XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

Гермиона понятия не имела, который сейчас час. Если бы не солнечная погода, она бы проспала до самого вечера, но зимние лучи безо всякой застенчивости жалили глаза через два слоя прозрачного, слегка покрытого пылью окна.

Девушка с трудом возвращалась к реальности, виски нещадно сжимало раскаленными щипцами, во рту кто-то щедро рассыпал песок с адриатических пляжей, не пожалев пару граммов и для глаз. Спустя какое-то время предательски слипающиеся глаза все же открылись, и она поморщилась от того, КАК ЖЕ БЫЛО ЯРКО. Мерлин, нужно будет найти солнцезащитные очки, хотя Гермиона не была уверена, что не оставила их на том же пляже в Италии. Постепенно восстанавливая картину прошлого вечера в памяти, она с ужасом развернулась к другой стороне кровати, предусмотрительно натянув кончик пледа до самых ушей.

Она была одна. Чёрт.

Воспоминания переливались в голове, как блики в калейдоскопе, и ей понадобилась по-настоящему волевая концентрация, чтобы вспомнить всё. С началом вечера всё было определенно: подготовка, встреча с ним, бал и много (много-много-много, катастрофически много) шампанского. Гермиона не любила, хотя нет, терпеть не могла шампанское, его пузырьки слишком неприятно били в нос, щекотали горло, преступно затаивались внутри, чтоб в один момент дать тебе под дых. Она бы с удовольствием пила ягодный пунш, но в этот раз судьба-злодейка предоставила ей выбор только между клюквенным соком и игривой отравой, а руки так сильно ходили ходуном, что это казалось единственным способом немного снизить градус напряжения. Да уж, снизила лучше некуда.

Гермиона машинально оглянулась вокруг в поисках своей палочки и тут же себя одернула. Ну конечно, она лежит в комнате, аккуратно затерявшаяся среди горы школьных учебников. Пить хотелось нещадно, и, кажется, это единственное, что заставило её решиться встать с кровати и сделать пару шагов по направлению к двери.

Коридор, ведущий к Гриффиндорскому крылу, накрыл её привычным шумом похуже Бомбарды, и девушка чертыхнулась про себя. Если она переживет сегодня, то больше никакой выпивки. Ни-ког-да. Все мы когда-то давали себе такое обещание, не так ли?

— Гермиона, куда ты пропала?! — Джинни молнией спрыгнула с дивана и подбежала к ней, внимательно всматриваясь в лицо в попытках сосканировать хоть какие-то эмоции.

— Джин, та все нормально, — натянуто-беспечно протянула Гермиона, приклеив на лицо пластмассовую улыбку. Последнее, чего ей хотелось, так это объяснять то, в понимании чего сама испытывала огромные трудности. — Не стоило переживать.

Глаза Джинни бегали по ней, как рентген-аппарат, выуживая подробности вечера. В какой-то момент глаза девушки сначала до ненормального округлились, а потом она прыснула от смеха, неистово хохоча.

— Гермиона! А ты, по всей видимости, повеселилась на славу. А я-то всё думала, где же ты, даже уговаривала Гарри пойти тебя искать. Надеюсь, ты все поправишь до прихода Рона, — закончила она уже почти шепотом, всё еще веселясь.

— Поправлю что? — непонимающе уставилась на неё Гермиона.

— Свои засосы, — подруга скосила глаза на её шею, как бы намекая.

— Мои ЧТО?! — Гермиона сорвалась с места и побежала в комнату, отбивая по лестнице чечетку и снося всё на своем пути.

Три аккуратных красных-лиловых пятнышка красовались на её бледноватой, покрытой испариной от внезапного кросса, коже.

Джинни влетела в комнату сразу за ней. У неё было веселое лицо, и происходящее её явно забавляло: искорки интереса блестели в её глазах не хуже пятикаратных бриллиантов.

— Кто он? — безо всякого стеснения выпалила рыжая, плюхаясь на кровать Гермионы с разбега.

О да, Мерлин видел, как исказилось лицо Гермионы — и не от вопроса, а от скрипа трехсотлетней кровати. Клянусь, в тот момент это звучало хуже, чем провести ножом по пустой тарелке. Джинни же непонимающе глядела на подругу и уже подумывала забрать свой вопрос назад, если он вызывает такие страдания.

— У меня ужасно раскалывается голова, — верно трактовала реакцию подруги Гермиона, разводя руками. — Агуаменти!

Гермиона нервно взмахнула палочкой. Вода не потекла ровной струей, а принялась выплескиваться рваными толчками, словно само заклинание страдало от её похмелья. Напор ослабевал каждый раз, когда она теряла концентрацию, заставляя кружку на столе жалобно подрагивать, пока вода не начала течь через край.

