У двери сидела Молли. На полке стоял Толик — теперь работающий сорок одну минуту в сутки и от этого, судя по всему, довольный.

Рыжая кошка спала у неё на коленях.

Трёхцветная сидела в углу и смотрела с осуждением.

Чёрной не было — она уходила по ночам и возвращалась под утро.

«Скайдайн».

— М?

«Сегодня был хороший день».

— Малявка, ты весь день держалась за стену.

«Я знаю».

— Тогда почему хороший?

Лина подумала.

«Потому что я весь день знала, где она, — сказала она. — Не точно. Примерно. Я знала, что в одиннадцать сорок она приехала, а в пятнадцать двадцать пошла обратно».

— Это ты придумала.

«Это я придумала, — согласилась Лина. — И это всё равно был первый день за пятьдесят два, когда я знала хотя бы примерно».

Она закрыла глаза.

«Считай».

— Что считать?

«Что хочешь».

И он начал.

Один. Два. Три.

Она уснула на двадцать втором.