Шах и Мат. Том 1. Песнь, что еще не окончена (гет)

Ингигерда пробудилась от тягостного сна — глухой стон исторгся из ее уст. Тупая боль пульсировала в висках. Она медленно приподнялась, дрожащими перстами впиваясь в главу. С великим усилием разомкнула веки — и мир предстал пред нею, окутанным туманной пеленой. Взгляд ее скользнул по помещению — и сердце сжалось в груди от узнавания. Да, сие были ее покои… в замке Хакона.

Стремительно вскочив с ложа, Ингигерда метнулась к выходу. Пальцы вцепились в ручку двери — дернула. Дверь не поддалась.

Она обрушила на деревянную преграду град ударов. Дрожащий от тревоги голос разорвал тишину:

— Эй!!! Отворите!!!

Послышался щелчок, и дверь распахнулась. На пороге стоял страж.

Не промолвив ни слова, он схватил Инги за предплечье железной хваткой и повлёк за собой.

— Куда ведешь ты меня?! — вскрикнула Ингигерда, силясь высвободиться.

Воин не удостоил ее ответом, продолжая тянуть изворачивающуюся девчонку.

Вскоре они достигли тронного зала. Стражник усадил ее за стол. В чертоге царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском горящих поленьев в очаге.

— Тоти! — раздался резкий окрик воина, эхом отразившийся от древних стен.

Отчетливо щелкнуло, и в зале явилась домовиха.

— Позови милорда! — повелел страж.

Домовиха склонила главу и исчезла столь же внезапно, как появилась, оставив после себя только легкое колебание воздуха.

Некоторое время спустя в проеме дверей возник Цефей. Властным мановением руки он повелел стражнику удалиться. Воин поклонился и растворился в сумраке коридора.

Цефей ступил вперед, приблизился к Ингигерде и опустился на стул подле нее.

— Доброе утро, — изрек он неторопливо.

Ингигерда не проронила ни слова. Лишь холодный взор ее скользил по лицу дяди.

— Как давно мы с тобой не виделись, — продолжил Цефей. — Скучал я без тебя. А ты… Ты тосковала по мне?

Ответом ему была немая тишина.

— Даже не желаешь обнять дядю, как в тот день, когда отыскала-таки путь в родной кров? — в голосе его проскользнула притворная нотка обиды.

Ингигерда молчала.

— Да-а, — протянул он, — натворила ты дел… — Цефей вздохнул, будто скорбя о содеянном. — Но не печалься, почти все я исправил. Осталась лишь малая горсть людей, что продолжает негодовать. И ты поможешь мне сие уладить.

Он сделал паузу, внимательно наблюдая за племянницей.

— Даже не поинтересуешься, как ты можешь мне помочь?

— Я не стану помогать тебе. Оттого и не вопрошаю, — отрезала Инги.

Цефей слегка улыбнулся.

— Нет, ты ошибаешься. Ты поможешь мне. Ты при всех попросишь у меня прощения за все, что сотворила. За всю боль, причиненную народу английскому. И признаешь меня королем.

Губы Ингигерды дрогнули, и она тихо рассмеялась.

— Что? Признать тебя королем? Цефей, никогда сего не свершу! Запомни: я — истинная королева! И трон будет принадлежать мне!

Цефей усмехнулся.

— После всего, что ты свершила? Не примет тебя народ, уразумей, — он мгновение помолчал, а затем изрек: — Разве что с моей помощью.

Взор Ингигерды исполнился безмолвного вопрошения.

— Да, ты не ослышалась. Я готов помочь тебе взойти на престол.

— Ничего не понимаю… — нахмурилась Инги.

— Предлагаю тебе сделку. Ты признаешь меня владыкою, пособишь смирить народ непокорный. А я… Я нареку тебя преемницей своей.

— Что?.. Почто тебе сие? — вопросила она, взирая с недоумением. — Слыхала я, что вскоре явится на свет наследник твой… Отчего не ему передать власть и корону?

— Истинно так. Но покуда он пребывает во младенчестве, многое может свершиться. А оставить престол на Алисенту не могу, — он смотрел на Инги, коя все еще, кажется, не постигала сути речей его. Оттого он уточнил: — Да, я — волшебник, но чары мои почти бессильны против толпы маглов, вооруженных мечами… Я могу погибнуть.

— А после… когда твой ребенок повзрослеет, должна я передать правление ему?

