Мир отомэ-игр тяжёл для списанного Корректировщика (гет)

Тёплый свет летнего вечера начал меркнуть с наступлением сумерек.

Я взял чайник и снова наполнил чашку, главным образом чтобы ни с кем не встречаться взглядом. Керамика была едва тёплой на ощупь — даже вплетённое в чайник зачарование, сохранявшее чай горячим, сдалось несколько часов назад. Вытекавшая жидкость была жалкой, чуть тёплой янтарной водой без всякого вкуса. Я всё равно сделал глоток.

Было... облегчением, пусть и каким-то жалким, наконец произнести всё это вслух.

Мне больше не нужно было притворяться хорошим человеком. Я не был Леоном Фо Бартфортом, ленивым провинциальным дворянином, который втайне обладал золотым сердцем. Я был просто Роландом. Жалкими, сломанными обломками человека, тащившими окровавленный багаж мёртвого мира во вторую жизнь, которую не заслужил.

И теперь, когда уродливая правда лежала обнажённой на столе между нами, я обнаружил, что жду неизбежного.

Ждал, когда отвращение исказит их лица, когда они встанут и уйдут. Я был готов к осуждению людей, которые действительно понимали, что значит быть хорошими. Это был логичный итог. То, чего я заслуживал.

Но под всем этим, к собственному удивлению, я обнаружил, что какая-то иррациональная часть меня имела наглость бояться этого.

Потому что где-то по пути я перестал воспринимать их как простые декорации этой странной второй жизни.

Когда Дейдра перестала быть «внушающей ужас дворянской дочерью, пытающейся надеть на меня ошейник», и стала человеком, чьё мнение я по-настоящему боялся потерять? Когда Оливия перестала быть «студенткой-стипендиаткой, которую я обучал из жалости», и стала человеком, чьё разочарование действительно ранило бы меня? Всю жизнь я тщательно держал всех вокруг на расстоянии вытянутой руки, и каким-то образом, без моего ведома, эти люди подобрались достаточно близко, чтобы начать что-то значить.

Я размяк. Другого объяснения быть не могло. Тихая, мирная провинция, Академия, спуски в подземелья, чаепития — этот мягкий, глуповатый, добрый мирок истёр тот щит, который я строил всю жизнь в Городе, и теперь я сидел здесь с холодной чашкой в руках, до ужаса боясь, что две девушки, которых знал меньше года, решат, что я не стою хлопот.

Долгое мгновение мне казалось, что тишина проглотит нас целиком.

По другую сторону стола Оливия внезапно сделала дрожащий вдох. Она подалась вперёд, её зелёные глаза блестели невыплаканными слезами, а руки её сжались в тугие кулачки на коленях. Она открыла рот, явно собираясь сказать что-то невероятно переполненное эмоциями.

— Леон, я...

— Кхм.

Её перебил вежливый кашель.

Мы все четверо слегка вздрогнули и повернулись на звук.

Рэндольф, старший дворецкий, стоял у входа в комнату солярия с безупречно пустым выражением пожизненного слуги, который услышал нечто личное и решил, что не слышал вообще ничего.

— Приношу глубочайшие извинения за вторжение, леди Анжелика, достопочтенные гости. Ужин готов. Его Светлость герцог и Её Светлость герцогиня ожидают вас в главной трапезной.

Оливия резко закрыла рот. Её щёки залились багрянцем, и она поспешно промокнула глаза, взглянув на дверной проём так, словно внезапно вспомнила, что мы находимся в поместье герцога. Анжелика выпрямилась, и уязвимая девушка, которой она была мгновение назад, исчезла под безупречной оболочкой герцогской дочери.

Я же просто сидел, чувствуя, как сердце у меня камнем падает вниз.

Спасён в последний момент. Или погублен в последний миг.

Дейдра поднялась со стула с отработанной грацией. Она разгладила перед платья, и выражение её лица оставалось совершенно нечитаемым, когда она посмотрела на меня сверху вниз.

— Мы закончим этот разговор в другой раз, Леон, — сказала она тоном, не допускавшим возражений. Она долго смотрела на меня. — Не сомневайся в этом. Но сейчас мы гости герцога и не должны заставлять его ждать.

— Верно, — пробормотал я, убирая руки со стола и медленно поднимаясь. — Конечно.

Я не смотрел ни на Оливию, ни на Анжелику, пока мы следовали за Рэндольфом из комнаты солярия. Я попросту не мог.

Мы закончим этот разговор в другой раз.

На «дворянском языке» это могло означать что угодно. Например, что ей нужно время, чтобы придумать, как аккуратно разорвать нашу политическую договорённость, не устроив скандал. Или что она ждёт возможности посоветоваться с Оливией без моего присутствия. Это также означало, что мне придётся просидеть целый ужин с самой могущественной семьёй королевства, гадая, не решили ли единственные люди в этом мире, которые мне действительно небезразличны, что я чудовище.

Прекрасно. Просто прекрасно.

