Интуиция (джен)

— Какого чёрта с тобой случилось? — потребовала ответа Слава.

Лицо уже болело сильнее, и я боялась, что слова выходят невнятными. Похоже, либо Слава намеренно подавляла ауру, либо из-за боли та перестала иметь значение. Не то чтобы боль была невыносимой, но немного отвлекала, а изменения зрения раздражали. На мне была толстовка на молнии; капюшон я надвинула так, чтобы никто на улице меня не видел.

— Её отец иногда выполняет заказы для СКП, и там на неё напали, когда она пришла к нему, — сказала Панацея из-за её спины.

— Что?

— Молодёжная гвардия, — сказала я.

Казалось, я пытаюсь говорить с полным ртом стеклянных шариков. Ненавижу это ощущение: от него я чувствовала странную беспомощность. Когда твоё оружие — слова, не иметь возможности говорить опасно.

Я могла прийти как Озарение, но директор хотела, чтобы я помирилась со Славой, а Озарение ещё не представили публике. Меньше всего мне нужно, чтобы какой-нибудь интернет-сыщик, следящий за Викторией Даллон, заснял меня в костюме. СКП тоже вряд ли хотела огласки нападения в своём здании, но убеждать сестёр молчать предстояло мне.

Сопровождавшие меня сотрудники СКП были в гражданском. Убедившись, что Даллоны впустят меня, вернулись к машине — неприметной развалюхе. Снаружи она выглядела разбитым корытом, но двигатель и кое-что внутри было доработано. Никто бы ничего не заметил, если бы не начал её разбирать. По низкой посадке можно было заподозрить, что весит она больше положенного, но большинство людей не настолько наблюдательны.

В конце концов, разъезжать с видом людей в чёрном — не самый незаметный способ передвижения.

— Скоро увидимся, мисс Эберт, — сказал один из них.

Через мгновение они уже были в машине, а Слава закрывала за мной дверь.

— Молодёжная гвардия? — потребовала она объяснений.

Я указала на лицо и что-то промычала, а Панацея потянула меня к дивану.

Даллоны явно были богаче нашей семьи. Всё у них было качественное: мебель, украшения, всё. Но всюду виднелись маленькие следы износа. Ковёр был красивого синего цвета, однако, присмотревшись единственным здоровым глазом, я поняла, что меняли его давно. Диван удобный. Кое-где лежала пыль: не то чтобы здесь не убирались, но иногда, похоже, делали это для галочки.

Их мать — адвокат, наверное, много работает. Подростки не всегда хорошо справляются с уборкой. Об отце я знала немного: тоже герой. Может, просто неряха, но тогда я ожидала бы больше признаков.

Больше всего это напоминало мой дом. Папа давно перестал толком убираться, а я хоть и старалась, тоже была в депрессии. Иногда я задумывалась, не остаюсь ли в ней до сих пор, несмотря на сияющую новизну сил и жизни. В конце концов, я долго делала вид, что лучше Троицы, но последнее время не особенно соответствовала этому образу.

Я слышала, что силы похожи на обезьянью лапку. Они не дают того, что тебе действительно нужно, чтобы выбраться из положения. Вместо этого дают нечто, от чего зачастую становится только хуже.

Родители Висты не ладили. Она получила возможность разделять людей или сближать их, но лишь физически. У отца Денниса рак; ему досталась сила останавливать его развитие... на крошечный срок. Я ненавидела тех, кто травит других... и сила позволила мне легко самой травить людей.

Были и другие возможности — например, подружиться с кем-нибудь, — но я не хотела их использовать, разве что поверхностно. Ведь даже если другой человек будет считать дружбу настоящей, я всегда буду знать правду. Я окажусь не лучше Славы. Даже хуже: она хотя бы не понимает, что делает.

Чтобы дружба что-то значила, она должна быть настоящей. Я достаточно трезво оценивала свои трудности с доверием, чтобы понимать: легко не будет. Быть знакомыми просто. А дружить — значит делиться теми частями себя, которые делают тебя уязвимой. После Эммы мне это дастся нелегко.

Сила помогала понять собственное состояние, но понимание не означало, что я способна что-то изменить. Нужно решиться на этот прыжок, а я пока не готова, как бы сильно ни нравилась мне Рут.

Панацея жестом предложила сесть.

Она коснулась лица, и я словно снова получила удар, но постаралась не выдать этого выражением. Ведь Слава смотрела, а доставлять ей такое удовольствие не хотелось. Несправедливо с моей стороны, но популярные девушки вроде неё годами смотрели на меня свысока.

Глаза Панацеи расширились: похоже, по внутреннему устройству тела она могла узнать человека. Я едва заметно покачала головой, и её глаза сузились.

