Утро началось с тишины, и эта тишина была неправильной.
Орианна открыла глаза на ворохе сухих оленьих шкур у сложенной из дикого камня печи. Под бревенчатым потолком просторной лесной избы пахло сушёным зверобоем, кедровой живицей и тёплым хлебом. Та самая бурая медведица-оборотень, которую они вчера в полдень отбили у стаи вервольфов на просеке, к сумеркам сама отыскала их ослепший от горя отряд у заваленного карьера и привела на свою глухую лесную заимку. В человеческом обличье хозяйка оказалась высокой, кряжистой женщиной средних лет с густой проседью в русой косе и свежей перевязкой на рассечённом когтями плече.
Зул ещё крепко спал под боком у сестры, свернувшись калачиком и прижимая к груди своего мифрилового заводного дракончика «Зубастика».
Орианна осторожно высвободила руку из-под головы брата, села на лежанке — и первые две секунды по привычке ждала знакомого утреннего звука: как в углу кто-то сонно зевнёт, щёлкнет деревянной колодкой протеза по кленовому корпусу лютни, подтянет колок и вполголоса отпустит какую-нибудь ужасную кабацкую шутку про их кислые физиономии.
Но в углу у лавки стояла только дорожная сумка, которую вчера подобрал с камня Карвик.
Финнена не было.
Холодная, тупая тяжесть утраты снова сжала грудь Орианны так, что перехватило дыхание. И в то же мгновение тонкий серебряный обруч с чернью, намертво сидевший на её лбу под основанием красных рогов, отозвался вторым, точно таким же глухим ударом боли.
Через закрытую дубовую дверь избы, с крыльца, где с самого рассвета в одиночестве сидел на ступеньках Карвик, в её сознание тянулась его собственная бессонная, колючая тоска. Вор не плакал и не злился — он раз за разом прокручивал в памяти серебряную вспышку на лесной опушке и винил себя за то, что не успел схватить полурослика за плащ, не нашёл нужных слов, не удержал.
Орианна накинула на плечи плащ, коснулась пальцами со шрамами своего обруча и вышла в горницу.
За грубым тесовым столом у окна уже сидели Сай и Гутрин. Следопыт молча чистил пёрышки стрел, то и дело бросая быстрый, привычный взгляд на пустое место у края скамьи, словно сбиваясь со счёта, а Гутрин неподвижно смотрел в глиняную кружку с травяным отваром; чёрные демонические вены под его закатанными рукавами утром казались бледнее, но взгляд оставался тяжёлым и глухим.
А напротив них, перебинтовывая чистым холстом ушибленное в недавней лесной стычке колено, сидел второй гость медведицы — коренастый, широкоплечий старый дварф в дорожной рясе цвета воронёного серебра.
Его седая борода была аккуратно заплетена в две толстые косы, скреплённые серебряными кольцами, а на груди поверх кольчужного поддоспешника покоился священный знак из двух переплетённых серебряных колец над домашним очагом.
— Очнулась, дочка? — густым, удивительно тёплым басом произнёс старый дварф, поднимая на Орианну внимательные карие глаза из-под кустистых бровей. — Садись к теплу. Меня кличут Голгрим, я жрец матушки Берронар Истинно Серебряной, Хранительницы Очага и священных клятв нашего народа. Хозяйка здешняя и меня два дня назад от волчьей стаи в буреломе уберегла — видно, не перевелись ещё добрые души в здешних лесах.
В этот миг входная дверь скрипнула, и в горницу с утреннего мороза вошёл Карвик.
Голгрим перевёл взгляд с серебряного венца с чернью на лбу Орианны на точно такой же древний ободок на висках замершего у порога полуэльфа — и густые брови жреца изумлённо поползли вверх. Старик даже отложил в сторону рулон бинта и медленно поднялся из-за стола, складывая пальцы в благословляющем жесте своей богини.
— Клянусь чистым серебром Матери Очага... — благоговейно пробормотал дварф, подходя к ним обоим и вглядываясь в тонкую клинопись на ободах. — Где вы раздобыли эту святыню, молодые люди? Ведь это же подлинные «Венцы Истинного Серебра» старого клана, выкованные в эпоху Пакта Фанделвера по благословению самой Берронар!
— В дальних покоях Пещер Морского Эхо нашли, уважаемый, — хмуро отозвался Карвик, машинально трогая пальцем край обруча на виске. — Думали, просто старая ювелирка, примерили на свою голову с дуру — а они впились в кость так, что ни ножом, ни зубами не сдерёшь! Теперь вот чужие мысли да болячки на двоих делим. Вы как жрец не подскажете, каким зубилом эту радость с черепа сбить?
Орианна от этих слов невольно вспыхнула — и через обруч тут же почувствовала, как сам Карвик за грубоватой бравадой прячет странное, непривычное для него смятение.
