Шах и Мат. Том 1. Песнь, что еще не окончена (гет)

В кабинете Люциуса Малфоя в Малфой-Мэноре, окутанном тусклым предосенним светом, Люциус склонился над ворохом пергаментов. Ритмичный скрип пера нарушал тишину. Напротив него стояла Нарцисса, он не заметил, как она вошла, — сейчас были важны только строки в документах, остальное могло подождать.

— Люциус, — голос супруги прорвался сквозь пелену его сосредоточенности, — меня тревожит состояние твоего отца. Боюсь, он болен.

Люциус не поднял глаз. Пальцы с перстнем по‑прежнему быстро скользили по пергаменту, выводя строки.

— Все болеют. Не вижу в этом ничего особенного.

— Нет, ты не понимаешь. Мне кажется, у него нечто серьезное.

— Прошу, не отвлекай меня. Если бы отцу было плохо, он бы сообщил.

Ладонь Нарциссы с глухим стуком опустилась на стопку листов, останавливая движение пера.

— Люциус! Прервись хоть на минутку и выслушай меня с полной серьезностью! 

Наконец он поднял взгляд. В серых глазах вспыхнуло раздражение.

— На его руках странная сыпь… Я изучала целительство и могу утверждать: это очень похоже на ветрянку.

— Ветрянку? — в голосе Люциуса промелькнула тень удивления.

— Да, это такая магловская болезнь. По всему телу выступают мелкие пузырьки. Пишут, что зуд от них невыносимый… Маглы лечат ее, обрабатывая высыпания особой краской — зеленкой.

Брови Люциуса сошлись на переносице.

— Магловская болезнь у волшебника? Нелепость какая.

— Как будто тебя обходит стороной обычная простуда! — в голосе Нарциссы проскользнуло раздражение. — Да, магловская болезнь! В его возрасте она может оказаться смертельной, Люциус! Смер-тель-ной!

Малфой замер на мгновение, затем, с легкой тревогой, спросил:

— Это... очень заразно?

— Люциус! Ты вообще меня слышишь?!

— Я не намерен проводить недели в постели, обложенный компрессами и обмазанный этой… — он скривился, будто произнести следующее слово было физически неприятно.

— Зеленкой.

— Именно, — отрезал он. — К слову... Эта болезнь... Она только в преклонном возрасте столь опасна?

— Малфой!

— Я не желаю умирать от магловской хвори.

— Ты выживешь в случае чего!

За дверью, затаив дыхание, притаился Драко. Юноша ловил каждое слово, и лицо его омрачилось.

Не дослушав, он стремительно направился по длинному коридору к покоям Абраксаса Малфоя.

Остановившись перед дверью, Драко постучал — коротко, но твердо. С легким скрипом приоткрыл дверь.

— Дед?

Абраксас, стоявший у окна, обернулся.

— Драко? Входи же, не стой на пороге.

Юноша нерешительно ступил в комнату.

— Дед, ты умираешь? — вопрос вырвался прежде, чем он успел подобрать более деликатную формулировку.

В сердце Драко дед занимал особое место — он единственный видел в нем не только наследника, но и живого человека.

Люциус требовал безупречности. Его мантра звучала жестко и однозначно: "Ты — Малфой. Будь лучшим. Всегда. Во всем".

Абраксас наставлял иначе: "Ты — человек. Ошибаться можно. Важно — что ты сделаешь дальше".

Брови старика взметнулись вверх.

— С чего вдруг?

— Ты бледен… — голос Драко дрогнул. — И мама… Она говорит, у тебя какая‑то смертельная сыпь.

Абраксас опустил взор на руки, где алели красные пятна. Зрелище вновь вызвало тревогу, но он привычно спрятал ее за маской надменного аристократа, подобающей главе рода.

— Обычная аллергия, — произнес он с деланной беспечностью. — Твоя мать чересчур мнительна.

— Точно? — Драко шагнул ближе, вглядываясь в лицо деда.

— Абсолютно, — Абраксас протянул руку и положил сухую ладонь на плечо внука. — Лучше расскажи: ты готов к школе? Первый курс — волнительное время.

Драко слабо улыбнулся, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

— Да, мы с отцом купили все необходимое.

— И все достойное нашего имени? — Абраксас чуть прищурился.

— Безусловно. Учебники — новые. Никаких подержанных экземпляров, как у Уизли. Одежда — из лучших тканей. Отец наставлял: в Хогвартсе внешний облик — это заявление о статусе.

Абраксас мягко улыбнулся.