Сердце заколотилось, хотя боль в лице уже уходила. По телу разливался адреналин, меня начала заполнять тревога. Я бы решила, что дело в Панацее, но узнала ощущение.

Слава чуть ли не подпрыгивала, и чем сильнее возбуждалась она, тем хуже становилось мне.

Внезапно физические проявления тревоги исчезли, хотя в голове она осталась.

— Вики! Твоя аура... ты её пугаешь!

— Прости.

Особого сожаления в голосе не было, но воздействие на мысли и чувства всё же начало спадать.

На лечение ушло всего две минуты, однако я заметила, что Панацея пристально смотрит на меня.

Обычно она не принимала частные просьбы, но мою приняла. Кто бы ей ни звонил, непременно упомянул, кто я: судя по словам директора, сестра много на меня жаловалась. Надоело слушать? Она сама потребовала, чтобы мы поговорили, поставив условием лечения?

Насколько я могла судить, так и было.

— Что случилось? — спросила Вики.

— На меня напала сумасшедшая из Молодёжной гвардии, — ответила я.

Я потёрла лицо: онемение прошло. Могло быть хуже.

— Мисс Пендергаст? — сказала Виктория. — Она безумная сука, но я не думала, что настолько. Почему набросилась на тебя?

— Столкнулась с ней. Она только что поговорила с одним из Стражей, была уже расстроена и сорвалась на мне. — Я покачала головой и посмотрела на свои руки. — Разглагольствовала, что людей нужно защищать от детей с силами и что их нужно контролировать.

Обе напряглись.

Для многих паралюдей это больная тема, а для этих двоих особенно. Виктория Даллон могла голыми руками разорвать любого одноклассника пополам, а Панацея... если она могла то, что я подозревала, то потенциально представляла угрозу S-класса.

— Она всё равно никому не нравилась, — пробормотала Вики. — Мы видели, как она смотрит на нас свысока.

— Она пришла к нам домой и пыталась командовать. Мама послала её подальше, — с отвращением сказала Панацея. — Молодёжная гвардия иногда давит на независимые команды с детьми, но мама говорит, юридически у них нет власти ни над кем, кроме СКП и Протектората. Правда, если удаётся уговорить людей согласиться, тогда...

— В Молодёжной гвардии не все такие. Слышала, в Бостоне, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе они работают довольно хорошо. Думаю, лучшие получают хорошие места, а... эм... те, кто похуже, едут в паршивые города.

Может, как со службой защиты детей. Я слышала, в некоторых городах детей забирают по малейшему поводу, а в других сотрудники так стремятся сохранить семьи, что в итоге дети погибают. В большинстве мест просто работают доброжелательные, преданные делу, перегруженные люди, которым досталась неблагодарная работа, за которую никто не хотел бы браться.

— Зачем им тридцать тысяч сотрудников? — спросила я. — Стражей ведь не так много.

— Сбор пожертвований, — сказала Вики. — И администраторы, чтобы считать деньги, наверное... и адвокаты, чтобы деньги у них оставались.

Ну да.

— Ладно, пойду я, — сказала я.

— Погоди, — сказала Вики. — Да что с тобой такое? Почему ты не принимаешь мои извинения?

Я снова почувствовала, как учащается пульс.

— Вики, — сказала Панацея. Её палец лежал на моей руке. — Её организм плохо реагирует на твою ауру, и снова становится хуже.

Я почувствовала, как воздействие опять отступает. Совсем оно не исчезало ни на мгновение, но ослабело настолько, что почти перестало иметь значение.

— Что это изменит? — спросила я. — Твоя аура причиняет мне боль. Ты её не контролируешь. Значит, дружить мы никогда не сможем... даже в соцсетях, потому что после прежней школы я туда ни за что не вернусь.

— Что? Почему?

— Убей себя, Тейлор, ты только тянешь папашу на дно. Шлюхе Торговцев незачем ходить в школу. Почему не начнёшь резаться? Ты же такая неудачница — может, с первого раза всё получится. Парня у тебя никогда не будет, даже лесбухи не выносят твоей вони. Сделай одолжение, прыгни с крыши... мы даже цепи срежем, чтобы ты туда забралась. Ты единственная девка в школе, которой безопасно гулять по территории АПП. Тебя даже в бордель не возьмут.

Обе уставились на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

— Когда популярная девчонка решает, что на тебя открыт сезон охоты, все её прихлебатели рады присоединиться... И это только то, что мне говорили в лицо в школе. В интернете было хуже, пока я совсем оттуда не ушла. Те, кто посмелее, скажут в лицо, но дай немного анонимности — и даже трусы охотно подключатся.

