Госпиталь Конохи (джен)

Смерть — сложная тема для размышлений. Даже если отбросить панические мысли и эмоции, любая теория окажется софистикой, любые рассуждения — нерелевантны. Человек думает о конце, строит предположения, но загадка в том, что происходит после.

Любой известный нам метод познания мира ломается перед ней. Мы не почувствуем запаха, не ощутим пустоты, не увидим её. Само время теряет смысл. Невозможно представить ничто: это не тьма и не писк давления в ушах.

Страх очевиден. Мозг говорит нам, что это лишь иллюзия — так быть не может. Чужую смерть осознать легко: её ты можешь понять. Но свою — никогда; мы даже не узнаем об этом. Никто не возвращался.

С точки зрения экспериментальной науки — конечно же, мой случай был особенным. Но и для меня то состояние «между» оставалось загадкой. Никто не знает и никогда не расскажет.

Сколько же эмоций вызывает эта невозможная вещь! Одна лишь перспектива её наступления вводит в ступор. Когда-то один человек сказал мне: люди рождены не для того, чтобы бояться, а чтобы перестать бояться. Именно для этого неокортекс развивался в наших предках. И лучшее решение, которое он придумал для смерти, — не думать о ней.

Этому следовал и я. Любой человек рано или поздно приходит к этому своеобразному признанию поражения. Дело опыта. Пережить стресс приходится каждому — мои сокомандники не были исключением.

И ломается психологический барьер в самый неожиданный момент.

Очередная утренняя зарядка проходила под нашим контролем: Фуга-сан с каждой неделей давал нам всё больше пространства. Он постепенно заменял внешнее давление самодисциплиной, готовя нас к выходу из-под своего крыла.

Во мне проснулся запал молодости. Наряду со странной ностальгией, смешанной с ощущением дежавю, возникло то старое желание — не подвести командира. Будто я вновь вернулся в те дни «до», когда здравый смысл подменялся военной выучкой.

Это чудо молодости — когда лёгкие дышат полной грудью, ноги сами несут вперёд, а ветер нежно обдувает лицо. Это те дни, когда любые, даже самые трудные испытания завершаются упорным трудом и победой, и ты чувствуешь свой рост.

Осознание себя в группе — основная причина этой иллюзии. Конечно, не всё было так печально для меня, но, Бог мне судья, я действительно радовался каждому нашему достижению, каждому новому пределу.

Тогда выдался очередной такой день.

Мы бежали со скоростью, не свойственной обычным людям, неся груз, который бы любой матёрый ветеран посчитал излишним. И при этом не выдыхались.

Каждый день эти четыре часа начинались одинаково. Наш маршрут пролегал через все тренировочные полигоны команд генинов. С целью разведки мы узнавали, на что способны наши потенциальные соперники. Запоминали, анализировали — ещё до того, как Фуге-сану приходило в голову очередное «упражнение».

Мы были расслаблены: укрепляли взаимопонимание в разговорах и строили планы будущих свершений.

Ведь во время бега действительно думается легче.

И не мог Кенджи не заметить, что чего-то не хватало.

— Двенадцатые давно не появлялись, — задумчиво проговорил сокомандник.

Перед глазами вновь возникла картина двадцати одного ножевого ранения — и тело юнца, которое я готовил к встрече с родственниками.

— Меньше месяца прошло, дай им время, — ответил я. — Возможно, их вообще отправили на переподготовку.

— А что случилось? — недоумевал Кенджи.

Я был удивлён: думал, что все уже знали. В небольшом городке новости обычно распространяются быстро — особенно в военном поселении, где численность личного состава едва достигает уровня бригады. В таких условиях известен каждый перелом и порез. Но внутренняя культура шиноби, очевидно, всё ещё оставалась для меня чуждой.

О лишнем здесь не говорили, а мёртвые дети, как оказалось, считались лишней темой.

— Хидео погиб во время миссии, — неловко произнёс я.

Сокомандники резко остановились, осознав смысл моих слов.

— Что? — воскликнул юноша.

— Откуда ты знаешь? — вторила ему Азуми.

От прежнего ощущения молодости не осталось и следа.

— Госпиталь, — короткое объяснение само собой прозвучало сухо: в моей голове ситуация мгновенно перешла в разряд доклада во время перегруппировки. — Я его видел.

— Почему… — дрогнул голос Кенджи. — Почему ты нам не сказал?

Мои сокомандники были обескуражены новостью, а их резкое проявление эмоций выбило из колеи уже меня.

На мгновение я забыл, что все мы всё ещё номинально дети.

— Я думал, вы знаете, — оправдывался я.

— Да даже так, Сора, — недоумевал юноша. — Он был одним из нас, нашим одноклассником.

Его взгляд, обращённый на меня, ожесточился — будто он не увидел того, на что рассчитывал.

