Лиам моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Алкоголь тёплой волной разливался по венам, делая мысли вязкими и неповоротливыми, но зверь внутри оставался трезвым. И он сейчас выл.
Он смотрел на фотографию Адель Моро — человека — и чувствовал, как его гордость трещит по швам.
Лиам Блэквуд не был обычным оборотнем. Он был чёрным львом. В мире, где доминировали кланы серых волков, бурых медведей и рыжих лис, чёрный лев встречался реже, чем алмаз в угольной шахте. Его окрас был генетической аномалией, маркером чистой, концентрированной силы альфы. Это ставило его на вершину пищевой цепочки автоматически, ещё до того, как он открывал рот. Его статус признавали даже старые патриархи-медведи вроде Ричарда. Зверь Лиама привык быть законом. Привык брать то, что хочет. Привык к тому, что самки сами ищут его внимания, покоряясь.
А она... человечка.
Первая вспышка была чистым, незамутнённым отвращением. К горлу подкатила желчь вперемешку с яростью.
— Чушь, — хрипло выдохнул он экрану, словно фотография могла его услышать. — Бред больного животного.
Его внутренний лев ревел от унижения. Как? Как после столетий эволюции, после отбора сильнейших, после всей этой первобытной магии крови, его пара оказалась смертной? Люди были пылью под ногами. Мимолётными мотыльками, чья жизнь пролетала за один вздох хищника. Сто тридцать два года самого Лиама против её тридцати четырёх — это насмешка природы. Она состарится у него на глазах, покроется морщинами, станет хрупкой, а он останется неизменным. Ему придётся смотреть, как время пожирает её, зная, что бессилен перед законами биологии.
И эта слабость... О, боги, эта физическая немощность людей приводила его в бешенство.
«Она же рассыплется, — подумал он зло, сжимая стакан так, что стекло едва не треснуло. — Стоит мне просто зарычать чуть громче обычного или хлопнуть дверью, у неё лопнут барабанные перепонки. Если я обниму её слишком сильно во сне — сломаю рёбра».
Мысль о том, что ему придётся вечно контролировать каждое движение, каждый порыв, ходить вокруг неё на цыпочках, боясь задеть, вызывала тошноту. Лев хотел доминировать, метить территорию, показывать силу. С ней сила грозилась стать тюрьмой.
— Не дождётся, — процедил Лиам сквозь зубы, снова глядя на фото. — Я не нянька. Буду я ещё бегать со стаканом тёплого молока, если эта девчонка чихнёт из-за сквозняка в архиве.
Эта мысль показалась спасительной. Глупой, бытовой причиной для презрения. Он представил её: сидит за столом, кутается в дешёвый шарф, нос покраснел, глаза слезятся. Жалкое зрелище. Инфантильное.
Но тут алкоголь сыграл с ним злую шутку. Воображение отказывалось останавливаться на простуде. Образ изменился.
Вместо офисного кресла — больничная койка. Вместо строгого костюма — тонкая ткань сорочки. Её кожа, обычно бледная, приобретает нездоровый, восковой оттенок. Тот самый блеск в синих глазах — живой, острый ум, который сегодня днём поставил их всех на место — гаснет, становясь мутным от лихорадки. Дыхание поверхностное, слабое.
Человеческая болезнь. Что-то банальное. Пневмония. Или заражение крови от случайного пореза бумагой, которое убьёт её за три дня, пока его собственная регенерация справилась бы с таким за час.
Холодный ужас сковал Лиама ледяными оковами, пробившись даже сквозь туман виски.
Зверь внутри взвыл. Не от похоти. От паники. Панического, первобытного страха потери. Инстинкт защитника, который он так долго давил, рванул наружу с силой цунами.
Оборотни-альфы редко переживали смерть истинной пары. Связь была настолько глубокой, что разрыв нити души партнёра буквально выжигал нервную систему зверя. Они либо сходили с ума, теряя человеческий облик навсегда, превращаясь в безумных монстров для отстрела, либо просто ложились и переставали дышать вслед за своей половиной. Это было биологически выверенное самоубийство.
Потерять её потому, что какой-то вирус оказался сильнее её хрупкого тела?
Или хуже — потерять её из-за собственной глупости? Из-за того, что он позволил ей работать в сыром подвале, пока сам сидел в тепле? Из-за того, что не заметил, что она истощена?
Лиам резко вскочил с дивана. Стакан полетел в стену, разбиваясь вдребезги и заливая дорогой паркет виски. Мясо на тарелке безбожно остыло, начав подсыхать, но Лиам этого не замечал.
Он стоял посреди гостиной, тяжело дыша, обнажённый по пояс, с перекошенным от внутренней боли лицом.
— Нет, — прошептал он темноте квартиры. — Нет. Только не человек. Умоляю, только не...
Это было слишком. Признать связь — значило признать свою уязвимость. Признать, что этот чёртов лев выбрал ту, кого нужно прятать под стеклянный колпак. Для альфы, чей статус держался на непробиваемости и силе, это было равносильно кастрации. Унижение такого масштаба стирало всё его достоинство, всю его историю.
Он ударил кулаком по столешнице. Боль в костяшках отрезвила.
Нет. Он не примет это. Не здесь. Не сейчас.
Ему плевать, что там написал Ричард в этом досье. Её награды, её допуски, её боевые навыки — это всё мишура. Фикция. Она остаётся человеком. Хрупкой, недолговечной подделкой под пару.
Лиам подошёл к раковине, открыл кран, сунув голову под ледяную струю воды. Шипя от холода, он смывал запах спиртного и липкий страх смерти. Когда он выпрямился, капли стекали по его лицу, смешиваясь с гневом.
Гнев был проще. Гнев был понятнее.
Он выкинул остатки мяса. Вытер руки. Поднял с пола телефон. Разблокировал экран. Открыл файл досье. Палец навис над кнопкой «Удалить».
Он посмотрел на её лицо. На эту идеальную линию скул. На пустые глаза солдата.
Слишком унизительно. Невыносимо осознавать, что ты — царь, готовый лечь к ногам библиотекарши.
Лиам нажал кнопку удаления. Экран мигнул красным: «Файл уничтожен».
Развернувшись, он пошёл в спальню, оставляя эту ярость и разбитое стекло. Завтра будет новый день. Завтра он снова сможет делать вид, что она — просто назойливая церковная ищейка, мешающая его расследованию.




