Разомкнутый Круг (гет)

* * *

— Меня ты протащила туда, — махнул куда-то себе за спину Слепой, когда перед ними снова замаячил красный блестящий бак, — едва не за шкирку.

Позади не было уже и следа от тумана, только ровное высушенное поле без конца и края по обеим сторонам шоссе. Как и до всего.

Тварь вскинула руку в оспаривающем жесте, облокачиваясь на байк, как на проверенного товарища:

— Протестую! Максимум — за руку! Но вообще-то, для первого раза ты великолепно справлялся и сам. Строго говоря, это, конечно, не первый раз — в Лес и на Изнанку ты шастаешь так же привычно, как Черный — в спортивный зал. Поэтому на обратной дороге…

— Я не о том! — перебил ее дифирамбы, к которым в другое время наверняка бы прислушался (не гордыни ради, а чтобы вылущить немаловажное рациональное зерно), Слепой.

На дне зрачков его мелькнули зеленые искорки.

— В Доме четверо Ходоков, и ни один из оставшихся трех не спешит помогать мне разгребать выпуск. И даже спеши они — как они пробрались бы сюда? Ходоки не ходят дальше Изнанки, максимум — Леса. Тебя ведь тоже не хватит на все шкирки или руки. Как и кто доставит сюда детей?

— Оу, — выслушав столь нехарактерную для него тираду, ответила Тварь. — Видать, ты долго копил это в себе. Нужно было не мучиться и говорить раньше.

Она посмотрела на нахохленного, вздернувшего плечи вверх Слепого и не стала дожимать взведенного вожака до взрыва.

— В Доме больше Ходоков, чем ты думаешь. Даже Хозяин Дома, получается, знает о нем не всё.

— Кто? — сверля ее взглядом из-под рассыпавшихся волос (резинку он давно потерял), мрачно вопросил Слепой. — И не говори, что ты не можешь.

— Прости, кое-что правда не могу, — уже совсем без насмешки вздохнула она.

И тут же чуть возвысила голос, предупреждая возражения.

— Но! Ты же помнишь Саару?

Слепой словно налетел на стену. В ту ночь он не думал ни о чем, кроме песни, которую нужно было получить. Он не вглядывался в болотного жителя глубоко. Но и сейчас, перебирая в уме всех своих подопечных, он не мог подобрать соответствия.

— Я не… — он переглотнул. — Не узнаю его.

— Её, — непонятно почему поморщившись, поправила его Тварь. — Потому что ты никогда ничего не заказывал у Летунов, довольствуясь тем, что притаскивали состайники. Вам… негде было особо пересекаться.

Слепой уставился в пространство тем самым пустым отрешенным взглядом, что отличал его в Доме. Шестеренки в голове щелкнули и встали на место. Единственная девушка среди Летунов. Ее кличка, острые длинные зубы Саары, ждущие его крови…

— Крыса… — тихо пробормотал он. — Она Ходок. Саара. Ну конечно!..

— И она умеет водить машину, — веско прибавила Тварь. — Даже грузовую, если что. И… если ты прислушаешься к ней пристальнее, то поймешь, что ни одна граница ей не помеха. Ну, почти.

Слепой молча переваривал информацию, полез в карман за сигаретами, закурил. Тварь буквально видела, как колесики в его разуме быстро-быстро вертятся, цепляя одним другое зубчатыми боками.

Она закурила тоже, скучающе уставилась в небо и как бы невзначай сказала:

— Только не слишком пристально, слепец. Знаешь, я не терплю конкуренции…

Паузы Слепой любил — вдумчивые, позволяющие точнее собрать и филиграннее подчеркнуть слова. Паузы, в которых мысль встаёт целиком, скрежеща, как тормозящий поезд по рельсам, если кто-то дернет стоп-кран, случались с ним редко и удовольствия не доставляли.

Эта была из последних, и, чтобы сдвинуть наконец с места чертов поезд, пришлось потратить целую сигарету. Пепел осыпался сам, он даже не стряхивал.

— «Слепец», значит… — он поднял на неё взгляд — прямой, тяжёлый, переполненный узнаванием. Того самого защитного шага назад, который рождается из затаенного страха.

— Если Крыса умеет водить — стало быть, довезёт, — продолжил он без споров, не выпытывая подробностей о случившемся или том, что где-то должно было случиться. Чувствуя, как принято в Доме, вес произнесенных слов. Слова Твари весили, как чугунная наковальня. — Если ходит дальше — тем лучше. Больше мне ничего не нужно знать. Мне нужно, чтобы дети доехали.