— Сора… — почти шёпотом произнёс он моё имя. — Это для тебя ничего не значит?

Я был довольно ограничен в возможностях объясниться — уж точно не так, как он. Для него это был первый друг, отправившийся на тот свет.

— Кенджи, мне жаль, — произнёс я как можно спокойнее, но это только сильнее разозлило юношу.

Сокомандник замахнулся кулаком, но я успел отступить назад.

— Да ты можешь хоть на мгновение стать нормальным?! — закричал он, делая шаг ко мне.

— Кенджи, стой! — кинулась Азуми, схватив его за руку. Ей удалось удержать его на месте, нависнув на нём мёртвой хваткой. — Хватит! Что ты делаешь?

— Этот ублюдок… — слёзы выступили у него на глазах. Кенджи слегка трясло — то ли от злости, то ли от потрясения.

— Мы твоя команда, ты слышишь меня, балбес?! — всё пыталась докричаться до него девушка.

— Команда? — свирепел юноша. — Да эта хладнокровная сволочь даже глазом не моргнёт! Кто мы ему? Никто! Просто декорации, среди которых он живёт! Как ты смеешь?! Хидео был одним из нас, был моим другом! Ты и части его не стоишь — а смеешь так спокойно говорить о его смерти?! Да что с тобой не так?!

Я сделал шаг навстречу. Воспринимать на веру или принимать близко к сердцу слова человека, обезумевшего от горя, — себе дороже. Я видел это десятки раз, но слишком расслабился, чтобы среагировать как следует.

Так и бывает. Кенджи был взбешён несправедливостью мира. Мимоходом, без его воли и ведома, часть его жизни навсегда исчезла. Это было больно. И помочь пережить такое — почти невозможно. Но это не означало, что я собирался молчать.

— Конечно, мне не всё равно, идиот, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза. — Мне никогда не всё равно. И уж точно — не на вас.

Это не было ложью. Быть в одном строю — значит разделять нечто большее, чем дружбу или любовь.

Я положил руку на плечо юноши — он слегка дрогнул.

— Почему тогда ты молчал… — еле слышно пробормотал Кенджи.

— Он был твоим другом, — тихо сказал я. — Я что, моральный урод — напоминать тебе о смерти близкого?

Азуми отпустила сокомандника, почувствовав, как его кулаки разжались. Отступив на шаг, она обвела нас оценивающим взглядом. Было видно, что и сама девушка пребывала в лёгкой панике.

— Чёрт… — выдохнул юноша и окончательно сдался, разрыдавшись.

— Мне никогда не будет всё равно — ни на тебя, ни на Азуми. Мы стали командой, а это навсегда, — продолжал я. — Куда бы ни пошли наши пути…

Меня прервали крепкие объятия: девушка обняла нас за шеи, прижимая к себе, присоединившись к этому неожиданному проявлению заботы.

— Всё, хватит, — попросила она, зажмурившись. Судя по её голосу, она и сама была в состоянии, недалёком от Кенджи. — Не порть момент.

Мне оставалось лишь положить руку ей на спину, а другой — обнять юношу, совершенно обескураженного происходящим.

— Мы команда? — спустя секунду переспросила Азуми, ещё сильнее сжав наши шеи.

— Команда, — подтвердил я.

— Команда, — выдавил из себя Кенджи.

* * *

За два дня до нашей новой, долгой миссии Сайто-сан решил сделать мне подарок — заняться моим дальнейшим развитием.

Убедившись в достаточности моей теоретической базы, сенсей обеспечил мне доступ к «вечным жертвам медицины» — бедным зверькам.

Между теорией и практикой для молодых врачей хирургической направленности всегда существовала прослойка тех, кого не жалко: одомашненные животные сполна расплачивались за пищу и кров, предоставляя свои тела для тренировок.

Поскольку все ирьенины в какой-то мере хирурги, жертв требовалось много.

Рыбы — популярный и недорогой вариант: водились прямо в речках, имели низкое сопротивление чакре. На них тренировался и я, делая первые шаги в науке. Но этого было недостаточно.

Крысы — лучше. Биология этих «расходных» животных наиболее близка к человеческой. Грызуны легко размножаются, а быстрая смена поколений помогает прогнозировать долгосрочный эффект лекарства на потомство. Однако они не подходили для точных манипуляций.

Свиньи — идеальный вариант для хирургии. Но дорогой: я и килограмм свинины позволить себе не мог, что уж говорить о целой туше.

Но изобретать методы заново мне не пришлось: Сайто-сан поделился своими связями, и уже к обеду мы стояли у входа в кузню будущих элитных кадров Госпиталя.

Кроличья ферма.