Голгрим коротко, добродушно рассмеялся в седую бороду:
— Зубилом, говоришь, парень? Нет в мире такого зубила, которое разомкнёт благословение Берронар Истинно Серебряной! Эти обручи — не проклятие и не капкан. В древности их надевали двое хранителей очага или клятвенных напарников, когда спускались в самую глубокую тьму. Магия Берронар не терпит лжи и предательства: венцы скрепляют две души единым щитом. Когда один споткнётся — второй удержит; когда на разум одного навалится чужая тьма или страх — сердце второго разделит удар пополам и не даст сойти с ума.
Жрец внимательно посмотрел на белые шрамы на ладонях Орианны и заглянул в её янтарные драконьи глаза:
— И судя по тому, какая буря ходит в твоей крови, девочка, матушка Берронар свела ваши руки с этими обручами как раз вовремя. Силой их не снять — они сами разомкнутся лишь тогда, когда вы пройдёте назначенное испытание до конца и в ваших сердцах не останется страха друг за друга. А до тех пор берегите эту связь как зеницу ока!
Орианна в недоумении переглянулась с Карвиком.
Мысль о том, что этот несносный, язвительный вор, которого она ещё неделю назад под мороком Тиамат чуть не убила во сне, теперь волей древней богини стал её живым якорем и хранителем рассудка, казалась невероятной — но почему-то от спокойных слов старого жреца в груди впервые за это утро стало чуть тише и надёжнее.
Через час, тепло поблагодарив хозяйку заимки за кров и целебные травы, отряд выступил по тракту на северо-запад, к Невервинтеру.
Голгрим пошёл вместе с ними: старый жрец направлялся в город по делам своего братства, а узнав о том, с какой нечистью пришлось столкнуться «Глазу Дракона» у лавового разлома и в шахтах, без лишних слов предложил свою помощь в дороге.
Путь до ворот Невервинтера занял вторую половину дня, и всю дорогу Голгрим шагал рядом с мрачным Гутрином и Орианной, опираясь на окованный серебром дорожный посох.
Старый дварф осмотрел почерневшие вены на предплечьях друида ещё на утреннем привале и теперь, покачивая седой головой, негромко наставлял полуэльфа:
— Не казни себя раньше срока, лесной брат. Демоническая руда — штука въедливая, она любит тех, кто остаётся с ней один на один в темноте и начинает верить, будто уже стал чудовищем. Но пока твои ноги идут рядом с друзьями, а руки защищают слабых — тьма владеет только твоей кожей, а не душой. Я знаю старые очищающие молитвы нашего ордена; за один день такую заразу не выжечь, но мы поставим ей серебряную запруду, пока не найдём источник этой скверны.
Гутрин долго молчал, глядя под ноги на дорожную колею, а потом глухо спросил:
— А если тот, кто держал нас всех вместе своей песней, уже ушёл?
— Ни одна песня не кончается, пока живы те, кто её слышал, — серьёзно ответил Голгрим, обводя взглядом притихшую группу и маленького Зула, который бережно нёс в сумке инструменты для руки Финнена. — Вы думаете, судьба случайно собрала под одно знамя следопыта без дома, вора с пеплом за спиной, друида с тёмной кровью и чародейку с голосом древней драконицы в жилах? Поодиночке вас бы давно переломали по одному, как сухие прутья. А вместе вы — «Глаз Дракона». И ваш маленький бард ушёл в лес не потому, что бросил строй, а чтобы отвести от вас удар, пока вы не встанете на ноги.
Орианна слушала старого жреца, сжимая тёплую ладошку Зула, и чувствовала через обруч, как в такт словам дварфа в груди шагавшего слева Карвика медленно утихает тревожная дрожь.
Невервинтер встретил их шумом портовых кранов, криками чаек над незамерзающей рекой и густым угольным дымом из труб ремесленного квартала.
Первым делом они свернули под каменные своды кузницы Дагрина.
Рыжебородый мастер-оружейник вышел к ним из-за пышущего жаром горна, вытирая закопчённые руки кожаным фартуком, и радостно заулыбался, увидев Зула и переданный через посыльных из Фандалина кисет с адамантитовыми шестерёнками — но улыбка дварфа тут же погасла, когда он пересчитал вошедших и не увидел среди них кудрявой головы однорукого полурослика.
— А где же наш главный заказчик, ребята?.. — тихо спросил Дагрин, переводя взгляд с опущенных глаз Орианны на сжатые скулы Сая. — Ведь всё готово, тютелька в тютельку к сроку...
Кузнец подошёл к дальнему дубовому верстаку и бережно откинул чистое бархатное покрывало.
