Сын Астории (джен)

Хогвартс-экспресс выдохнул клубы пара, лязгнул тормозами, и платформа 9¾ мгновенно заполнилась гомоном детей, стуком чемоданов, криками «мам! пап!». Астория стояла у края перрона, вглядываясь в мелькающие лица, и боялась, что не узнает его.

Она увидела Тома сразу. Высокий, прямой, тёмные волосы идеально лежат, мантия безупречна. Он шёл сквозь толпу, не сворачивая, как нож сквозь масло. Другие дети перед ним расступались.

И вдруг он остановился.

Увидел её.

Астория улыбнулась — той счастливой, испуганной улыбкой, которая ничего не может с собой поделать.

Том замер, не сводя с неё глаз.

Она знала, как выглядит. Зеркало не врало: за несколько месяцев скулы заострились, глаза провалились, ключицы выпирали из-под ворота старого платья. Руки — тонкие, почти прозрачные, с синими прожилками. Она пыталась надеть что-то получше, но всё равно выглядела так, будто её только что выписали из больницы.

— Мама, — сказал Том.

Это было теплое слово было произнесено без тени радости в голосе.

— Том, — она шагнула к нему, обняла, прижалась щекой к груди — он уже был выше неё.

Он не обнял в ответ. Стоял, как столб, руки по швам.

— Ты похудела, — сказал он.

— Немного.

— Это не «немного».

Астория отстранилась, заглянула в его лицо. Он смотрел на неё тёмным, тяжёлым взглядом, в котором не было злости — только холодное изучение. Как врач, который уже знает ответ, но не может в него поверить.

— Пойдём домой, — мягко сказала она. — Я испекла пирог.

* * *

Дом без бушующей зелени роз казался голым, но внутри пахло яблоками — тем самым запахом, который всегда означал «дом». Астория хлопотала на кухне, поставила перед сыном тарелку, отрезала пирог. Том посмотрел на еду.

— Корицы нет, — заметил он.

— Нет, — она виновато улыбнулась. — И сахара почти нет. Но яблоки свои, из сада. С прошлого года. Представляешь, под заклинанием стазиса они могут лежать несколько лет. Я раньше этого не знала.

Он отломил кусочек, положил в рот. Жевал медленно, глядя в сторону.

— Спасибо, — сказал тихо.

Но не доел.

* * *

Том вышел в коридор, чтобы взять мантию, и замер.

В прихожей висел комбинезон. Грубая хлопчатобумажная ткань, потёртости на коленях, следы маслянистой пыли на рукавах. Складской номер на нагрудном кармане, выцветший от множества стирок.

— Что это? — спросил Том, не оборачиваясь.

Астория вышла из кухни, вытирая руки. Посмотрела на комбинезон, потом на сына.

— Моя рабочая одежда, — сказала она, глядя в пол.

Он повернулся медленно. Лицо — каменное. Только чёрные глаза горели.

— Где ты работаешь?

Молчание.

— На заводе? — шёпот разнёсся в тишине.

Она не стала врать и смягчать правду. Стояла перед ним в своём старом платье, худая, бледная, с мозолями на ладонях, и смотрела прямо.

— Зачем? — его голос стал тихим. Слишком тихим.

— Потому что деньги кончились. Мипси забрали. Род Гринграсс больше не платит. Семьсот галлеонов ушли на выкуп дома, почти ничего не осталось. — Она говорила спокойно, как докладывала. — Мне нужно было есть. И жить. И ждать тебя.

— Ты — волшебница, — Том шагнул к ней. — Ты могла… колдовать. Могла наложить иллюзию. Украсть. В конце концов!

— Я не воровка, Том!

— Лучше быть воровкой, чем прислуживать магглам на заводе!

— Я не прислуживаю, — голос Астории дрогнул, но не сломался. — Я работаю. Делаю прицелы для танков.

— Им плевать, кто ты и что ты делаешь! — Том почти крикнул. — Ты для них — никто. Одна из тысяч баб в комбинезонах! Они плюют на тебя, платят гроши, а ты благодарна!

— Да, — выдохнула Астория. — Благодарна. Потому что если бы не они, я умерла бы с голоду этой зимой.

Том замолчал.

Смотрел на неё. На впалые щёки, на выпирающие ключицы, на руки, которые когда-то были такими ухоженными, а теперь покрыты мелкими шрамами и мозолями. На синие от усталости круги под глазами.

Он развернулся и вышел.

Дверь хлопнула — так, как хлопают, когда злость перешла в бешенство, которое некуда деть.

Астория осталась стоять в коридоре. Потом медленно опустилась на стул, положила руки на колени.