— Внешность важна, но не она решает все. Помни: истинная сила — в уме. Знаешь ведь, чем знаменит твой род?

— Мы неизменно выбираем ход, ведущий к победе. Оттого Малфои по праву занимают вершину, — отчеканил Драко, и в груди разгорелся знакомый горделивый огонь.

— Верно.

— Я не опозорю фамилию!

— Вот это дух! — Абраксас хлопнул его по плечу. — Тогда давай проверим, насколько ты готов. Сыграем в шахматы?

— Согласен! Я тебя обыграю!

Абраксас подошел к шкафу, распахнул дверцы и бережно достал резную шахматную доску из темного дерева, инкрустированную серебром.

Поставил ее на низенький столик у кресел. Драко с нетерпением наблюдал, как дед, опустившись в кресло, расставляет фигуры — вырезанные из слоновой кости, с тончайшей проработкой деталей. Каждое поле мерцало в приглушенном свете.

Абраксас кивнул на кресло напротив:

— Садись.

Драко опустился на сиденье, не отрывая взгляда от доски.

— Белые начинают, — произнес Абраксас, устанавливая последнюю фигуру — черного короля. — И побеждают, как было сказано. Но сегодня эта традиция нарушится. Я играю за черных.

Завязалась игра. Каждый ход сопровождался комментариями Абраксаса — то о стратегии, то о тонкостях политических игр, которую он сравнивал с шахматами.

— Видишь, Драко, — Малфой-старший передвинул слона, — важно не просто атаковать, а предугадывать ответные ходы противника. Настоящий мастер видит партию на десять шагов вперед.

Драко задумался, разглядывая расположение фигур. Он сделал ход пешкой, но тут же нахмурился — позиция оказалась не столь выгодной, как ему казалось.

— Ошибся? — улыбнулся Абраксас. — Хороший игрок всегда отыщет выход и оставит противнику иллюзию успеха, чтобы потом нанести решающий удар.

Юноша кивнул, размышляя, как выправить положение. В этот момент Абраксас неожиданно сменил тему:

— Знаешь, Драко, шахматы — не просто игра. Это отражение истории Малфоев. Когда-то давно, в эпоху первых королей-колдунов, одна из наших предков оказалась в самом сердце дворцовых интриг. Ингигерда была шахматным мастером — и именно благодаря умению просчитывать ходы она взошла на трон, на котором мы по сей день восседаем.

— Ингигерда? — Драко удивленно взглянул на деда. — Ты никогда не упоминал ее раньше.

— Что ж… Позволь мне поведать тебе эту историю, прежде чем настанет час... прощания, — произнес Абраксас, с трудом сдерживая эмоции. — Началось все в далеком тысяча шестьдесят шестом году…

Воздух, густой и тяжелый, пропитанный едким дымом и смрадом горелого мяса, резал легкие при каждом вдохе.

«Мама…» — мысленно воззвала Ингигерда, резко распахнув вежды. Сразу же закашлялась.

... кх-кх-кх...

Перевернувшись со спины на живот, девочка огляделась. Перед ней развернулось зрелище истинного кошмара: корабль пожирало пламя. Воздух дрожал от нестерпимого жара; на палубе, заваленной телами, змеились русалки. Они хватали людей и утягивали в морскую бездну.

Внезапно взор Инги выхватил знакомый облик: мать лежала среди прочих, недвижимая. Волосы ее разметались по доскам, а лик был мертвенно-бледный.

Вскочив на ноги, Инги стремглав устремилась к ней.

Пав на колени рядом с матерью, она вцепилась в ее плечи и отчаянно затрясла, выкрикивая сквозь рыдания:

— Мама! Мама, очнись, мама!

В сей миг из моря вынырнула сирена. Лицо ее было искажено злобой, зубы оскалены. Ползя по палубе, она приближалась прямо к ним, оставляя за собой мокрый след.

Инги, узрев мерзкую тварь, не раздумывая схватила валявшееся рядом весло и, собрав всю свою ярость, обрушила его на голову той. Но сирена не сдвинулась с места — лишь гневно зашипела. Удар только разозлил ее.

— Убирайся прочь, исчадие бездны! Я не дам погубить мою маму! Ни за что не дам!

— Глупая девчонка, — изрекла сирена, — она уже преставилась!

В сознании Ингигерды промелькнула жуткая картина: из ладоней русалок рвались магические искры, а заманинные к берегу люди падали замертво, даже не пытаясь сопротивляться.

— Нет! — вопияла Инги, отрицая горькую правду. — Не верю! Она жива! Жива, слышишь ты?!