Недалеко от Конохи располагалась мануфактура по производству кроличьего мяса — крупнейшая во всей Стране Огня. Фуин помогали сохранять товар охлаждённым, и хотя это было недешёвым удовольствием, множество знатных людей из разных стран ценило местный сорт крольчатины.

Слушая описание преимуществ местных зверьков, выведенных в результате многолетней селекции, я и сам невольно сглатывал слюну.

Конечно, во мне было достаточно скепсиса. Кролик — не маленькое животное, но по своим медицинским особенностям он мало отличался от крыс. Однако Сайто-сан был уверен — и позже уверился и я, увидев этих гигантов.

Они могли бы и загрызть человека. Мне, всё ещё низкорослому подростку, эти порождения ужаса могли поставить лапы на плечи — и только их врождённая миролюбивость спасала рабочих мануфактуры.

Проходя вдоль вольеров, я не мог не оценить масштаб производства и труд людей: десятки рабочих, сотни голов скота, отдельные помещения для забоя и обработки. Отсюда выходили уже выделанные кожа и мех, чтобы разойтись по магазинам за многие километры отсюда.

Нас вели в бойню для отбракованных животных — туда, где в последний путь отправлялись кролики с дефектной кожей: неправильного цвета, с пятнами или повреждениями. Те, что считались некрасивыми, шли исключительно на мясо.

То, что происходило с ними до окончательной смерти, мало заботило руководителей мануфактуры. Коктейль гормонов страха и так постоянно циркулировал в крови зверьков, а мучения ирьенинов почти не влияли на вкус мяса.

Садисты, пожалуй, пришли бы в восторг от этой картины. Обычно тушки добирались до разделочных столов гораздо позже. Не суждено было кроликам увидеть этот кошмар — подвешенные за крюки тела без кожи, реки крови, стекающие по ливнёвкам. И всё же им это «повезло» увидеть — благодаря нам с Сайто, для которых сделали исключение.

Налитые кровью глаза кролика вызывали смешанные чувства. Особенно — когда бедный зверёк пытался вырвать конечности из захватов, пока его окончательно не зафиксировали.

— Попробуем начать с этого, — сказал мой сенсей и сделал разрез брюшной полости.

Кролик визжал и фыркал, но сделать ничего не мог. Провести седацию или обезболить — значит исказить реакцию организма и, в частности, работу кровеносной системы.

— Твоя задача — не жалеть его, — продолжал Сайто. — Когда-нибудь с таким же ранением ты спасёшь человека. Кролик и так обречён.

Жертвовать малым, чтобы достичь большего, — путь шиноби. Существо никто не посвящал в эту философию, но это не спасло его от последствий.

Сайто-сан резал, а я демонстрировал всё, чему успел научиться.

Самая частая причина смерти — кровопотеря. В этом мире всё было так же, как в моём. Но вот возможности…

С каждым разом я удивлялся всё больше. Когда-то я в панике затягивал рану повязкой, надеясь пережать перебитый сосуд. Теперь же одно лишь моё желание и чакра позволяли запаивать кровотоки. В голове проносились мысли о том, что происходит в ране на молекулярном, клеточном и тканевом уровнях. Воображение рисовало картины деления клеток, выделения веществ, работу крошечных «моторчиков» митохондрий, продуцирующих АТФ. Микропотоки жидкостей двигались по мановению пальца, а ткани срастались в единую структуру. Диагностические печати передавали информацию прямо в кору головного мозга, помогая ирьенину точнее понимать, чего требовать от организма подопечного.

Если в моём старом мире медицину изредка сравнивали с творчеством, а не точной наукой, то тут, в мире чакры, я мог даже частично с этим согласиться.

Будто волшебник из легенд, строительными блоками моего сознания становились клетки и микроструктуры. Я начинал входить в то самое потоковое состояние — и мне это чертовски нравилось.

— Он умер, — констатировал Сайто, хмыкнув. — Ты снова излишне увлёкся, не витай в облаках. Твоя задача — не вылепить произведение искусства, а заделать организм до стабилизации. На этом этапе, — уточнил он.

И ошибки совершались. Ничто не давалось просто так — каждый преждевременно умерший кролик становился напоминанием о несовершенстве моих навыков и мышления.

Ирьенин должен знать и помнить объём работы. Пациентов всегда много, особенно на поле боя. Помочь идеально одному — значит обречь других на гибель. Долго возиться с колотой раной — пациент истечёт кровью.

Есть порядок помощи, и в этом мире он тоже существовал.

Чакра позволяет управлять организмом удивительными способами. Только представить: любая функция тела подвластна мыслям. Ирьенины, мастера своего дела, используют во время операций всё, что возможно: осмотическое давление, гуморальные агенты, импульсы нервной системы. И не просто так меднины славятся долголетием и красотой.

Единственным ограничением остаётся наша выносливость.