— Да, — подтвердил Блэк. — Разум твой остер. Ты сумеешь взрастить достойного наследника.

Ингигерда рассмеялась — кратко, резко.

— Я правильно уразумела: ты желаешь, дабы я пала ниц, собственноручно возложила корону на главу твою, а после — если тебе будет угодно отойти в мир иной — смиренно нянчила отпрыска твоего, доколе не возмужает он и не займет место мое? Ловко продумано. Ответ мой — нет. Вы, Блэки, всю мою жизнь пользовались мною, и более не дозволю я сего.

— Нет у тебя иного пути. Иначе глава твоя украсит пику врат сего замка. Как голова Рогволда.

Ингигерда резко восстала.

— Думаешь устрашить меня смертью?! Не трепещу пред тобою я, Цефей.

Блэк усмехнулся.

— Ни в коей мере не желаю я припугнуть тебя, но лишь возвещаю истину: народ английский алчет узреть возмездие за деяния твои. И я дарую им сие зрелище. Однако если ты прилюдно испросишь милости моей…

— Мои деяния? — резко перебила Инги. — А что скажешь о собственных? Ты ведь осознаешь, что все, чем ты потчуешь народ, — плод моего замысла! Ты же слеп и недалек разумом… — Инги выдержала паузу. — А величаешь себя королем...

— Я позаботился, дабы люди видели то, что потребно мне. Мы с тобой друг друга стоим. Так каков ответ твой?

— Уже изрекла я! Не склонюсь пред тобою!

Цефей поднялся — неспешно.

— Будь по‑твоему, — ответил он. — Стража!

Из коридора выступил тот же страж, что был ранее. Доспехи его глухо звенели при каждом шаге, покуда он приближался.

Ингигерда не дрогнула. Взгляд ее, исполненный презрения и непокорности, был устремлен на дядю.

— Ты можешь заточить меня, можешь лишить жизни. Но правду тебе не истребить. Настанет день, когда я открою людям всю истину: начиная с того, что Альтаир взошел на трон, прикрываясь лживыми речами о том, что я — благословение от Демиурга на правление Блэков, и заканчивая тем, что замысел по освобождению волшебников от магловской жизни принадлежит мне. И тогда они признают меня королевой.

— Дитя, как возвестишь ты правду народу, если я лишу тебя жизни сию же минуту? — усмехнулся Цефей. — И сие ты называешь дальновидностью?

Цефей медлил с повелением увести ее и казнить.

— И все же я считаю тебя племянницей, хоть и не ведаю, кто ты воистину — Блэк или Белая. Ты дорога мне. Потому даю тебе два дня на раздумья.

Он кивнул стражу.

— Увести ее. Держать под строжайшей охраной.

Воин шагнули вперед и схватил Ингигерду за руки. Она не противилась.

* * *

Ингигерду вели по мрачному подземелью. Воздух здесь был густ и тяжел от сырости и тошнотворного смрада горелой плоти. Дева морщила чело от периодически раздававшихся истошных воплей, терзавших слух.

Страж резко втолкнул Ингигерду в камеру, с грохотом захлопнул решетку и затворил ту заклинанием. Затем удалился, оставив деву наедине с гнетущей атмосферой.

Когда воин отошел, перед Ингигердой разверзлась страшная картина…

Напротив, в самой глубине соседней камеры, был привязан цепями к стене мужчина. Под его босыми ступнями внезапно вспыхнуло пламя — и тут же раздался душераздирающий вопль.

Когда огонь угас, Ингигерда осознала: то не простое пламя, но чародейское.

— За кои прегрешения терзают тебя? — тихо вопросила она.

Мужчина не ответил. Лицо его было искажено несказанной мукой, очи сомкнуты в тщетной попытке укрыться от нестерпимой боли.

Новый всплеск пламени заставил пленника испустить пронзительный крик — на сей раз с хрипом, переходящим в глухой стон.

Ингигерда содрогнулась. Подняла длань. Единый взмах — и огонь угас, словно задутый дуновением ветра.

Тяжкая тишина обрушилась на камеру, нарушаемая лишь прерывистым дыханием измученного мужа. Он безвольно обвис, глава его упала на грудь, а по бледному челу струились крупные капли пота.

Ингигерда подошла к стене и опустилась на холодный пол.