На сукне лежало настоящее чудо инженерного и кузнечного искусства. Изящная, выкованная по мерке полурослика из лёгкой воронёной стали и матового серебра механическая левая рука: пять тонких, подвижных пальцев с тремя сгибающимися фалангами на каждом, сквозь прорези которых тускло поблёскивали установленные сегодня утром неразрушимые чёрные шестерёнки из адамантита и тончайшие платиновые струны-тяги, способные чувствовать малейший импульс живых мышц и зажимать любой аккорд на грифе лютни.
Зул подошёл к верстаку, осторожно коснулся кончиком пальца холодного серебряного запястья, в которое он вложил столько ночей и чертежей, и по чумазой щеке немого мальчишки беззвучно скатилась слеза.
Орианна обняла брата за плечи и твёрдо, чтобы не расплакаться самой, сказала кузнецу:
— Упакуйте её в лучший дорожный футляр, мастер Дагрин. Мы забираем руку с собой в наше поместье в Фандалине. Финнен обязательно за ней вернётся. Мы дали слово, что сбережём её до его прихода.
— Будет сделано в лучшем виде, — с уважением склонил голову Дагрин, а затем вынес из внутренней оружейной комнаты длинный кожаный свёрток и протянул его Саю и Карвику: — А вот и вторая работа, которую я заканчивал по старым чертежам из вашей добычи и остаткам зачарованной стали. Возьмите — в те времена, что надвигаются на Побережье, без такого клинка в дороге не обойтись.
Карвик развернул кожу — и на ладонь лёг узкий, безупречно откованный обоюдоострый кинжал из светлой булатной стали. По его яблоку и перекрестью шла глубокая золотая насечка в виде восходящего солнца, а вдоль дола бежала древняя рунная надпись: «Уничтожитель страха».
Едва пальцы вора сомкнулись на рукояти, как по всей комнате — и прямо через серебряный обруч в сознание самой Орианны — разлилась чистая, прохладная и непоколебимая волна бесстрашия, перед которой мгновенно отступал любой ночной ужас и чужой морок.
Следующий час они провели на большом конном дворе у городских ворот: на золото из казны Пещер Морского Эхо Сай и Голгрим отобрали для отряда крепких, выносливых верховых коней в полной дорожной сбруе, способных за день покрывать двойные переходы между Фандалином, Невервинтером и дальними городами Севера.
Но когда на город опустились густые вечерние сумерки и все шестеро — Орианна, Зул, Карвик, Сай, Гутрин и жрец Голгрим — поднялись в просторную угловую комнату верхнего этажа таверны, чтобы разобрать снаряжение перед завтрашним выездом в поместье Тресендар, воздух в помещении вдруг изменился.
Пламя сальных свечей на столе разом вытянулось в тонкие, неподвижные иглы и перекрасилось из жёлтого в слепящий, звенящий платиново-серебряный цвет.
За окнами пропал шум портовых улиц.
Орианна замерла посреди комнаты, чувствуя, как по её рукам со шрамами и по ободу серебряного венца на лбу пробегает знакомая до боли, пронзительная вибрация — точно кто-то невидимый тронул басовую струну лютни Финнена на другом краю света.
И стены таверны исчезли.
Перед внутренним взором всех шестерых распахнулось огромное, грозовое небо над зубчатыми пиками гор и перекрёстком северных дорог. В вышине среди свинцовых туч сиял исполинский контур Платинового Дракона Бахамута, посылающего отряду «Глаза Дракона» последнее предупреждение через связь со своим бардом, — а ниже, рассекая грозовой фронт крыльями размахом в целую корабельную палубу, на запад к их землям летел другой дракон.
Не молодой лесной выскочка вроде убитого Веномфанга.
Это был древний, могучий синий дракон, закованный в тёмно-сапфировую, почти лазурную чешую, по которой с оглушительным треском бежали ослепительные разряды живых молний. На его лобастой морде возвышался массивный зазубренный рог, а полные холодной ярости жёлтые глаза смотрели прямо сквозь видение на них — на тех, кто осмелился пролить кровь его зелёного родича и пробудить Кузницу Заклинаний!
В ушах Орианны громом пророкотало имя летящей грозы:
«Фрайг... Синий змей Фрайг уже поднялся с восточных пустошей и взял ваш след!»
Видение мигнуло и оборвалось с резким громовым раскатом — но ужас не исчез вместе с ним.
Стоявший рядом с Орианной Карвик вдруг глухо, сквозь стиснутые зубы вскрикнул, схватившись правой ладонью за своё левое предплечье выше запястья!
Через обруч на висках Орианну в ту же долю секунды полоснуло такой лютой, обжигающей болью, будто к её собственной руке прижали вынутое из адского горна клеймо!
Она кинулась к вору, срывая застёжку с его кожаного наруча и задирая рукав рубахи к локтю.
