Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Элара не сопротивлялась. Ни когда я сдернул её со стула, ни когда тащил по коридору — мой стальной захват на её предплечье был скорее защитой от самой себя, чем конвоем. Она шла за мной, спотыкаясь в полумраке подземелий, и единственное, что выдавало её состояние — это слишком частое, поверхностное дыхание.

Ион ждал меня у поворота к лестнице, ведущей в подвалы Канцелярии. Он стоял скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемой маской профессионала, но взлетевшие вверх брови выдали всё. «Шеф? Какого демона?»

Я лишь мотнул головой в сторону.

Потом, говорил этот жест. Все вопросы потом.

Убедившись, что в коридоре нет лишних глаз и ушей, я наклонился к самому уху лейтенанта. Мой голос прозвучал как могильный сквозняк:

— Я нашел Мать.

Брови Иона сошлись на переносице. Он открыл рот, собираясь засыпать меня вопросами о доказательствах, логике и том, окончательно ли я сошел с ума, играя в кошки-мышки с лекарем прямо под носом у Короля. Но одного моего короткого, злого жеста хватило, чтобы он захлопнулся.

Потом.

— Веди, — коротко бросил он, перехватывая алебарду.

Я повел Элару вниз, в боковой коридор. Туда, где располагались камеры для «особых» гостей. Кем бы она ни была — истеричной девочкой или Матерью Улья, погубившей десятки людей — я не мог позволить ей сидеть в общей камере. Не хотел, чтобы к ней прикасался кто-то, кроме меня. Эта мысль вспыхнула в сознании так ярко и неожиданно, что я едва не сбился с шага. Это делало меня уязвимым перед врагом. Если она действительно Мать, я только что привел хищника в самое сердце моей берлоги. Но глядя на то, как она идет — гордо выпрямив спину, несмотря на дрожь в ногах — мое проклятое, изломанное сердце всё еще отказывалось верить, что она враг.

В камере пахло сыростью и холодным камнем. Наручники щелкнули глухо, почти нежно. Тонкая цепь звякнула, пристегнутая к кольцу в стене. На всякий случай — повязка на глаза и плотный кляп. Стандартная процедура при работе с одаренными. Мы не знали пределов её дара.

Когда железо сомкнулось на её тонких запястьях, а дверь закрылась, отрезая её от меня, я почувствовал странную пустоту. Словно из комнаты ушел весь воздух.

Я прислонился лбом к холодной стали двери. С той стороны послышался тихий, скрипучий звук — дерево перетиралось о металл цепи. Там стояла хрупкая девочка, которая искренне верила, что её совесть чиста. Которая всегда жалела этот мир сильнее, чем саму себя.

Прикрыв дверь, я обернулся. Ион уже стоял там, скрестив руки, привалившись плечом к косяку. Его взгляд требовал объяснений. Сейчас, без свидетелей, маска мне была не нужна, да и сил играть Главу тоже не осталось. Я просто был смертельно уставшим человеком.

— Она созналась, — сказал я хрипло. Голос сел после допроса. — Фактически. Прямым текстом. Хотела помочь. Чтобы им не было больно. Говорит про благо и выбор.

Я провел рукой по лицу. Пальцы дрожали.

— Я сорвался, — признался я, ненавидя себя за эту слабость, но понимая, что другу можно об этом знать. — Использовал дар. Вывернул её наизнанку. Думал, сейчас упаду перед ней на колени и буду извиняться... Она злится, Ион. Злится на Рой, который каким то образом общается с ней. Всё неправильно. Это не сходится. Кукловод не оставляет таких явных следов и не плачет над испорченным платьем жертвы.

Ион долго молчал, переваривая информацию. Его лицо оставалось мрачным, но обвинений в адрес Элары там не было. Только тяжелая работа мысли.

— Мы во всем разберемся, шеф, — наконец произнес он своим обычным, спокойным тоном. — У нас есть время. Камера экранирована. Дар оттуда не выйдет.

Я кивнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Адреналин уходил, оставляя после себя выжженную пустыню.

— Никого к ней не пускай, — глухо приказал я. — Вообще никого. Даже стражу короны.

Ион удивленно вскинул бровь, но тут же снова стал серьезным.

— Само собой, шеф. Мои люди будут дежурить снаружи. Если кто-то сунется...

— Занимайся ей лично, — перебил я. — Лично ты. Мне нужен полный ментальный профиль. Каждый вздох. Почему она кашляет кровью, если лечит других? Почему боится методов Кроули?