Слишком яркий свет из окна бил по вискам не хуже барабанов, и Гермиона, не выдержав, отвлеклась, бросив Локомотор куда-то в его сторону. Тяжелые портьеры с глухим хлопком сомкнулись и погрузили комнату в спасительный сумрак.

— Осторожнее, Гермиона, — раздался в полумраке смешливый голос. — Ещё пара таких взмахов палочкой, тёмных комнат и разлившейся воды, в тебе проснется любовь к сырым подземельям, и ты официально превратишься в женскую версию профессора Снейпа. Только сальных волос не хватает для полного комплекта.

Джинни бесцеремонно уселась на край многострадальной кровати, которая отозвалась очередным мучительным скрипом.

— Хотя Снейп, по крайней мере, не пытался утопить собственную кружку, — добавила Джинни, наблюдая, как подруга судорожно пытается поймать её губами.

Гермиона лишь глухо застонала, прижимая ладонь к пульсирующему виску. Сейчас сравнение с грозным зельеваром казалось ей почти манящим. По крайней мере, у того всегда была наготове пара склянок с антипохмельным.

— Джин, я тебе обязательно расскажу всё-всё-всё, что ты захочешь, только оставь меня на часик одну. Я жутко хочу просто полежать в тишине. Пожалуйста, — мучительно протянула Гермиона и обернулась к ней с щенячьим взглядом. Она знала, что против него мало кто был в состоянии совладать, разве что только единичные самые противные блондины грубияны.

— Ладно-ладно, умываю руки! Но потом не отвертишься.

— Ты лучшая подруга, я тебя не заслуживаю, — извиняющаяся улыбка Гермиона была едва видна сквозь сумрак.

— Я лучшая, это да. Гарри мне это вчера раз десять повторил, — хихикнула Джинни, вспоминая какие-то явно очень приятные моменты.

Гриффиндорка легко соскочила с кровати и направилась к двери.

— Тебе принести что-то покушать?, — последний вопрос донесся до Гермионы словно сквозь пустоту столетий.

— Спасибо, я сыта.

По горло.

И рыжая макушка скрылась за дверью. Гермиона почти наощупь нащупала кровать и упала на неё, хотя не так резво, как Джин, так что та почти не издала ни звука. В комнате было пусто, тихо и темно, и это ощущалось, как божье благословение, подарок судьбы, мелодия детской колыбельной, спетая нежным голосом матери. Несмотря на мрак в комнате, в её глазах проносились картинки, и, как бы девушка не пыталась, закрыть уже закрытые глаза не представлялось возможным.

Его губы ощущались, как целовать мятную конфету. Сначала чуть прохладные, а потом тёплые, мягкие, жадные, и от этого контраста по спине у неё каждый раз проходила тонкая, совершенно невыносимая дрожь. Он целовал её так, будто не спешил, но и не собирался останавливаться. Как будто у них была целая ночь и одновременно всего несколько минут.

Его руки были сильными, чуть шершавыми на кончиках пальцев, но он касался её так аккуратно, словно всё время точно знал, что она отстранится, если надавить слишком сильно.

От него пахло прохладой коридоров, жженой полынью, нотой корицы, табака, свежим снегом, старым камнем, чем-то чистым, чуть терпким, и совсем слабо, почти на кончике ножа, ментолом. Как будто он незадолго до этого съел леденец или выпил что-то холодное, и эта мята осталась у него на дыхании.

Гермиона зажмурилась.

До этой ночи ей иногда почти всерьёз казалось, что с ней просто что-то не так. Что все эти разговоры о сводящем с ума желании, о дрожи от одного прикосновения, о безрассудном, почти болезненном стремлении к другому человеку — просто литературные преувеличения. Подростковые гормоны, чужая драма, красивая ложь.

С Роном всё было иначе. Ей было с ним легко, правильно, мило, она привыкла думать, что именно так и должно быть. Что любовь — это когда рядом тихо и спокойно, когда тебя не швыряет о собственные рёбра от одного случайного касания. Когда никто не превращает твоё дыхание в беспорядок.

А потом случилась эта ночь, и оказалось, что её тело всё это время просто молчало, ждало, когда его разбудят.

Она могла почти заново почувствовать, как его рот находил её — уверенно, почти на автомате, будто он не сомневался ни в ней, ни в себе, ни в том, что делает. Как от его губ по позвоночнику расходилась тонкая, почти электрическая дрожь. Как один поцелуй вдруг становился всем: воздухом, мыслью, опасностью, ответом. Он целовал её так, будто никуда не торопился, но у времени всё равно были зубы.

И это было… невыносимо хорошо. Не нежно даже, хотя нежность там тоже была. Не страстно, хотя страсти было столько, что у неё до сих пор подрагивали пальцы и отдавало где-то в районе низа живота.

Феерично.