* * *

Главная трапезная поместья Редгрейв, к несчастью, выглядела ровно так, как я запомнил её по Искажённому особняку.

Только на этот раз вместо исполинских безликих монстров в комнате расположилась самая могущественная семья Королевства Холфорт.

А в центре их внимания оказался я.

Во главе стола сидел Герцог Винс Рафа Редгрейв.

Зачёсанные назад седые волосы лежали безупречно, осанка у него оставалась несгибаемой, а в его острых бледно-красных глазах поблёскивал вызов, практически предлагающий любому в комнате осмелиться с ним не согласиться.

Я уже видел такой взгляд — в основном у директоров и руководителей Крыльев. Что, если подумать, более или менее соответствовало его положению в этом мире.

Справа от него сидела герцогиня Вивьен Рафа Редгрейв. Её бледно-золотые волосы были собраны в сложную высокую причёску, глаза у неё были ясными и голубыми, а на фоне её невозмутимого самообладания отточенная выдержка Дейдры выглядела первой попыткой любительницы.

Слева от герцога сидел Гилберт Рафа Редгрейв, старший брат Анжелики.

Ему было чуть за двадцать, он был высоким и по-мужски привлекательным, с длинными светлыми волосами, аккуратно собранными сзади, и глазами, унаследованными от матери.

— Барон Бартфорт, — начал герцог, — Дом Редгрейв нечасто оказывается в долгу. И всё же, похоже, теперь мы обязаны вам так, что ни одна казна в этом королевстве не способна расплатиться сполна. Вы вернули нам дочь. За это — примите нашу благодарность.

— Это было, э-э... пустяком, Ваша Светлость, — выдавил я.

Какие, однако, вышли поразительно неудачные слова для человека, чью дочь я якобы спас.

«Пустяком? Молодец, Роланд, просто молодец.»

— То есть... это был правильный поступок, — исправился я.

— Скромность. Как освежает, — улыбнулась герцогиня, а я хоть убей не мог понять, говорит ли она искренне или изящно меня подкалывает. — Столько молодых в наши дни стремятся напомнить всем, насколько именно героически они себя проявили.

Она повернулась к Оливии:

— Мы глубоко благодарны и вам, мисс Оливия. Ступить в такую опасность ради одноклассницы — это поступок, многое говорящий о вашем характере. Отрадно видеть подобное товарищество среди студентов Академии.

Оливия слегка дёрнулась, словно мыслями находилась за многие километры отсюда. Её лицо мгновенно вспыхнуло.

— Б-благодарю, Ваша Светлость. Я... я лишь сделала то, что сделал бы любой.

Она говорила как-то не так, и я не мог её винить. Что бы она ни собиралась сказать в комнате солярия, это явно было важно. Вмешательство Рэндольфа оставило слова висеть между нами, а теперь ей приходилось сидеть здесь, задыхаясь под тяжёлой атмосферой официального ужина, пока всё оставалось неразрешённым.

У меня дела шли не лучше. Мыслями я тоже всё ещё был там, снова и снова прокручивал сцену и до ужаса боялся того, к каким выводам они приходят за тщательно выдержанными лицами.

К счастью, Дейдра, сидевшая справа от меня, функционировала безупречно.

— Ваши Светлости слишком щедры, — сказала она ровным, невозмутимым голосом. — Барон Бартфорт и мисс Оливия действовали в чрезвычайных обстоятельствах, но ни один из них не гнался ради награды или признания. Полагаю, именно поэтому их действия заслуживает и того, и другого.

— Дом Роузблейд также показал себя бесценным союзником, — произнёс герцог Редгрейв, слегка кивнув Дейдре. — Мы с вашим отцом не всегда сходились во взглядах на пограничные пошлины, но я неизменно уважал его доблесть. Ваши действия на арене делают ему честь.

— Вы оказываете нам честь, Ваша Светлость, — ответила Дейдра. — Мой отец часто замечал, что преданность Дома Редгрейв стабильности королевства является краеугольным камнем, на который опираемся мы все. Я лишь рада, что смогла помочь леди Анжелике, когда это было особенно важно, и...

Дейдра безупречно вела разговор, пока подавали первое блюдо. Комплименты принимались, перенаправлялись и возвращались. Дом Роузблейд был скромен, Дом Редгрейв — незаменим, и каким-то образом никто за столом не произнёс ничего, что в будущем можно было бы использовать против него как улику.

Я был более чем счастлив оставить разговор ей. План был прост: сидеть смирно, кивать в нужных местах, случайно не оскорбить герцога и пережить ужин достаточно долго, чтобы Дейдра наконец вынесла мне приговор, который откладывала с тех пор.

К несчастью, довольно скоро выяснилось, что у герцога Редгрейва другие планы. Всякий раз, когда я пытался раствориться на заднем плане, его бледно-красные глаза находили меня.

— А каково ваше мнение по этому поводу, барон Бартфорт?

— Считаете ли вы, что Его Высочество Юлий должным образом разрешил этот вопрос?

— Какое впечатление у вас сложилось о нынешней кандидатке в Святые?