Он отсалютовал двумя пальцами:

— Понял. Будет сделано.

Я развернулся и пошел прочь из подземелий. Ноги казались чужими. Нужно подняться наверх. Поспать хотя бы час-два. А затем... Затем предстоит самый мерзкий разговор. Объяснять Вильгельму IV, почему Глава Тайной Канцелярии задержал королевского лекаря посреди главного торжества Королевства.

Объяснить ему, что лучший лекарь страны подозревается в создании чумы. Спаси нас Единый Огонь.

Я добрался до каморки Шута на чистом упрямстве. Механизм двери щелкнул, отрезая меня от гула замка, и я наконец позволил себе опереться о стену.

В нос ударил запах её трав. Сухой, лекарственный, въевшийся в дерево полок. На кушетке валялся забытый ею платок. На столе стояла недопитая кружка с остывшим отваром. Эта комната больше не была моей берлогой; она стала склепом для призрака по имени Элара Меллис. Каждая вещь здесь кричала о ней: об этом дурацком желании лечить всё живое, о том, как она дышит мне в шею, когда бинтует ребра, о той невозможной нежности во взгляде там, в коридоре.

Я прошел за панель, в свой настоящий кабинет. Скинул маску — та упала на стол с глухим стуком. Пальцы дрожали, пока я расстегивал пряжки кожаного дублета. Умылся ледяной водой, пытаясь смыть с лица остатки чужой боли и своей ярости. Не помогло.

Добравшись до узкой койки, я рухнул на неё, даже не сняв сапог. Думал, что буду лежать часами, глядя в темноту и переваривать этот клубок из злости, предательства и жалости. Но сознание отключилось ровно в тот момент, когда затылок коснулся подушки. Мир просто выключился.

Резкий звук внутреннего хронометра вырвал меня из темноты через час. Тело ныло, требуя еще сна, но разум уже работал на износ.

Грим ложился тяжело. Кисточка скользила по лицу, создавая маску веселья поверх синяков под глазами. Я растягивал губы в оскале перед зеркалом, натягивая нити лицевых мышц так, чтобы получилась идеальная маска веселого идиота. Хотелось выть в голос. Выть, бить кулаками в стены, разнести эту комнату к демонам. Вместо этого я растянул улыбку шире, обнажая зубы в приветливом оскале пса. Зеркало отражало монстра, который научился носить чужие лица лучше, чем свое собственное.

Путь до королевских покоев был пыткой. Каждый шаг отдавался болью в ребрах, напоминая о допросе. О том, как я это сделал. О том, как ломал девчонку своим даром, а потом чуть не встал перед маткой на колени, извиняясь за свою жестокость.

Король принял меня в малом кабинете. Вильгельм сидел над картами, водяно-голубые глаза смотрели сквозь бумаги. Он презирал Шута, но ценил Главу Канцелярии. Это всегда было мерзкое раздвоение личности.

— Докладывай, — бросил король, не отрываясь от карты.

Я говорил сухо. Факты. Статистика. Вчерашние задержания. Склад Роттенбургов найден. Лаборатория существует. Поставки идут через церковную благотворительность.

О Эларе... я сказал лишь одну фразу, чувствуя, как внутри всё переворачивается:

— Лекарь нужен нам прямо сейчас. Она внизу. В допросной.

Это не было ложью. Но сказать королю «Ваш личный лекарь — Мать Улья» означало подписать ей приговор немедленным аутодафе. Публичным. Перед всем двором. Инквизиция сожжет её медленно, смакуя каждый вопль, доказывая ересь. А я буду молча смотрел на это пламя? Нет. Только не её. Не ту, чьи пальцы останавливают кровь одним прикосновением. Сердце болело тупой, тяжелой гирей, а душа рвалась на части между долгом перед Короной и желанием свернуть шею любому, кто посмеет тронуть её волосы.

— Лекаря вернуть до рассвета, — коротко бросил король, возвращаясь к карте. — Свободен.

Я вышел, едва сдерживая желание сорвать проклятый колпак и размазать лицо ладонями. В ушах всё еще стоял звон её тихого голоса и треск разрываемой ткани.

Предстоял тяжелый день.

Ритуальная церемония всегда была самой выматывающей частью придворной рутины. К счастью, протокол требовал от Шута лишь одного — быть фоном. До вечера я был свободен от активных действий: просто стоять возле трона, скалиться на знать и изображать домашнего зверька Его Величества. Идеальное прикрытие для того, чья голова сейчас раскалывалась от попыток сложить два плюс два.