Комбинезон висел на своём месте. Она не сняла его заранее. Может быть, подсознательно хотела, чтобы он увидел.

Она сидела и ждала.

* * *

Том вернулся под вечер.

Вошёл тихо, снял обувь, повесил мантию на свой крючок. Прошёл в гостиную, сел в кресло у камина. Молча. Долго смотрел на огонь.

Астория села на краешек дивана напротив.

— Я не хотела, чтобы ты узнал так, — сказала она. — Но я не умею врать тебе. По крайней мере, в важном.

— Ты врала в письмах, — тихо сказал Том. — «У меня всё хорошо». «Не волнуйся». «Я справлюсь».

— Я не хотела, чтобы ты бросал учёбу. Чтобы приехал и… не знаю. Навредил своему будущему.

— Навредил? — он усмехнулся, глядя в камин. — Я в Хогвартсе, мама. Самое безопасное место в Британии. А ты здесь… работаешь, ешь чёрт знает что, спишь на голодный желудок. — Он повернул к ней голову. — И ты боялась, что я себе наврежу?

Она молчала.

— Почему ты не сказала? — спросил он. В голосе не было злости. Только усталость.

— Потому что ты бы приехал.

— Да.

— И что бы ты сделал? — Астория подалась вперёд. — Том, тебе тринадцать лет. Ты не можешь работать. Не можешь содержать нас обоих. Ты пока не можешь… ничего. — Она вздохнула. — Я тоже не могла. Поэтому я пошла туда, где нужны были руки.

Он отвернулся.

— Ты не должна была.

— А что мне оставалось? — Голос Астории стал твёрже. — Волшебный мир вышвырнул меня на помойку. Никто не дал мне работу. Никто не подал руку. Моя фамилия стала синонимом скандала. А магглы… — она помолчала. — Магглы не спрашивали, кто я. Им было важно, могу ли я работать. И я могла.

Том молчал. В камине потрескивали дрова, нарушая тяжелую тишину.

— Ты знаешь, что я к ним чувствую? — спросил он наконец.

— Знаю.

— Ты знаешь, что я их презираю. Они слабые. Жалкие. Всё, что они умеют, — разрушать. Войны, бомбы, грязь. А ты… ты работаешь на них. Для их войны.

— Я работаю для себя, — сказала Астория. — И для тебя. Не для них.

— Какая разница?

— Такая, — она подошла ближе, села на подлокотник его кресла. — За несколько месяцев я поняла кое-что, Том. Магглы — не монстры. Они не звери. Они… такие же. У них тоже болят спины после смены. У них тоже дрожат пальцы от холода. Они теряют детей, мужей, дома. Они плачут по ночам. Так же, как мы.

— Мы не такие, — процедил он.

— В главном — такие, — Астория взяла его руку, сжала — холодную, неподвижную. — Мы все хотим одного: чтобы наши дети были сыты, чтобы завтрашний день не пугал, чтобы война закончилась. У них нет магии, Том. Но есть смелость. Есть терпение. Есть желание жить. Я не прошу тебя их любить. Но не ненавидь их за то, что они не родились с палочкой.

Он выдернул руку.

— Ты изменилась, — сказал он. — Ты стала… мягкой.

— Я стала честной, — ответила она. — С собой. Наконец-то.

Том встал, подошёл к окну. За стеклом темнел сад, яблони тянули ветви к звёздам.

— Когда я выучусь, — сказал он негромко, — когда встану на ноги… ты больше никогда не будешь работать.

Астория молчала.

— Никогда, — повторил он, не оборачиваясь. — Ни на магглов. Ни на волшебников. Ты не будешь знать, что такое работа. Не будешь стоять в очередях за хлебом. Не будешь считать кнаты до зарплаты.

— Том…

— Я сделаю так, чтобы тебе никто не мог отказать. Чтобы твоей фамилии боялись. Чтобы тебя носили на руках. — Он повернулся. В его глазах горел холодный, ровный огонь. — Клянусь.

Астория встала, подошла к нему, положила ладонь на плечо.

— Я не просила тебя о клятвах.

— А я не просил тебя идти на завод.

Она не нашлась, что ответить, и просто обняла его. Он обнял в ответ — крепко, но бережно, будто она была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением.

* * *

Ночью, когда дом затих, Астория долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала, как в комнате сына скрипнула кровать, — значит, он тоже не спит.

«Когда я выучусь… ты больше никогда не будешь работать».

Она не знала, исполнит ли он обещание. Не знала, каким человеком он станет. Но сейчас, в этой тишине, она позволила себе ненадолго поверить в его слова.