БАБАХ!!!

Мощный взрыв сотряс все вокруг, отбросив всех в разные стороны... В ушах зазвенело, а в нос ударил резкий запах горелых зелий.

Инги очутилась в ледяной воде, силясь сориентироваться. Среди хаотично плавающих обломков корабля мельтешили русалки. Они хватали людей и тут же утаскивали их на дно.

Неожиданно одна из сирен схватила девочку за ногу когтистой дланью. Инги пинала существо свободной ногой, извивалась, рвалась — тщетно. Гадина неумолимо погружало ее во тьму.

И тут — яркая вспышка!

Некто метнул заклинание в русалку, и тварь, издав пронзительный вопль, разжала пальцы.

Ингигерда устремилась к поверхности. Каждый взмах рук требовал неимоверного усилия — холод сковывал члены.

Наконец она вынырнула и жадно глотнула воздух, что опалил грудь. Закашлялась, выплевывая воду. Глаза слезились, но она разглядела: вдали, за пеленой брызг и тумана, маячил берег — призрачный, недостижимый.

«Плыть… — пронеслось в уме. — Должна плыть во что бы то ни стало!»

И она рванулась к суше, но стихия противилась: волны обрушивались в лицо, ослепляя и норовя вернуть в глубь. Соленая вода жгла глаза, разъедала раны.

С каждым гребком силы таяли. Перед очами плясали черные пятна, в висках стучало, а дыхание вырывалось хрипами.

«Не смей остановиться… не ныне… не смей…» — мысль сия билась в такт ударам сердца, понуждая двигаться вперед вопреки изнеможению.

И вот — берег.

Ингигерда, собрав остатки сил, выползла на галечную полосу и безвольно опрокинулась на спину, смежив веки. Грудь ее судорожно вздымалась, зубы неистово клацали, а тело била неукротимая дрожь.

Она лежала и не могла поверить, что выжила.

«Коли не найду тепла, — промелькнула горькая мысль, — замерзну здесь до смерти».

Но, невзирая на здравое размышленье, Инги начала погружаться в сон. Теплая, обманчиво ласковая дремота обволакивала, вытягивала последние крохи воли. Но где-то на краю угасающего сознания вспыхнуло: "Не спать! Нельзя! Ты прошла такой путь, чтобы вот так издохнуть?!"

Девочка с трудом приподнялась, опершись на дрожащие руки, и окинула взором окрестности.

В скале позади нее зияла расщелина. Чуть поодаль стояло невысокое деревце, его ветви клонились к земле.

Преодолевая слабость, Ингигерда поднялась на ноги, едва ее державшие. Она спохватилась, что волшебное древко сгинуло в пучине бедствий: то ли утонуло в море, то ли выпало на том злосчастном берегу, а может, и вовсе она не взяла его из дому.

Кое-как дойдя до дерева, она схватила сухую ветку, с хрустом обломила ее, затем еще одну… Вскоре в руках у нее была охапка сучьев.

Проникнув в пещеру, Ингигерда опустилась на колени и принялась устраивать очаг. Дрожащими пальцами она сложила хворост. Подобрала два камня, которые валялись неподалеку. Несколько ударов — и робкий огонек лизнул кору. Пламя постепенно набирало силу, разгоняя сумрак убежища.

Не мешкая, Ингигерда сбросила промокшую одежду и разостлала ее у костра. Сама же придвинулась ближе к огню, протянув ладони к живительному жару. Тепло медленно проникало в каждую клеточку тела, и озноб постепенно отступал, уступая место блаженной истоме.

* * *

Альтаир ворвался в замок. Гулкие шаги отдавались в сумрачном коридоре, где воздух был пропитан запахом теплой смолы. В железных кольцах вдоль стен чадили факелы, отбрасывая дрожащие блики на почерневшие от копоти камни. Узкие бойницы, прорубленные в толще стен, едва пропускали тусклый свет позднего осеннего дня — время шло к закату.

Остановившись посреди коридора, он вскинул главу, и голос его, властный и зычный, разорвал тишину:

— Вилли! Тоти! Где вас носит, окаянные?!

Альтаира терзала мысль: жив ли Цефей? Среди павших от чар сирен его тела не оказалось…

Тут же, с легким хлопком аппартации, перед Альтаиром возникли домовики. Склонившись в низком поклоне, они зачастили, не дожидаясь вопроса:

— Жив! Жив, милорд! Юный милорд Цефей жив!

— Живой?! — в голосе Альтаира прозвучало невыразимое облегчение, и плечи его чуть опустились, словно он сбросил тяжкую ношу.