Довольно быстро стало ясно, что весь вечер прятаться за юбками Дейдры он мне не позволит.

Я увиливал как мог, предлагая расплывчатые, ни к чему не обязывающие ответы, достаточно вежливые, чтобы сойти за приемлемые, и достаточно пустые, чтобы ничего не значить. Но без спасительной уверенности в том, на чьей стороне остались мои союзницы, каждое моё слово ощущалось очередным движением лопаты, с каждым ответом углубляющим мою же могилу.

Герцога это не останавливало. Хуже того, у меня возникло слабое подозрение, что он прекрасно понимает, чем я занимаюсь, и намеренно продолжает давить.

Затем тяжёлые дубовые двери, ведущие на кухни, распахнулись, и в столовую вошла процессия слуг с большими серебряными блюдами под куполообразными крышками.

— Основное блюдо, Ваши Светлости, достопочтенные гости, — объявил Рэндольф. — Коронное жаркое из выдержанной говядины, приготовленное на медленном огне, с соусом из уваренного красного вина и лесными грибами.

Я уставился на поставленную передо мной тарелку.

Отменного вида кусок мяса. Безупречно приготовленный, с тёмной корочкой снаружи, розовый и нежный внутри, поданный с запечёнными грибами и веточкой розмарина.

А ещё он выглядел в точности, вплоть до нарезки и подачи, как блюдо, которое нам подали в Искажённой версии этой самой комнаты, — к счастью, без человеческих частей.

Я мысленно выругался.

Ну разумеется, вселенная не могла просто позволить мне спокойно поесть.

Однако прежде, чем моё лицо успело окончательно меня выдать, мою стопу пронзила острая боль.

Под столом Дейдра с поразительной точностью вдавила в неё свой каблук.

Она не посмотрела на меня и не прервала вежливый разговор с Гилбертом. Но давление чуть усилилось, посылая ясное и недвусмысленное послание.

«Просто жри эту чёртову штуку.»

Она делала это как союзница, помогая мне удержаться в настоящем, чтобы я не опозорился? Или просто пыталась избежать сопутствующего ущерба?

Я не знал. И от этой неуверенности внутри у меня заныло ещё сильнее.

Но какой бы ни была причина, она всё равно была права. Мы находились в гостях у самого могущественного герцога королевства. Отказ от блюда из-за того, что оно пробуждало неприятные воспоминания об иллюзии, кишевшей монстрами, восприняли бы как намеренное оскорбление или какой-то странный способ продемонстрировать власть.

Я заставил себя расслабиться и тяжело сглотнул. Боль в моей стопе ослабла, когда Дейдра убрала каблук.

— Всё ли вам по вкусу, барон?

Я поднял голову. Герцог Редгрейв наблюдал за мной, слегка прищурив бледно-красные глаза, — он явно заметил, как я на мгновение напрягся.

— Да, Ваша Светлость, — сказал я, натянув слегка вымученную улыбку. — Просто... весьма впечатляет. Там, откуда я родом, блюда обычно гораздо проще. Наверное, на мгновение меня потрясло их качество.

Герцог некоторое время изучал меня, затем слегка кивнул.

— Дом Редгрейв гордится своим гостеприимством, — сказал он. — Уверен, вкус не уступит подаче. Прошу, не позволяйте блюду остыть.

В общем, я проглотил вздох и взял вилку.

Ну что же.

Бывали способы умереть и похуже, чем от качественной говядины.

* * *

Ужин закончился без того, чтобы я оскорбил кого-нибудь важного, подавился нёсшей с собой травму говядиной или случайно устроил межфракционный конфликт.

Как ни посмотри, я был готов назвать это успехом.

Мы только поднялись из-за стола, когда герцог Редгрейв повернулся ко мне.

— Барон Бартфорт. Будьте добры, задержитесь.

В мире существовало не так уж много фраз, звучавших менее утешительно.

Я почти на автомате повернулся к Дейдре. Она лучше кого-либо понимала, насколько опасно оставлять меня наедине с самыми могущественными дворянами королевства. Наверняка она вмешается или хотя бы предложит помощь. Быть может, даже бросится между мной и неминуемой политической смертью.

Вместо этого она лишь посмотрела на меня.

Когда наши глаза встретились, она едва заметно покачала головой. Затем перевела взгляд на герцога.

Послание было ясным.

«На этот раз я сам по себе.»

В животе у меня осела холодная тяжесть. Она бросала меня волкам?

Умывала руки? Так она отступала в сторону до того, как всё, в чём я признался, утащит её на дно вместе со мной? Она уже решила поставить точку, и это был просто самый чистый способ разрубить связь?

Лицо Дейдры ничего не выдавало.

Я продолжал смотреть на неё, ища хоть какой-то намёк, какой-нибудь ответ, любой знак, что ошибаюсь.

Спустя мгновение она едва заметно кивнула.

«Иди.»

Я сглотнул.

— ...Разумеется, Ваша Светлость, — наконец сказал я, когда стало очевидно, что спасать меня никто не собирается.