Он нагнулся, растер окурок о землю с каким-то особенным, почти яростным тщанием.

— Остальное — меня не касается. Эллиэ.

Имя — как протянутая примирительно и, в то же время, с легкой укоризной рука. Он произнес его впервые с той ночи, когда просто повторил за ней вслух, на пробу. Теперь — не пробовал, не примерял, просто положил пудовой гирей на вторую чашу весов напротив ее «слепца». И добавил после, будто бы между прочим, но с зеленой лесной глубиной во взгляде и голосе:

— И её тоже. Ты говоришь о тени не того Дома.

Он не стал ни обещать, ни клясться, ни доказывать. Просто шагнул впритык, ближе некуда, плечом прикоснувшись к плечу. Хотелось сказать что-то вроде: «Я рядом. Я слышу. И не сверну», но так говорить в Доме не учили, и он сказал, как мог — оставляя за спиной тот самый треклятый шаг, заворачивая смысл в шутку:

— Тебе так легко от меня не отделаться.

И усмехнулся, хотя смеяться, в общем, и не тянуло.

* * *

Дом лихорадило. С приближением выпуска что-то нависающее, грядущее, давящее чувствовали все.

Слепой буквально разрывался надвое, успевая и в том, и в другом мире. Но успевал. Иначе бы не был Слепым.

— Я раздобыл машину. Здоровый старый грузовик с просторным кузовом. В нём должно хватить места для всех, — рассказывал он однажды Твари, когда над изрытым норами полем гуляло скупое зимнее солнце (просто не такое высокое, как в другие сезоны), а далекий Дом всё неумолимее накрывала весна.

— И договорился… с водителем, — мягко обходя имя Крысы, обозначил ее вожак. — Горбач неопытен как проводник и всего лишь Прыгун. Так что никак без проводника для проводника.

О Крысе с тех пор, как они вернулись из своего крестового похода, он никогда не упоминал. Жителю Дома не впервой вычеркивать имена из обиходного лексикона. В Доме не говорят об умерших, об ушедших, о выпустившихся, баррикадируясь в шатком исчезающем «сейчас». Что значит еще одно имя вдобавок ко всем прочим? Ему это было нетрудно, особенно полагая, что от этого легче ей.

Но Тварь сама подняла оброненное непроизнесенным слово:

— Крыса в деле?

— Она согласна. Хоть один Ходок понимает, что пора вынимать голову из песка. Я дал ей маршруты — те, которые по здешним местам.

— Я набросаю прочие, — кивнула, принимая свою часть задачи Тварь. — Как карта оно никому ничем не поможет, если этот кто-то не чувствует тропы через Круги. Но ей сгодится. Доедут, куда нужно.

Голос ее звучал, как обычно — разве что без неглубоко запрятанного веселья, столь частого спутника ее слов. Но Слепой, умевший различать оттенки молчания, в том, что сказано вслух, считывал ещё куда больше.

Он придвинулся к ней по ступеньке, на которой они сидели, провожая утомившееся от недолгой своей работы солнце, прижался плечом и боком, по-волчьи приваливаясь всем тощим поджарым телом, склонил черноволосую голову к ее — такой же темной, только взбитой пышнее. Напоминая: «я здесь», обещая: «я буду здесь» — так, как умел. Вслух же сказал другое:

— Ты знаешь до мелочей, каким был бы Круг, останься он неизменным. Может, скажешь, как... меня угораздило?

Обоим было понятно, о чем речь.

— Научный интерес или праздное любопытство? — с усмешкой отбила вопрос обратно Тварь, и Слепому стало спокойнее: раз язвит, значит, в норме.

— Ты сама говорила, что выбор несет лишь ограничения, — в том же тоне ответил Слепой.

— А ты возражал, что не ограничивает, а оголяет, — мстительно припомнила Тварь, отличавшаяся завидной, почти домовской, памятью на слова, убежденная, что любое слово — никогда не пустой звук.

— Это не те выборы, — мягче, уже не усмехаясь криво, а по-нормальному улыбаясь, поправил ее Слепой. — Когда на кону были те, я стоял перед тобой абсолютно голым, так что всё сходится.

Тварь не продолжила тему и не спешила отвечать на то, что дало ей начало. Но, когда он уже решил, что ответа не будет, сказала:

— Ее Рыжий уговорил. Попросил для дела и для его спокойствия, — и, чуя молчаливое удивление с его стороны, пояснила: — Чтобы ты не вздумал обратить свое вожаческое внимание на Рыжую. Высокие отношения!.. — задирая брови театральным жестом, фыркнула она.