— Да, милорд… — тихо молвила Тоти, но в голосе ее сквозила недосказанность.

— Что случилось?! — резко вопросил Блэк, и взгляд его, острый как клинок, пронзил домовиков.

Те рухнули на колени, прижавшись лбами к ледяному камню пола.

— Простите, милорд, простите… — зашептал Вилли, голос его дрожал от страха. — Не со злым умыслом сотворили, клянусь! Не желали…

— Чего не желали?! Говорите же, не томите душу! — прогремел голос Альтаира, отразившись от каменных стен.

— Нам пришлось… Нам пришлось… — Тоти подняла голову.

— Говори, отродье!

— Нам пришлось ударить его по голове! — Тоти в отчаянии схватилась за огромные уши и закрыла ими лицо, ожидая неминуемой кары. — Подсвечником... — писком добавила она.

— Что?!

— Он без сознания… — пролепетал Вилли, отползая назад. — Но то был единственный способ его унять, клянусь! Не нашли мы иного пути…

Альтаир шагнул вперед.

— Вы… — голос его прозвучал приглушенно, почти шепотом, но оттого стал лишь зловещей. — Вы подняли руку на моего сына?

— Мы спасли его, милорд! — взвизгнула Тоти, отпустив уши. — Сирены… Их чары пленили юного Цефея! Он, словно безумец, рвался к морю… Жаждал кинуться в волны!

Вилли подхватил торопливо, сбивчиво:

— Мы умоляли его остановиться, но он словно оглох… Глаза пустые, чужие… Мы не знали, что и предпринять!

Альтаир сомкнул веки, глубоко вдохнул, усмиряя ярость, готовую разорвать ничтожных слуг в клочья.

— Где он? — произнес наконец. В голосе не было крика, только ледяная твердость.

— В своих покоях, милорд, — пролепетал Вилли, осмелившись поднять взгляд. — Мы уложили его, приложили холодный компресс ко лбу…

— Идемте, — приказал Альтаир. — И молитесь, дабы с ним все было в порядке.

Домовики вскочили, едва не сбив друг друга с ног, и бросились вперед. Альтаир стремительно следовал за ними. Коридоры казались бесконечными.

Достигнув покоев, Альтаир распахнул дверь с такой силой, что та ударилась о стену, и пламя свечей затрепетало. Цефей лежал на постели, бледный как полотно. Грудь его ровно вздымалась. Лицо было неподвижно. На виске чернело пятно — след удара.

Альтаир опустился на край ложа. Провел пальцами по волосам сына, коснулся щеки.

— Цефей… — прошептал он, и в этом звуке слились воедино гнев, тревога, любовь.

Тоти и Вилли замерли в дверях, не смея переступить порог.

— Он очнется, милорд, — тихо произнесла Тоти. — Кровотечения нет, только ушиб. Мы проверили.

Альтаир обратил к ним свой взор.

— Если он не очнется, — произнес он медленно, разделяя каждое слово, — я предам казни всех домовиков в этом мире. Ибо отныне я — король магов на этих землях, и вы… вы могли убить вашего будущего владыку!

Домовики снова рухнули на колени, прижав лбы к полу.

— Да здравствует король Блэк!

В этот момент донеслись шаги по коридору.

— Милорд Блэк? Где вы, милорд?

Альтаир рывком поднялся и вышел в коридор, чуть не наступив на эльфов. Из их грудей вырвались сдавленные "ох!" и "ой!"

— Ну?! Говори — жив?!

Стражник, завидев Блэка, тотчас склонился в почтительном поклоне, коснувшись ладонью груди.

— Рогволда в замке нет, милорд. Там вообще пусто — ни души, — ответствовал мужчина, выпрямившись.

— Мертв?

— Дай‑то Творец, милорд.

Альтаир представил пляж, усеянный телами, — в их числе брата не было. Но он знал: Рогволд был ранен. Быть может, не дошел до берега? Скончался в пути?

Мысль жгла душу: нарушит ли он Обет, коли не ринется немедленно на поиски? Ведь Обет гласил: тот, кто дерзнет бросить вызов брату иль сестре, алча короны, познает возмездие — смерть, ибо недостоин он, и род его навеки лишится права на престол. Тот же, кто сохранит верность слову, станет истинным преемником.

Спустя немало томительных минут Блэк твердо произнес:

— Завтра свершим мою коронацию. Да будет ведомо всем: отныне я — король этих земель.

Стражник вновь поклонился.

— Да здравствует король Блэк!