— Я бы никогда... — сказала Слава.

Она не была совсем уж слепа к тому, насколько плохо всё может быть. Но силы оградили её в средних классах, когда должно было стать гораздо хуже, чем в начальной школе. Обычно симпатичная девушка выслушивает массу колкостей от других девчонок, завидующих тому, что у неё есть, особенно если она знаменита. Эмма избегала этого, запугивая соперниц до покорности. У Славы путь был прямее.

— В тебе соединились все три мои главные мучительницы, — серьёзно сказала я. — Одна красивая, как модель, другая сильная и любила избивать людей. Третья милая и могла вертеть учителями как хотела. Никого не напоминает?

— Но я никого не травлю! — сказала она. — Я ненавижу тех, кто травит!

— Ненависть к тем, кто травит, не мешает самой стать такой, — ответила я. — И я говорю это, пока твоя сестра держит палец на моей руке, зная, что она может наградить меня суперсифилисом.

— Я не могу... — начала Панацея.

— Конечно можешь, — сказала я. — Ты исправляла врождённые нарушения... Это ведь не просто возвращение к какому-то исходному состоянию, а настоящее изменение. Как тот мальчик с рукой-ластом... Ты вырастила ему целый новый сегмент руки и пальцы. Значит, при желании могла бы вырастить кому-нибудь третью руку.

— Правда? — спросила Вики.

Панацея словно съёжилась.

— Может быть, — ответила она после долгой паузы.

— Тебе и правда стоило бы выращивать единорогов размером с крысу и продавать богатым детям. Сделай их бесплодными, дай СКП проверить, и...

— NEPEA, — сказала она.

— Он относится только к тому, что могут делать обычные компании. Есть исключения.

— У них всё равно будет крысиный мозг, — сказала она. — И вести себя будут как крысы.

— Так измени.

— Я не могу работать с мозгом.

— Ты не работаешь с мозгом, — сказала я. — Мозг ничем не отличается от остального тела.

Она сказала мне, что видит мою корону, пусть та и странно искривлена. Значит, заглянуть внутрь моего мозга ей довольно легко. Если только нет какого-то произвольного ограничения, скорее всего, воздействовать на мозг она способна. Возможно, проблема в том, что хорошо это делать не умеет — а это равносильно отсутствию силы.

— Эй! — сказала Вики. — Если сестра говорит, что не может работать с мозгом, значит, не может!

— Мозг гораздо сложнее остального тела, — медленно сказала Панацея.

Вики резко повернула голову.

— И если ошибёшься, то что... всё? Если запорешь руку, всегда можно вырастить другую. Но мозг... — сказала я.

— Это уже будет другой человек, — сказала она. Казалось, она вот-вот совсем съёжится.

Я нахмурилась.

Проблема серьёзная.

Изменять чей-то мозг, выращивать новые клетки и пытаться воспроизвести прежние синаптические связи невероятно трудно. Невероятно легко ошибиться и оставить человека овощем — или внести более тонкие изменения, просто поменять личность и не суметь вернуть прежнюю. Можно стереть целые пласты памяти без всякой возможности восстановить.

— Значит, ты можешь работать с мозгом, но, скорее всего, устроишь человеку лоботомию, — сказала я. — Для человека это серьёзно, но крысы всё-таки попроще. Если начинать с совсем маленьких, может, даже крысиная личность не успеет сформироваться.

Панацея выглядела так, словно считала, что сестра теперь от неё отвернётся. Почему?

Пыль по углам подсказывала вероятный ответ.

На неё раньше давили, чтобы она вылечила отцовскую депрессию, и поэтому она говорила, что не может работать с мозгом? Или когда-то попробовала на домашнем питомце и результат оказался ужасным? В любом случае ей хотелось бы всеми силами этого избегать, если только альтернатива не хуже.

Вики обняла её.

Панацея выглядела ошеломлённой, но через мгновение крепче обхватила сестру.

— Прости, что мы на тебя давили, — сказала Вики. — С папой что-нибудь придумаем.

— Блядь, — сказала я, когда аура снова разрослась. Поднялась и, пошатываясь, отступила. — Ты и правда ни хрена это не контролируешь, да?

К тому времени, как она подняла глаза, я уже была на другом конце комнаты, у входа в следующую. Похоже, в тёмную кухню. Во всём доме горело лишь несколько ламп в гостиной.

— Я не виновата, что ты винишь меня за то, чего я не делала, — раздражённо сказала Вики. — Я ничего не могу поделать с твоими странными комплексами насчёт популярных людей.