— Всё, перерыв, — сказал Сайто, заметив мои подрагивающие руки. Так ощущается переизбыток использования чакроканалов — нестерпимое покалывание, переходящее в онемение.

Обычно медчакра просто передаётся пациенту, чтобы он использовал эту энергию для восстановления. Деление клеток и ускорение естественной регенерации — метод большинства специалистов. Но сейчас я тренировался для другого.

Умение управлять комплексными системами организма — фундамент для высокого звания в нашем обществе.

Конечно, в реальности мало смысла демонстрировать искусство, когда достаточно наложить повязку. Как бы ни восхищало ирьенинское мастерство, необходимо экономить чакру. На поле боя это — залог выживания как можно большего числа людей.

Но жгут или тампонаду повсюду не наложишь. Шея — зона, где начинают работать ирьенины С-ранга.

Ограниченное время, много крови, высокая смертность — такие условия. Не один кролик погиб, пока я наловчился.

И это стоило того — в нужный момент я был готов. Да простят меня эти невинные создания.

— Сора, — окликнул меня Сайто на обратном пути. — Ты справляешься?

Необычное поведение ирьенина, старающегося не вторгаться без спроса в личное пространство, сразу вывело моё сознание из прострации.

— В целом да, — кивнул я без тени сомнения. — О чём именно вопрос?

— Конечно, иногда я забываю, — хмыкнул Сайто. — Кенджи обсуждал кое-что с Фугой, а тот, в свою очередь, поделился со мной. Обычно подобное сообщают родителям, но в твоей ситуации…

— Поручили вам, Сайто-сан, — закончил я за взрослого.

— Именно, — не стал выкручиваться учитель. — Фуга беспокоится о твоём моральном состоянии.

— И не захотел сказать это сам? — приподнял я бровь.

— Он не верил, что нужно задать вопрос прямо. Всё же ты ещё подросток, а ваша братия редко хорошо разбирается в себе. Я же доверяю твоему самоанализу.

— Но проверить всё же стоит.

— Да, — согласился Сайто. — Стоит.

Учитывая моё поведение, меня в принципе мало беспокоили за мою молодость. Всё эта культура, пронизанная чувством долга и стойкости, да и верой в то, что трудности каждый должен переносить сам.

Никто и никогда не заподозрил во мне другую личность — во многом потому, что я не пытался играть кого-то другого. Я не был ни шпионом, ни актёром в прежней жизни, а того Сору до десяти лет уже никто не помнил. Местное мышление не доходило до таких понятий, какие произошли со мной. Хамано-младший был чересчур взрослым ребёнком — одним из многих. Не больше.

Для меня тоже не было разницы. Пусть беспокойные мысли периодически возникали, я пришёл к простому выводу: это не имеет значения. Причины относиться ко мне негативно из-за моего «происхождения» сомнительны — да и вне моей власти. А если изменить ничего нельзя, стоит заняться чем-то более реальным. Например, лечением кроликов перед забоем.

— Я понимаю, что ты не был близок с Хидео-куном, но всё же, — объяснил Сайто причину своих переживаний. — Кагэтора — видный специалист, но совершенно не понимает, как влияет на окружающих людей.

— Это довольно эгоистично — думать о себе, когда умирают другие, — улыбнулся я.

— То есть?

— Мне жаль Хидео. Уверен, у него были планы на эту жизнь. Жаль родителей, команду, сенсея. Но я-то тут при чём?

Ирьенин тяжело вздохнул.

— Иногда люди не позволяют себе чувствовать эмоции, считая их недостойными, — мягко сказал Сайто, давая мне время обдумать его слова.

— Но не я, — прищурился я от солнца. — Мог бы сказать, что в жалости к себе мало смысла: она деструктивна, мешает думать и действовать. Только вот, по правде говоря, не каждому приходится смотреть на вскрытие собственного одноклассника, чтобы оценить объём крови, которую он потерял. Должно быть, травмирующее событие. Но я здоров, у меня есть работа, жильё, еда, Сайто-сан. Я более чем цел и справляюсь.

— Когда-то меня удивляли вот эти твои рассуждения про мышление, — улыбнулся ирьенин. — Яманака сильно на тебя повлияла.

Возможно, так и было — но точно не так, как думал ирьенин.

— Но старайся пореже пугать своих сокомандников, Сора, — поддел меня Сайто. — Ками, мне и так трудно отбиваться от желающих заполучить тебя в определённые структуры. Говори меньше, прошу. С твоими успехами тебя ещё и из деревни переманить попробуют.

— Меня и правда так хотят? — удивился я.

— Скорее шутка, — пожал плечами ирьенин. — Твоё нежелание очевидно, а там личная мотивация решающая.

Я выдохнул с облегчением, но совет оценил. Ведь в мирное время у ресурсов действительно можно что-то да спрашивать. Но оно не навсегда.