— Не благодари, — произнесла она. — Не ведаю, что ты свершил, но помышляю, то было восстание супротив короля. Отчего же не признал себя зачинщиком? Все едино на плаху отправишься… Али ты неповинен, и схватили тебя по заблуждению? — Ингигерда посмотрела на мужчину.

Пленник устремил на нее взор. Ни единого слова не сорвалось с его уст.

— С тобой и от тоски скончаешься раньше, нежели от меча палача… — вздохнула Ингигерда.

Она вгляделась в облик мужа: симпатичный, если можно так выразиться, породистый. Чем-то мужчина сей напоминал ей Блэков: тот же цвет волос — не просто смоляной, а точно окутанный мистической тьмой. Ингигерда удивилась: прежде она полагала, что столь глубокий оттенок присущ лишь представителям сего рода. Тот же пламенный взгляд, не угасавший даже сквозь страдания… Ингигерда невольно принялась сопоставлять черты его лица то с дедом Альтаиром, то с Цефеем, то с Альдерамином, чей образ сложился в ее воображении из материнских рассказов. Когда ее взгляд скользнул к устам, Инги заметила: мужчина явно собирался что-то изречь. Но вместо слов из его гортани вырвался хриплый стон. И в сей миг Инги поняла...

— Язык… — прошептала Инги, в голосе прозвучала горькая досада. — Лишили тебя языка...

Пленник медленно кивнул, подтверждая ее догадку.

— Для чего же тогда терзают тебя? Неужто сие — новая пытка? "Хочешь жить — выдай истину без языка"?

Мужчина едва заметно дернул головой в ее сторону.

— Я? Что я? — нахмурилась Ингигерда.

Он застонал, и на лице явственно проступила мольба.

— Они мучают тебя из-за меня? — осенило ее.

Пленник сделал движение, будто хотел молвить: "Почти так".

— А‑а… Цефей желает, дабы твои вопли склонили меня к покорности? — губы ее искривились в усмешке.

Мужчина утвердительно кивнул.

— Изверг… Пытать невинного ради того, чтобы сломить дух иного. Али ты все-таки виновен?

Пленник твердо кивнул.

— Понятно… Я оказалась здесь по той же причине — ибо виновна. Ведаешь в чем? В том, что вознамерилась взойти на трон. Представляешь? Ты, верно, слыхал все, о чем вещал Цефей… Так знай: замысел сей был результатом моих раздумий. А он, коварно воспользовавшись моей оплошностью, похитил его.

Мужчина усмехнулся.

Ингигерда улыбнулась.

— Ну разумеется, знаю, о чем ты помыслил: куда девице до такого додуматься! Но истинно говорю: то была моя мысль! — после чего тихо добавила: — Все пошло вкривь и вкось, когда некто намекнул Цефею, что лишить жизни Малькольма — дело немудреное, но тщетное: пред ним не склонится скверна… Полагаю, то был Эдгар. Но я помыслила: "Да будет так. Все едино добуду свое". Пока я рвалась к короне, позабыла о волшебном народе… С одной стороны, я принесла победу Вильгельму и не дозволила Эдгару — а стало быть, и Цефею — восторжествовать. С другой… все равно оказалась в проигрыше. Может, то и к лучшему? Наверное, из меня вышла бы нерадивая королева... Я ведь даже и не отрицаю, что благополучие народа меня мало заботит… От того, видать, и совершила сей промах.

Она сделала паузу.

— Будто Цефей печется о люде… — изрекла она наконец, в голосе звучала усмешка. — Цефей прав — мы друг друга стоим. Однако, — вздохнула она, — Цефей, хоть и алкал короны не менее моего, подобной оплошности не сотворил…

— Все мы ошибаемся, — внезапно раздался старческий глас, прерывая монолог Инги.

К камере Ингигерды, опираясь на посох, приблизился чародей. Дракончик на его плече склонил голову, глядя на деву, и проурчал.

— Вопрос в том, сдашься ли ты иль отыщешь выход? — изрек старец.

Ингигерда поднялась на ноги.

— Кто вы? — вопросила она, глядя на старца.

— Я тот, кто пришел проверить, отчего пленник не вопиет, — ответствовал чародей с едва уловимой насмешкой в голосе. Затем, помолчав, продолжил: — Искусный игрок всегда оставляет супротивнику иллюзию успеха, дабы после нанести решающий удар.

Ингигерда прищурилась.

— Ты мне помогаешь, или мне то кажется?