Она немного смотрела на меня свысока — это было прямо у неё на лице. Вряд ли её вина: общество ценит общительность. Экстраверты уверены, что интровертам нужно лишь почаще выходить, заводить больше друзей и быть похожими на них — и тогда станут счастливыми. Им трудно представить, что кто-то получает удовольствие от чего-нибудь, кроме общения с пустыми людьми о поверхностных, бессмысленных вещах.

Мне не нравилось, как в доме темно.

Может, виноват страх от ауры Вики, но я ощущала глубокое беспокойство.

— Почему в доме так темно? — спросила я. — Где ваши родители?

— Проводят вечер у тёти Сары с семьёй, — ответила Вики. Её аура опять ослабевала.

Я никак не могла отделаться от ощущения, что замечаю что-то краем глаза, и от этого становилось очень не по себе. Поворачивалась — ничего. Никаких звуков, никакого дыхания, ничто не потревожено. Будь это Скрытник, я, скорее всего, вообще бы его не заметила.

Глубоко вдохнув, я сказала:

— Кажется, от твоей ауры у меня паранойя. В общем, я принимаю извинения. Всё это и правда больше связано со мной, чем с тобой... Из-за травли я в основном и оказалась в Аркадии, и всё было настолько плохо, что разбираться с последствиями, наверное, буду ещё долго.

Я явно перегибала, но не могла отделаться от чувства, что скоро нужно уходить из дома.

Так чувствуют себя собаки, когда лают в пустоту?

— Я понимаю, — после паузы сказала Вики. — Похоже, тебе пришлось через многое пройти.

— Даже без истории со стулом я, скорее всего, тебя избегала бы: ты напоминаешь тех, кто делал со мной ужасные вещи. С этим ты ничего не можешь поделать. Можешь постараться осторожнее обращаться с аурой: наверное, людям вредно находиться под её воздействием долго.

Выражение лица Панацеи стало внимательнее, но мне было слишком тревожно, чтобы разбираться почему.

— Я слышала о многом хорошем, что ты сделала, — сказала я. — И думаю, ты хороший человек. Может, поменьше всё круши и не избивай людей так, чтобы Панацее приходилось их лечить... На твоих родителей очень легко подать в суд. Будь банды умнее, подставили бы тебя, чтобы ты избила невиновного, а потом разорили бы семью исками.

Слава открыла рот и вдруг удивилась, словно впервые подумала о подобном.

— До сих пор не сделали только потому, что у вас нет денег. Но когда Панацея начнёт увеличивать грудь и делать единорогов на заказ, у семьи появятся средства.

— Я не буду ни увеличивать грудь, ни делать единорогов! — сказала Панацея.

— Да, стоит дождаться восемнадцати лет, чтобы деньги остались тебе, — сказала я. — Разумно.

Я снова обретала почву под ногами, хотя всё ещё хотела уйти.

Я заставила себя помедлить.

— Пожалуйста, никому не рассказывайте о женщине из Молодёжной гвардии, — сказала я, опустив взгляд. — Не хочу, чтобы надо мной смеялись. Папа лишь немного подрабатывает на СКП, главным образом потому, что после маминой смерти с деньгами у нас не очень. Над тобой смеются за бедность, а за то, что тебя отмутузили, смеются ещё больше.

— Они бы не... — начала Слава.

— Могли бы, — сказала Панацея. — Иногда люди забывают, что я рядом, и не понимают, что я слушаю. При тебе ничего не говорят, а наедине обсуждают тех, кто им не нравится.

Она знала, кто я, и что об отце я вру. Знала, что я парачеловек и, скорее всего, уже Страж или скоро им стану. Она пыталась помочь.

— Хорошо, — сказала Слава.

— К тому же, — сказала я, — не хочу, чтобы папу уволили. Меня там вообще-то быть не должно было, но из-за всего этого с серийным убийцей папа хочет, чтобы я была под защитой.

Формально все три утверждения были правдой. Искать Пендергаст мне и правда не полагалось, папа действительно беспокоился из-за убийцы, и работа ему нужна. Просто к тому, о чём мы говорили до этого, они не относились.

Панацея смотрела на меня.

— Если тебе что-нибудь понадобится, — сказала я Панацее, — что угодно, сделаю всё, что смогу. Я очень благодарна: с таким изуродованным лицом в школе пошли бы самые разные слухи.

— У тебя и правда паранойя, да?

— Побудь на моём месте несколько дней, — сказала я. — Посмотрим, насколько подозрительной станешь ты. Спасибо за всё.

Я ушла, прежде чем кто-нибудь из них успел ответить.

В этом доме было что-то не так. Беспокоило то, что, даже забравшись в машину сотрудников СКП, я всё ещё не могла отделаться от ощущения: что-то мелькает на краю зрения, уже здесь, на улице.

Да что, чёрт возьми, происходит?