Главная алтарная зала встретила меня треском огня в гигантской жаровне и спертым воздухом тысячи тел. Я едва успел пригнуться за колонной, как получил чувствительный тычок древком алебарды пониже спины от молодого послушника у дверей.

— Больше почтения к святому месту, Шут! — прошипел он, думая, что наказывает наглеца.

Я не стал его убивать, хотя очень хотелось. Лишь растянул губы в резиновой улыбке, отвесил настолько глубокий поклон, что чуть не уткнулся лбом в собственные колени, и проскулил:

— Простите, святой отец! Мой дух слишком тяжел, чтобы вознестись к вашим шпилям!

Послушник скривился, но промолчал. Миссия выполнена: иерархия соблюдена, шут унижен, бог доволен.

Церемония тянулась бесконечно. Король Вильгельм восседал на троне, похожий на мумию, укрытую горностаем. Верховные жрецы Единого Огня бубнили молитвы о страдании во имя очищения. Приближенная знать стояла ровными рядами, делая вид, что внимает каждому слову, пока их пальцы нервно теребили тяжелые цепи медальонов.

Я сел на пол у подножия монаршего ложа, там, где полагалось сидеть псу. Скрестив ноги, положил подбородок на сцепленные кисти рук. Для всех вокруг — поза ленивого дурачка. На деле — идеальная точка обзора.

Молитвы лились потоком, но мой разум работал холодно, отсекая эмоции. Основной массив информации складывался в схему прямо здесь, в пыли под ногами короля.

Поставки. Церковная благотворительность. Грузы с солью Пустошей идут караванами под видом «святых даров». Значит, цепочка: Порт Роттенбургов -> Черный рынок реагентов -> Алхимическая лаборатория (вероятно, в катакомбах собора) -> Рой.

Ключевые фигуры. Отец Игнатий. Слишком благочестив. Слишком контролирует доступ к королю. И инквизиторы. Они знают об Улье больше, чем говорят. Вероятно, они пытаются приручить сеть, а не уничтожить её.

Получив несильный, но болезненный тычок по голени от сапога Вильгельма, я вздрогнул и поднял взгляд. Монарх смотрел на меня сверху вниз одним глазом. Взгляд говорил яснее слов: «Ты опять уплыл».

Проклятье. Я слишком глубоко ушел в мысли. Негоже Шуту игнорировать главное представление двора так открыто. Это подозрительно даже для безумца.

Пришлось возвращать внешний интерес. Сегодня никаких громких выходок. Никаких сальто через головы знати. Только убогие «прошения».

Когда верховный жрец начал предлагать исповедаться публично о грехе праздности, я согнулся пополам, схватившись за живот.

— О великий свет! — заныл я, ползая по полу между сапогами аристократов. — Прошу прощения за ту радость, что мы причиняем вам своим существованием! Мы недостойны топтать ваш паркет своими грязными шутовскими пятками!

Кто-то из молодых лордов громко заржал. Кто-то сморщился. Жрецы смотрели на меня с плохо скрываемым презрением. Граф Ренар оскалился, показывая желтые зубы. Всё шло по плану. Я вернулся на свое место у ног короля, свернувшись клубком, словно побитый пес.

И вдруг поймал себя на мысли, которая должна была свести меня с ума своей нелепостью.

Я должен поговорить с Эларой.

Не как Глава Теней. Не как следователь с подозреваемой. Мне нужно было увидеть её глаза без этого тусклого света допросных ламп. Нужно было понять, насколько глубоко она погрязла во лжи самой себе. Сколько правды было в том теплом взгляде вчера? А сколько — месяц назад? Она врала мне всё это время? Или врала только себе, искренне веря, что дарит людям спасение?

Эта мысль выбивала почву из-под ног. Если Матка — это она, то кто тогда та девушка, которая лечила мои ребра? Иллюзия? Часть роя, играющая роль? Но ведь её дар... её страх за чужие жизни...

Жрецы затянули новый гимн. Высокий звук заставил завибрировать кости черепа.

Снова посмотрел туда, где стояли дамы. Элары среди них непривычно не было. Конечно же. Она в моих подземельях.

Мне нужно посмотреть ей в глаза. Сорвать эту маску спасительницы или мученицы и посмотреть, что прячется внутри. Понять, кому именно я хочу переломать шею — Матери Роя или девчонке, которая плакала во сне.