Я последовал за герцогом из трапезной, по бесконечным коридорам поместья, пока мы не добрались до его личного кабинета. Комната выглядела ровно так, как и полагалось кабинету человека вроде Винса Редгрейва: тяжёлое красное дерево, стены, заставленные толстыми томами, и массивный стол, словно вырезанный из единого древнего ствола.

Герцог закрыл за нами дверь с глухим щелчком.

К столу он сразу не пошёл. Вместо этого повернулся ко мне. Давящая аура, господствовавшая за ужином, будто отступила на самую малость, оставив после себя что-то более старое и усталое.

— Прежде чем мы перейдём к другим вопросам, — сказал герцог, и тишина его голоса выбила меня из равновесия сильнее любой угрозы, — я хочу поговорить с вами не как глава Дома Редгрейв, а как отец.

Он подошёл к высокому окну за столом, сцепил руки за спиной и посмотрел на тёмные земли поместья.

— Моя дочь жива благодаря вам. Я уже благодарил вас в столовой, как того требуют подобные обстоятельства. Но лично меня не удовлетворяют формальности, неспособные передать должную весомость. Поэтому я скажу прямо и лишь один раз. Спасибо вам, барон. Что бы ещё ни произошло между нами сегодня ночью, знайте: это стоит прежде всего остального, и в этом одна искренность.

И самое странное — я ему поверил.

Я имел дело с достаточным количеством могущественных людей, чтобы знать: благодарность часто была лишь очередной формой давления. Признанием, что услуга оказана и однажды за неё придётся расплатиться. Но сейчас всё было иначе. Это был просто отец, благодаривший человека, который вернул его дочь домой живой.

Глядя на настоящего человека перед собой, я понял, насколько сильно Искажение извратило правду. Винс Рафа Редгрейв действительно был устрашающим и безжалостным политиком. Но под всем этим он искренне любил свою дочь.

— Вам не нужно меня благодарить, Ваша Светлость, — тихо сказал я. — Я просто рад, что она цела.

Герцог ещё немного помолчал. Затем повернулся ко мне, и я увидел, как отец отступает, а герцог возвращается.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, этот вопрос закрыт, и мы больше не станем к нему возвращаться. А теперь... — он указал на кресло по другую сторону стола. — Садитесь. Потому что следующее, что я намерен вам сказать, будет значительно менее приятным.

Я сел. У меня было чувство, что мне это не понравится.

Герцог остался стоять, заставляя меня смотреть на него снизу вверх, что, как я был почти уверен, и было задумано.

— Вы подали доклад, — начал он. — Маркизу Фрамптону. О природе того, что произошло с моей дочерью в тот день на арене.

Это не было вопросом, и я не стал отвечать как на вопрос:

— Да. Он запросил его как министр обороны. Сказал, что оценка угроз королевству относится к его обязанностям, — я чуть прервался. — В тех обстоятельствах мне не особо казалось, что я могу отказать.

— Вы правы. Не могли, — он взял со стола один лист бумаги, и я узнал собственный тесный почерк. Значит, Фрамптон уже разослал копии, а это означало, что всё распространилось быстрее, чем я ожидал. — Но мне интересно, понимали ли вы, что сделали, когда его писали.

— Я сообщил ему правду. Насколько мог, не выставив себя сумасшедшим. Что это не было нападением и проклятием. Что это было... — я прервался, пытаясь вспомнить точную формулировку из доклада. Я постарался придать ей как можно более профессиональное звучание в надежде показаться менее безумным. — Чужеродное эзотерическое явление, вызванное крайним психологическим напряжением.

— Да. — Герцог положил лист обратно на стол. — Именно так. И тем самым, барон, вы вложили в руку моего соперника нож, направленный прямо к горлу моей фракции.

— ...Что?

— Пораскиньте головой, — его голос ожесточился. — Если на Анжелику просто напали, как утверждает официальная версия, тогда она пострадавшая сторона. Вызывающая сочувствие. Трагическая героиня, пережившая злодейский заговор против государства. Дворец всё ещё мог бы с чистой совестью выдать её за наследного принца, быть может, даже при поддержке общества.

Он продолжал стоять по другую сторону стола, положив руку рядом с докладом.

— Но ваша версия рисует совсем иную картину. Ваш доклад утверждает, что моя дочь — женщина, которая при достаточном давлении превращается в чудовище, способное сравнять стадион с землёй. Что опасность исходила от неё.

Его бледно-красные глаза встретились с моими.

— Скажите мне, барон. Какой дворец в каком королевстве посадит такую женщину на место будущей королевы?

Я открыл рот.

— Ни один, — ответил он за меня. — Ни один. Потому что случившееся однажды может повториться. Именно это установил ваш доклад. По состоянию на эту неделю её помолвка с Его Высочеством низложена во всём, кроме названия.

Тишина растянулась. Где-то в стенах тикали часы.

Первым порывом было извиниться. Сделать то разумное, что делает провинциальный барон, когда герцог сообщает ему, что тот только что разрушил нечто важное.