Как если бы внутри неё кто-то разом зажёг десятки фонарей, фейерверков, молний, и она только теперь поняла, что всё это вообще может происходить в живом человеке. Она никогда раньше не чувствовала ничего подобного.

Никогда. Ни в поцелуях, ни в ласке, не в самых смелых собственных мыслях, в которых потом стыдливо отказывалась себе признаваться, а с ним ей не было стыдно ни секунды. Вот что поражало почти сильнее всего. Не было ни неловкости, ни той внутренней строгой Гермионы, которая обычно немедленно принималась анализировать, правильно ли она себя ведёт, не слишком ли откровенна, не зашла ли дальше, чем следовало. Та Гермиона словно просто исчезла на несколько часов, уступив место другой — живой, голодной до прикосновений, счастливой от того, что её целуют именно так.

И это не пугало. Должно было бы, наверное, но не пугало. Ей было хорошо. По-настоящему. Оглушительно. До дрожи в коленях, до жара под кожей, до сладкой слабости в между ног, когда одно его прикосновение значило больше, чем десятки осторожных поцелуев до этого в её жизни.

Ох, его руки, как они скользили по её спине, вызывая приятный зуд там, где прикасались, как будто тысячи нервных окончаний сплетались в одной точке. Как ладонь ложилась ей на талию, и этого простого жеста хватало, чтобы она вся внутри вспыхивала заново. Как его пальцы останавливались на её коже так, следили за мурашками, пытались словить их наощупь.

Её руки тоже не висели без дела, она помнила жар его шеи под ладонью. Помнила быстрый, сильный пульс, биение под подушечками пальцев. Помнила, как он однажды замер всего на секунду, когда она сама притянула его ближе, будто эта секунда промедления украла у неё еще одну маленькую жизнь.

Он не был хладнокровным соблазнителем из дурацкого романа, он будто сам до конца колебался и оттягивал момент неизбежности. Он сам горел, может, не так открыто, не так очевидно, как она, но горел, она это чувствовала каждой клеткой.

Гермиона провела пальцами по собственной шее, по ключице, ниже, по коже, которая всё ещё помнила его. Не в прямом смысле, конечно. Но почти. Как будто тело ещё не согласилось с тем, что ночь закончилась, и продолжало хранить её в себе вопреки пустой комнате, дневному наглому свету и этой маленькой, безупречно вежливой записке.

Прости.

Она зло выдохнула. Нет, сожаление — это последнее, что она сейчас чувствовала. Растерянность — да, обида — возможно. Да нет уж, обида плескалась в ней похлеще, чем вода во время её попыток колдовать. Жгучее, почти болезненное желание понять, кто он и почему ушёл, — безусловно, но не стыд или раскаяние.

Если бы этой ночью ей предложили всё отменить, стереть, вернуть назад, сделать вид, что ничего не было, — она бы отказалась сразу, даже не задумавшись, потому что это была лучшая ночь в её жизни. Самая странная, самая безрассудная, самая неправильная по всем возможным меркам, и всё равно лучшая, потому что впервые в жизни она почувствовала себя не просто любимой, не просто девчонкой, а такой, от которой у другого человека тоже может сбиться дыхание и сердце выпрыгивать из груди, и это знание теперь уже нельзя было выдрать из неё обратно.

В этом и была проблема. Проблемка-проблемочка, малюсенькая, как весь земной шар.

Час назад Гермиона уставилась на записку в своей руке, потом снова перевела взгляд на смятую подушку рядом. Лучшая ночь в её жизни закончилась пустым местом, вот что никак не укладывалось в голове. Она не чувствовала себя опозоренной, не чувствовала даже, что её использовали — по крайней мере, пока не хотела в это верить, потому что всё в нём, каждый жест, каждый взгляд, каждое касание говорили об обратном. Но она совершенно не понимала, чем всё это теперь обернётся.

Кто он?

Почему ушёл?

Это конец или начало чего-то, о чём ей пока лучше даже не думать?

Он испугался?

Пожалел?

Или, что ещё хуже, вовсе не считал эту ночь тем, чем она уже стала для неё?

Эта мысль впервые заставила её по-настоящему вздрогнуть. Страх того, что ночь, которая для неё стала взрывом, для него могла оказаться лишь рябью на воде. Ох, надеюсь, что хотя бы она была красивой, учитывая количество выпитого. И всё же что-то внутри упрямо сопротивлялось этой версии.

Гермиона медленно открыла глаза, уставившись в потолок. Сердце всё ещё билось как-то не в такт, все еще в шоке перед самим собой и этой новой правдой: оказывается, она способна чувствовать вот так. Так сильно. Так ярко. Так телом, так сердцем, так всем сразу. И теперь оставалось только одно, самое мучительное: понять, во что именно эта ночь её превратила.