Слепой довольно долго молчал, рассортировывая сказанное. Потом недоуменно выдал:

— Допустим. С ее мотивацией хоть сколько-то прояснилось. А с моей? Она не могла быть той самой валентностью. Она не подходит к разъему. Тогда зачем?

— А ты просто взял, что дали, — пожала плечами Тварь. — И попытался подпереть мебель если не предназначенной для этого опорой, то хоть книжками подложить. Тем более — такое взаимовыгодное сотрудничество: целый Ходок в твоем распоряжении за такие мелочи, как исполосованная шкура!

Она послушала молчание со стороны правого бока. Ей было далеко до Слепого в понимании сортов тишины, но кое-что различала и она.

Глядя куда-то прямо, она добавила:

— На том Кругу ты никому не рыдал в колени, Вожак. Это, знаешь, несколько размягчает.

Слепой опять не ответил сразу. Он вообще редко отвечал сразу, если дело касалось не решений, а чувств — их он предпочитал сначала прожить, а уж потом… так и не назвать словами. Но сейчас был явно не этот случай. Он понимал, что смолчи он теперь — и можно домолчаться до чего-то, что ему не понравится.

— Волк не ищет пару, когда уже идёт рядом с ней. Он просто идёт. Пока путь не кончится, — сказал он немного в сторону, как будто не ей, а куда-то в вечер. — Я не привык размениваться.

Почти шепотом добавил, будто решаясь на шаг через внутреннюю черту:

— Эта валентность… закрыта. И я не собираюсь проверять, «а вдруг ещё». Мне хватает.

И на этот раз не оставил страховочного шага за спиной.

* * *

Они встретились снова спустя время. Сколько-то, на Изнанке трудно уследить за его бегом, особенно если не находишься там постоянно. Сколько-то, сколько нужно было Слепому, чтобы принять решение и перестать с ним спорить. Встретились буднично, рутинно, ничуть не торжественно и ни капли не романтично.

Слепой появился с опозданием, хоть срок встречи тоже не был назначен. Молча сел рядом. Некоторое время просто смотрел перед собой. Потом сказал:

— Пришлось кое-что сделать.

Он вынул из кармана потёртый шнурок с неровно, но крепко завязанным узелком. На шнурке болталось жестяное колечко, какие бывают на пробках пивных бутылок. Аккуратно, виток к витку, обмотанное по краю тонкой медной проволокой. Медь потемнела, местами будто тронутая огнём. Ничего лишнего. Ничего красивого.

Положил ей в ладонь и на мгновение накрыл сверху своими пальцами, придерживая, как страхуют дверь, чтобы не захлопнулась от сквозняка.

— Это не сувенир, — обозначил ровно.

И убрал руку первым.

Тварь посмотрела на подарок, обвела пальцем плотные витки проволоки — должно быть, он потратил не один вечер, как можно ровнее наматывая их один к одному, чтобы получилась такая оправа.

Не глядя на Слепого, склонила шею и накинула на нее шнурок. Амулет закачался, стукаясь о замок, потом провалился ниже и угнездился, спрятанный, в теплой ложбинке, укрытый за черной тканью. Невидимый теперь каждому, но ощущавшийся там, где важнее всего. Ещё хранящий тепло его руки и тут же напитавшийся пульсом другого тела.

Так и не подняв головы, закопалась в своих волосах, поднятыми локтями заслонив опущенное лицо. Потом протянула ладонь с лежащей на ней большой, тронутой ржавчиной шайбой. Одной из тех, что издавали тихое дребезжание, когда она встряхивала гривой, будучи в этом образе.

— У меня тоже есть для тебя кольцо, — сказала, следя глазами за тем, как его безумно длинные пальцы берут железячку — точно склевывают.

Кольцо было слишком большим, чтобы носить его на любом из пальцев, особенно если речь шла о таких, как у Слепого — ломких и тонких, как сухие белые стебли. Он и не пытался его надевать. Зажав в кулаке, принялся расшнуровывать кеды — это был редкий раз, когда он явился не босиком. Извлек шнурок, насадил на него колечко и таким же движением, как до того Тварь, продел сквозь петлю голову.

— Теперь мы вроде как обручились, — усмехнулся он, чувствуя, как шероховатый металл укладывается где-то неподалеку от сердца.