Но чем дольше я прокручивал его слова в голове, тем сильнее они мне не нравились.

После этого вечера я и без того был как оголённый нерв. Я вывалил свои самые тёмные грехи перед людьми, которым доверял больше всего, и всё ещё не знал, что они собираются с этим делать. Если Дейдра и Оливия отвернутся и уйдут, если это конец моей заимствованной мирной жизни — тогда ладно.

Но я не собирался сидеть и позволять этому человеку называть собственную дочь чудовищем.

— При всём уважении, Ваша Светлость, — сказал я, и мой голос прозвучал жёстче, чем я собирался, — по-моему, это совершенно хреновый способ смотреть на вещи.

Бровь герцога едва заметно приподнялась из-за моих слов. Но я не остановился.

— Хотите поговорить о том, что может повториться? Хорошо. Давайте поговорим. Насколько я понимаю это явление, а я понимаю его лучше любого живого человека в этом королевстве, ему плевать, кто ты и что собой представляешь. Оно может случиться с любым, кого доведут далеко за предел того, что способно выдержать его сердце. Повторюсь, с любым.

— И я ясно указал это в докладе. Ваша дочь превратилась в ту тварь не потому, что в ней был какой-то изъян. Она не выдержала, потому что её загнали в угол, унизили и бросили именно те люди, которые должны были поддерживать её. И даже тогда она держалась намного дольше, чем смогло бы большинство.

— Так что, раз уж мы играем в игру «а что, если»: это может случиться с Дейдрой. Может случиться с Мариэ. Да блин, это может случиться даже с наследным принцем, если достаточно сильно надавить на него. Никто в этом королевстве от этого не защищён.

Я подался вперёд и встретил его взгляд, понимая, что испытываю судьбу, но мне нужно было донести мысль:

— Выделять Анжелику как уникально опасную личность — очень далеко от правды. Это просто та версия правды, которая наиболее удобна тому, кто хочет использовать её против неё.

— И всё же, — возразил герцог, — при дворце удобных истин в изобилии. Вы это знаете. Не притворяйтесь, что нет.

— Я знаю, что для большинства дворян значение имеет только видимость, — сказал я, на этот раз даже не пытаясь смягчить тон. — Но это не делает её, видимость, правильной. Вы спросили, понимал ли я, что писал. Возможно, не понимал. Возможно, я, сам того не желая, вложил оружие в руки Фрамптона. И если так, то я сожалею. Не перед вами. Перед Анжеликой. Потому что расплачиваться за мою ошибку придётся ей, а она уже достаточно заплатила.

Выражение герцога не менялось, пока я продолжал:

— Я не стану сидеть здесь и соглашаться, что Анжелика какое-то чудовище, которое следует держать подальше от мира, только потому, что так кому-то удобнее. Я побывал в её голове, Ваша Светлость. Видел, что там было. Там была девушка, которая больше всего на свете хотела быть достаточно хорошей. Это не чудовище. Это человек, которого подвели все вокруг.

Слова вырвались из меня прежде, чем я успел их взвесить, и лишь тогда я понял, что натворил.

Я только что сказал самому устрашающему человеку в королевстве, в его собственном кабинете, что он и все остальные люди в жизни его дочери подвели её. Включая его самого.

Да уж. Если герцог сейчас меня не убьёт, то Дейдра точно прибьёт — при условии, что ей всё ещё будет не всё равно.

Я приготовился к чему-нибудь. Взрыву. Холодному изгнанию. Началу конца Дома Бартфорт.

Вместо этого герцог Редгрейв медленно выпрямился. Он долго изучал меня, его бледно-красные глаза с пугающей внимательностью скользили по моему лицу.

Затем он почти незаметно кивнул.

— ...Понятно, — сказал он.

Что-то в его голосе изменилось, хотя я не мог сказать что именно. Гнев, если это вообще был гнев, просто исчез.

— Вы говорите то, что думаете, даже когда это крайне неразумно, — сказал он. — Даже мне. В моём собственном доме.

— ...Мне говорили, что это одна из худших моих привычек, — признался я.

— Так и есть, — наконец он подошёл к креслу и опустился в него. — Подобные привычки обычно приводят человека либо к смерти, либо к тому, что его запоминают.

Я совершенно не представлял, что на это отвечать, и потому промолчал.

Он с неспешной точностью поправил манжету.

— Это всё, барон.

Я моргнул.

«Погодите, и всё?»

Я только что оскорбил его политический анализ, фактически раскритиковал его как отца и, по сути, признал, что вложил заряженное оружие в руки его главного соперника. По всем правилам я должен был покинуть эту комнату в цепях или хотя бы с окончательно уничтоженной репутацией. Вместо этого он просто... отпускал меня?

Что, естественно, заставило меня задуматься, где же настоящая ловушка.

Герцог, судя по всему, прочёл достаточно по моему лицу, чтобы выглядеть слегка недовольным.