— Ни в коем разе. Я — подданный Блэка, — ответил чародей.

— Дабы нанести сокрушительный удар, надлежит ведать, куда направить лезвие меча, — парировала Ингигерда. — А в нынешних обстоятельствах, судя по всему, уязвимых брешей уже не сыскать.

Чародей взглянул на пленника и произнес:

— В молчании его — ответ. В ярости твоей — сила. В разуме твоем — решение.

Ингигерда вспыхнула.

— Довольно глаголить загадками! Вижу я, что ты лукавишь, будто человек Блэка… Возвести прямо: что мне творить?

— Стало быть, сдаваться ты не мыслишь? — чародей вперил в неё пронзительный взгляд.

Ингигерду до крайности раздражали и сей старик, и манера его изъясняться туманными речениями, и ледяное хладнокровие.

— Ну так что? — продолжал чародей.

— С чего ты возомнил, что я собираюсь сдаваться? Речи мои о том, что, быть может, и к лучшему, что я осталась в проигрыше, отнюдь не означают капитуляцию. И в помыслах не было сдаваться! Я, как истинная воительница, бьюсь до последнего. И либо беру свое, либо… погибаю. В моем случае, видать, второе.

— "Мы берем свое, чего бы нам того ни стоило" — так вещали Белые, — ответствовал чародей.

Он неспешно развернулся и устремился к выходу, бормоча:

— Блэки прибудут… Белые сгинут…

Ингигерда замерла на миг, а после вскричала:

— И что сие было?! Что ныне творить-то?!

Ответа не последовало.

— И ты не возжег огонек под пленным!

— А какой в том прок? Ты его все едино угасишь. Стенайте почаще да продолжайте беседу, — раздался голос.

Ингигерда смотрела на пленника.

— Ну и о чем ты безмолвствуешь?!

* * *

Цефей переступил порог своих покоев. Алисента, застывшая у окна, вздрогнула, обратив заплаканный взор на супруга.

— Здравствуй, жена, — молвил Блэк.

Медленным шагом он приблизился к ней. Взгляд его уперся в округлившийся живот, что выступал под накидкой, надетой поверх ночной сорочки. Протянул руку и коснулся — в тот же миг под ладонью отозвался толчок.

— Пинается… — прошептал он, улыбаясь. Он посмотрел в глаза жены. — Как твое самочувствие? Желаешь ли чего? Может, фруктов?

Алисента лишь покачала главой.

— Коли возжелаешь чего, только дай знать… Ах да, — усмехнулся он, и в усмешке той сквозила язвительная насмешка, — языка-то у тебя нет, дабы молвить. Ну хоть знак подай. Ведь с Херевардом ты как-то изъяснялась же. Или меж вами были лишь телесные утехи?

Он подошел к столику и неспешно принялся снимать доспехи, аккуратно укладывая каждый элемент на поверхность. Металл глухо стучал по древесине.

— Ты, верно, гадаешь, как он ныне? В добром здравии, — ответствовал Цефей. — Песнь выводит. Правда, без слов, ибо и его язык я отнял. Но оттого песнь его, покуда он над огоньком висит с голыми пятами, только прекраснее становится.

Алисента рванулась к мужу, кулаки ее застучали по его груди. Цефей усмехнулся, легко перехватив ее запястья. Хватка его была сильной — Алисента вскрикнула от боли.

— Какая страсть, — протянул он.

Цефей опрокинул Алисенту на ложе.

Она вознамерилась восстать, но десница его легла на ее плечо, пригвоздив к постели. Он вновь толкнул супругу — на сей раз в бок, дабы легла она на подушки.

Цефей устроился рядом.

— Не трать силы понапрасну, — изрек он. — Тебе ныне надлежит беречь их… для рождения наследника.

Он сделал паузу.

— Кстати, я еще не вручил тебе дар за то, что даровала мне продолжение рода. Через пару дней мы исправим сие упущение. Знаешь, что я тебе подарю? О, ты об этом мечтаешь. Я уверен, — он немного помолчал, прежде чем вымолвить: — Я освобожу Хереварда.

Алисента воззрилась на супруга с еще большим испугом.

— Да, освобожу. Душа его станет вольной, словно ветер. А теперь — спи. Спи.

Он смежил веки, обнимая супругу.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в очаге. Алисента ощутила, как где‑то в глубине чрева опять толкнулся ребенок.