На внутренней стороне предплечья Карвика, прямо под кожей, проступила и зловеще тлела багровым угольным светом выжженная чёрная метка — зубчатый контур расколотых адских врат, окружённый шипастой цепью Девяти Преисподних! Тот самый портал дьяволов у лавового ручья, который они вчера разрушили по дороге из Фандалина, перед тем как схлопнуться, успел пометить того, кто спустился на самое дно карьера со сталью в руках!
— Дьявольская печать преследования... — побелевшими губами прошептал подошедший Голгрим, осеняя почерневшее клеймо на руке Карвика серебряным знаком Берронар. — Владыки Преисподней не прощают тех, кто ломает их кузни на земле. Теперь их гончие в ночи будут чуять эту чёрную метку за десять миль, пока мы не сорвём печать у того, кто открыл разлом!
Карвик стоял, тяжело дыша и глядя на чёрный ожог на своей руке, но в его ореховых глазах, встретившихся со взглядом Орианны, уже не было прежней паники.
Именно в эту минуту в дверь номера тихо постучали, и поднявшийся по лестнице кузнец Дагрин передал Орианне небольшой, обитый медью ясеневый сундучок со сложным внутренним замком, который лежал на дне мастерской под чертежами протеза.
— Совсем запамятовал в суете, дочка, — виновато сказал старый кузнец. — Этот ларчик ваш полурослик оставил у меня ещё в тот день, когда вы сдавали шкуру зелёного змея и заказывали руку. Велел отдать вам только в том случае, если вы вернётесь из шахт без него.
Когда кузнец ушёл, Орианна поставила сундучок на стол посреди притихшей комнаты.
Открывать замок отмычкой не пришлось — стоило Зулу поднести к медной скважине лапку своего механического дракончика «Зубастика», как крышка мягко щёлкнула и откинулась.
Внутри на куске синего бархата лежали запасной комплект серебряных струн, пара счастливых игральных костей с подпиленными гранями на память для Карвика и сложенный вчетверо лист плотной бумаги, исписанный крупным, размашистым, чуть прыгающим почерком Финнена — тем самым, каким он выводил тексты своих баллад одной правой рукой.
Орианна взяла письмо, сглотнула подступивший к горлу ком и прочитала вслух:
«Если Дагрин отдал вам эту коробку, братцы мои из "Глаза Дракона", — значит, моё крылатое начальство всё-таки выписало мне командировку раньше, чем мы успели допить тот тридцатилетний дварфийский бренди!
Во-первых, отставить кислые мины! Я вас знаю: Сай сейчас наверняка считает пустые табуретки у стола, Гутрин хмурит брови у стенки, Карвик делает вид, что ему соринка в глаз попала, а Орианна с Зулом ревут в четыре ручья. Не вздумайте хоронить старого Финнена раньше времени! Полурослики в огне не горят и в святой воде не тонут — я просто ушёл поработать гастролирующим солистом у Бахамута, чтобы эта серебряная буря не спалила ваши буйные головы.
Мою новую железную руку у Дагрина заберите и храните как следует — Зул, малец, я видел твои чертежи, это лучшая работа на всём Побережье, я ещё обязательно сыграю тебе на ней в десять пальцев!
Орианна, рыжая моя, не слушай ту пятиголовую змеюку в голове — ты в сто раз сильнее неё, и твоё сердце принадлежит только тебе. Карвик, хватит лазать по чужим окнам, береги девчонку и пацана! Сай, Гутрин — держите строй и ждите меня в нашем новом доме. Как только отыграю этот концерт и разберусь со своим контрактом — вернусь без спроса и проверю, сколько золота набежало с нашей шахты!
Не прощаюсь. Ваш первый лютнист, Финнен».
Орианна опустила листок на стол.
По её щекам текли слёзы, но сквозь них на губах девушки уже светилась твёрдая, ясная улыбка — и через серебряный обруч на лбу она чувствовала, как точно такая же горячая, злая и светлая решимость поднимается в груди стоявшего плечом к плечу с ней Карвика.
Никто не собирался опускать руки.
Впереди их ждало собственное поместье Тресендар в Фандалине, дорога на перекрёсток путей в Трибор, поиски ответов о сожжённом Силиберхолме Сая, битва за очищение крови Гутрина и снятие чёрной дьявольской метки с руки Карвика, грозовая тень летящего с востока синего дракона Фрайга, пропавший где-то на дорогах Даларин — и твёрдое обещание вернуть домой их однорукого барда.
Орианна бережно сложила письмо Финнена, убрала его в футляр рядом с ожидающей своего хозяина механической рукой, крепко взяла за руку маленького Зула и посмотрела в глаза друзьям:
— На рассвете выезжаем. У «Глаза Дракона» впереди очень много работы.