— Расслабьтесь, барон. Если бы я собирался погубить вас сегодня, вы бы не гадали, происходит ли это, — он небрежно взмахнул рукой, закрывая тему. — Уже поздно, и подозреваю, леди Дейдра захочет поговорить с вами прежде, чем вы удалитесь. У неё, у этой девушки, множество мнений и немало способов добиться, чтобы их услышали.

Меня накрыла новая волна ужаса. А ведь точно. Незаконченный разговор. Эшафот.

Он взглянул на меня искоса, и всего на одно мгновение из-под герцога снова показался отец.

— Присматривай за моей дочерью, Леон. В каком бы качестве этого ни потребовали ближайшие дни, — он замолчал, словно в последний раз взвешивая слова. — Я обнаружил, что... осторожно склонен верить, что ты способен на это.

Я мог сказать на это много чего.

Большинство вариантов разрушили бы момент, а лёд под моими ногами и без того казался достаточно тонким.

Поэтому я лишь склонил голову.

— Я сделаю всё, что смогу, Ваша Светлость.

— Уж постарайся.

На этом разговор завершился.

* * *

Я практически втащил себя в личную гостиную, примыкавшую к гостевому крылу, намереваясь после эмоционально изнурительного дня рухнуть лицом вниз на ближайший предмет мебели.

Вместо этого я обнаружил, что меня ждут Дейдра и Оливия.

Они сидели вокруг небольшого низкого столика. Между ними стоял нетронутый свежий чайник с ромашковым чаем. В тот миг, когда я переступил порог, Оливия поднялась, её зелёные глаза были широко распахнуты от явной тревоги, а Дейдра лишь с щелчком закрыла веер и окинула меня спокойным, оценивающим взглядом.

В животе у меня что-то сложно перевернулось. Точно. Незаконченные дела из комнаты солярия.

— Ты жив, — отметила Дейдра.

— С натяжкой, — сказал я, тяжело опускаясь на мягкую кушетку напротив них. Лучше уж покончить с этим. — Почти уверен, что в том кабинете постарел лет на пять.

— Что произошло? — спросила Оливия напряжённым от беспокойства голосом, протягивая мне чашку чая. — С герцогом у вас там случилось что-то плохое?

— Просто немного допросил меня насчёт доклада, который я передал маркизу, — пробормотал я, принимая чашку с благодарным кивком. Я посмотрел на Дейдру. — Он ещё, э-э, сказал, что, если бы собирался сегодня меня погубить, я бы не сидел здесь и не гадал об этом. Это было сразу после того, как я совсем немножечко ему нагрубил, что, оглядываясь назад, было не самым умным моим поступком. Мне стоит волноваться?

Дейдра лишь отпила чай с раздражающе невозмутимым видом.

— Волноваться не о чем. Герцог может быть много кем, но халатность в словах к его недостаткам не относится. Если Винс Редгрейв сказал, что сегодня тебе нечего бояться, значит, тебе действительно нечего бояться.

Я долго выдохнул и глубже погрузился в подушки.

— Ну что ж. По крайней мере, одной морокой меньше, — вздохнул я. Я посмотрел на неё, не сумев скрыть остаточную тревогу в голосе. — Но... почему ты тогда не вмешалась? Ты же знаешь, как у меня получается вести себя с высшей знатью. Когда ты просто позволила ему меня увести, я подумал...

Я осёкся, не желая произносить слова вслух.

Выражение Дейдры едва заметно смягчилось:

— Было совершенно очевидно, что герцог желал поговорить с тобой наедине. Нельзя вторгаться на личную аудиенцию, которую запросил глава Дома Редгрейв, — она помолчала. — Хотя, позволь спросить: что именно ты такого сделал, чтобы получить такую реакцию?

— Возможно, может быть, я намекнул, что он ужасный отец, — пробормотал я в чашку.

Чашка Дейдры, которую она только что снова подняла, замерла на полпути к губам.

— ...Ты сделал что?

— Не суть, — поспешно сказал я, желая поскорее отойти от своего политического самоубийства. — Ну так что... наверное, вот и оно?

Дейдра посмотрела на меня так, словно всерьёз пересматривала свою оценку моего интеллекта, но в итоге вздохнула и с тихим звоном поставила чашку на блюдце. Рядом с ней Оливия выпрямилась.

— ...Да, — тихо сказала Дейдра, и отголоски веселья исчезли с её лица. — Это действительно «оно».

Маленькое облегчение, которое я почувствовал мгновение назад, исчезло. Я обхватил чашку обеими руками и стал ждать приговора.

— Прежде чем сказать что-либо ещё, — начала она, впившись в меня бирюзовыми глазами, — я должна перед тобой извиниться.

Я моргнул. Из всего, к чему я готовился, этого в списке не было.

— Ранее, когда ты впервые рассказал об отнятых тобой жизнях, я сразу бросилась тебя защищать. Сказала, что ты не являешься непростительным грешником из-за своих поступков.

Она ненадолго опустила взгляд на свои руки, а затем снова посмотрела мне в глаза:

— В этом была моя ошибка. Я решила, что понимаю природу твоей боли, не дождавшись полной истории. Восприняла твоё признание как простой вопрос насилия, хотя на самом деле ты пытался рассказать нам о чём-то гораздо более запутанном и болезненном, чем всё, о чём у меня в тот момент было достаточно сведений, чтобы судить.

Я смотрел на неё, совершенно обезоруженный неприкрытой честностью в этих бирюзовых глазах. Это я вывалил ей на колени целую жизнь травм, а теперь она извинялась передо мной за то, что не поняла всё идеально с первой попытки.

— Дейдра, тебе вообще не за что извиняться.

— Вообще-то есть, — она сложила руки на коленях. — Ты сделал всё возможное, чтобы обнажить перед нами правду. Ничего для себя не смягчал. Самое меньшее, что я могу сделать в ответ, приложить те же усилия: как следует обдумать сказанное тобой, а не хвататься за ответ, который позволит мне сохранить душевный покой.

Мне нечего было на это сказать. Я лишь смотрел на неё, внезапно ощутив, как вся усталость этого вечера обрушилась на меня разом.

— И это подводит меня к тому, что ты сказал в самом начале, — она чуть-чуть откинулась назад, сохраняя безупречно прямую осанку. — Ты говорил, что мне следует услышать всё это перед тем, как делать нам с тобой что-либо... официальным.

— Да? —мой голос прозвучал грубее, чем я собирался.

Вот оно. То, чего я ждал с момента в комнате солярия.

Ответ, который весь ужин старался не представлять.

— Тогда я могу дать ответ сейчас, — без колебаний сказала Дейдра. — Наша договорённость не отменяется. Так что, если ты надеялся использовать это драматичное, душераздирающее признание как удобный предлог, чтобы выскользнуть из наших отношений, боюсь, тебя ждёт жестокое разочарование.

Я уставился на неё. Мой разум, основательно избитый ужином и допросом герцога, с трудом переваривал прямоту заявления.

— Я не... — начал я.

— Хорошо, — деловито перебила она. — Значит, мы согласны.

Рядом с ней Оливия твёрдо кивнула, её зелёные глаза говорили, что она приняла решение задолго до того, как я вообще вошёл в комнату.

Я сидел там, совершенно потрясённый. Облегчение и растерянность переплелись в моей груди, мешая дышать.

Весь ужин я ждал, когда упадёт этот меч. Но она меня не бросала. После всего рассказанного, после каждой уродливой правды, которую я вложил ей в руки, Дейдра Фо Роузблейд всё равно решила остаться.

— ...Почему? — слово вырвалось раньше, чем я успел его остановить. — Ты же услышала всю историю. Знаешь, кто я. Знаешь, что я сделал. Это... — я тяжело сглотнул. — Потому что для дворян брак — всего лишь очередной инструмент? Как ты говорила мне тогда?

Дейдра на миг замолчала. К её чести, вопрос, похоже, её не оскорбил.

— Я бы солгала, — осторожно сказала она, — если бы заявила, что политика не играет никакой роли в моих рассуждениях. Играет. И всегда будет играть. Такова реальность того, кем я являюсь, Леон, и я не стану оскорблять нас обоих, притворяясь иначе.

Её бирюзовые глаза не отрывались от моих глаз:

— Что бы ни произошло в этой твоей прошлой жизни, каким бы ужасным оно ни было, это не меняет королевство, в котором мы живём сейчас. Фрамптон всё ещё кружит вокруг нас. После случившегося на арене баланс сил вряд ли долго останется стабильным. Дому Роузблейд сильные союзники нужны сейчас больше, чем когда-либо, и твоё прошлое этого факта не меняет.

— Значит, дело в политике, — сказал я, удивившись тому, насколько пусто прозвучал мой голос.

— И кто теперь торопится с выводами? — спросила Дейдра, приподняв бровь. — Может, ты позволишь мне закончить?

Я закрыл рот.

— Когда в солярии я сказала, что мне нужно подумать, ты, очевидно, решил, будто я размышляю, бросить тебя или нет. Вопрос никогда не стоял так. Я имела в виду, что мне нужно понять, как осмыслить всё это сразу. Город. Библиотеку. Роланда. Леона. Человека, который совершил всё это раньше, и человека, которого я узнала теперь.

Она — едва заметно — смягчилась:

— Мне нужно понять, что это меняет. Как мне следует теперь к тебе относиться. И какой должна быть наша договорённость теперь, когда я знаю, через что ты прошёл.

Её губы изогнулись в слабой, почти ласковой улыбке:

— Но твоего ухода среди вариантов никогда не было. Я не составляю договоры, которые намерена разрывать при первом неудобном откровении. Это сделало бы меня довольно плохим переговорщиком, разве нет?

Я открыл рот, хотя совершенно не представлял, что собираюсь произнести. Наверное, какой-нибудь протест. Очередную рефлекторную попытку отговорить её от собственной доброты, потому что, видимо, это всё ещё оставалось моим любимым способом самозащиты.

Но прежде чем я успел выдавить хотя бы слог, Оливия меня опередила:

— Я тоже не уйду!

Слова вдруг вырвались изо рта Оливии с яростью, какой я прежде в ней не видел. Она подалась вперёд с края сиденья, так крепко сжав руки на коленях, что её костяшки побелели. Щёки у неё пылали, в её глазах блестели слёзы, но вытирать их она не стала.

— Я тоже тебя не брошу, Леон. Я весь тот ужасный ужин сидела там, пытаясь подобрать правильные слова, пытаясь сохранять спокойствие и самообладание, как леди Дейдра, но просто не могу. Каждый раз, когда смотрю на тебя, мне хочется тебя от души встряхнуть.

— Ливия...

— Нет. Дай мне закончить. Пожалуйста.

Она дрожащим вдохом набрала воздух. Её зелёные глаза блестели, но она удерживала мой взгляд с упрямой решимостью, приковавшей меня к креслу.

— В том соборе, после боя с леди Анжеликой, ты сказал ей, что важнее всего не давать отпор миру. Что важнее снова подняться. Увидеть, что будет дальше. Ты сказал, что она заслуживает увидеть, что будет дальше.

На мгновение её голос сорвался, но она прорвалась сквозь это и заговорила ещё увереннее:

— Так вот, ты тоже этого заслуживаешь! — сказала она, сдерживая слёзы, но отказываясь отводить взгляд. — Ты постоянно говоришь о себе так, словно твоя жизнь уже закончилась. Но она не закончилась, Леон. Ты сейчас здесь. Ты жив. У тебя есть семья, и у тебя есть мы, и ты заслуживаешь встать и увидеть, что будет дальше, ничуть не меньше неё!

Она сердито вытерла глаза тыльной стороной ладони и уставилась на меня, словно бросая вызов: попробуй только возразить.

Несколько секунд никто не говорил.

Мне следовало что-нибудь сказать. «Спасибо», наверное. Или «прости». Или что-нибудь из тех вещей, которые говорят более нормальные люди, достигнув какой-то крайней эмоциональной точки.

К несчастью, особенно хорошо быть нормальным я никогда не умел.

Наверное, оно и к лучшему. Всё, что я попытался бы сказать, прозвучало бы неправильно.

Поэтому вместо этого я закрыл лицо ладонями и издал нечто среднее между вздохом и смехом.

— Вы обе... такие невероятные упрямицы, — пробормотал я в ладони.

— Мы всего лишь наблюдательны, — твёрдо поправила Оливия.

— Это можно выразить и так, — невозмутимо согласилась Дейдра, поднимая веер и раскрывая его уже привычным щелчком. — И, раз уж мы так наблюдательны, я замечаю, что уже довольно поздно. Иди спать, Леон. Или сначала прими ванну, что предпочтительнее. Не забывай, что завтра нас ожидают в королевском дворце на церемонии твоего посвящения в рыцари. И я уж точно не позволю, чтобы мой будущий жених выглядел перед Его Величеством как загнанная бродячая псина.

Я опустил руки ровно настолько, чтобы одарить её пустым взглядом:

— Ваша лесть, как всегда, поражает, миледи.

— Я стремлюсь угодить. А теперь иди.

— Да-да, Ваше Диктаторство. И за ушами тоже обязательно помою.

Дейдра изящно фыркнула, словно считала себя выше ответа на подобное ребячество, хотя явно им наслаждалась. Оливия, менее искушённая в дворянской сдержанности, не сумела скрыть за чашкой лёгкую улыбку.

Это было опасно. Хоть чуть-чуть расслабься, и человек мог привыкнуть к подобным вещам.

Поэтому я со стоном поднялся из кресла и сделал вид, будто ухожу под давлением.

Но на самом деле тугой, удушающий узел у меня в груди ослаб намного сильнее, чем мне хотелось признавать.

Дейдра никуда не ушла. Оливия никуда не ушла. Каким-то образом, вопреки всему, они решили, что меня всё ещё стоит держать рядом.

А поскольку я понимал, что не стоит второй раз за один вечер испытывать удачу против веера Дейдры, сперва я отправился принимать ванну.

Опускается занавес для эпизода «Злодейка V».

* * *

Гораздо позже той же ночью Анжелика открыла дверь своей спальни на тихий стук.

По другую сторону стояла леди Дейдра Фо Роузблейд, переодетая ко сну, но явно ещё не собиравшаяся ложиться. Сложенный веер она аккуратно держала обеими руками.

— Леди Дейдра, — тихо сказала Анжелика.

Бирюзовые глаза Дейдры блеснули в лунном свете, встретившись с её взглядом.

— Полагаю, вы знаете, зачем я пришла?

Анжелика мгновение смотрела на неё, затем отступила, распахивая дверь шире:

— Знаю.

Дейдра один раз кивнула, с щелчком раскрывая веер.

— Хорошо, — сказала она, переступая порог. — Тогда обсудим условия.

Тяжёлая деревянная дверь с тихим щелчком закрылась за ними.