Сказание о Неоскверненном (гет)

«Когда зажглись первые звезды, проснулись Старшие Дети Илуватара. И поскольку они увидели звезды прежде всего остального, они вечно любили их свет и почитали Варду, Королеву Звезд, превыше всех Валар».Дж. Р. Р. Толкин, «Сильмариллион»

794 год Эпохи Древ. Пять лет спустя.

Безымянная долина. Где-то в Южном Хараде.

Пять лет после того злополучного похода пролетели как миг — быстро и незаметно. Да, они были наполнены событиями, погонями, сражениями и даже парой новых открытий, но для эльфа, прожившего много даже по меркам собственного народа (еще даже не пробудившегося), это был день. Затянувшийся насыщенный день, за который в каком-нибудь людском племени могли смениться пара поколений.

«Видимо, я окончательно потерял любые намеки на человечность, раз перестал так ценить собственное время», — подумал я, грустно улыбнувшись и не сводя взгляда с ровной гранитной плиты под раскидистым ясенем на самом краю нашего поселения.

Прямо передо мной возвышалась одна общая могила. Простая. Без украшений. Без надписей или даров. Лишь плоский отшлифованный камень, на котором моими собственными руками была выгравирована простая картина.

Как крупный, выше моего роста, носорог, мелкий скворец и один одинокий эльф, одетый лишь в старые изношенные штаны, любовались Ормалом и дружно улыбались, забыв обо всем.

Просто, но со вкусом. Все как хотели сами Топ и Скрип, когда мы в шутку обсуждали свои собственные могилы.

«Уже тогда они знали, что я точно переживу их», — подумал я, до хруста сжимая кулаки. — «Вот только мы думали, что они упокоятся сами. По собственной воле, а не пожертвуют собой ради моих детей».

Добровольно, без принуждения, не проявив в мою сторону никакой злости или обиды.

А я им даже отплатить нормально не мог, ибо тело Скрипа пришлось сжечь, дабы не пускать в долину остатки пропитавшей его скверны, а от Топа в земле покоился только обломок его рога, который я нашел год назад в окрестностях той проклятой горы, перед этим вырезав всех тварей Мелькора, попавших мне под руку.

Забавно, что неподалеку мной также был найден кусок черепа того самого протодракона, и теперь, если события книг повторятся и мне доведется встретиться с Турином Турамбаром, то я смогу смело сказать, что не он стал первым Убийцей Драконов в истории, а мой старый и давно почивший друг.

— Да… Друг… — прошептал я, подняв голову к небу и невольно окунувшись в те далекие воспоминания, когда Арда еще не знала зла, а на дворе царствовала прекрасная эпоха Светильников.

Это были прекрасные времена. Я, Скрип, Топ, а затем Анариэль бесстрашно путешествовали по просторам молодого мира, общались, смеялись и просто жили, ни о чем не беспокоясь, пользуясь всеми бесчисленными дарами, созданными руками Валар.

Скрип… Скрип всегда был неисправимым весельчаком, любящим поболтать, пощебетать и рассказать простую, понятную только его племени шутку. Про его любовь к моей стряпне я вообще молчу: стоило мне создать первую глиняную посуду и сготовить первое блюдо, как мне срочно пришлось убирать в сторону горшок, куда этот мелкий пакостник хотел залететь и съесть все в один клюв.

А уж как он обожал дразнить Топа и играть на моих нервах, вслух красиво и возвышенно рассуждая о природе любви, а затем, завидев, как наш добряк начинает вешать голову, уточняя, что имел в виду червяков, которых один их остроухий друг отказывается жарить. Или его рассказы о том, как он своей болтовней чуть до белого каления не довел самого Манвэ, а Аулэ, которого тот просил сделать ему переносное, многоразовое гнездо, вообще старался его избегать. Про простых майар, боявшихся даже пальцем тронуть одного из слуг своего короля, даже говорить не нужно.

Но, несмотря на свои шутки, подколки и не самое взрослое поведение, он был искренним и никогда никому не хотел зла, что отчетливо чувствовалось благодаря осанвэ. Я уж не говорю про тот момент, что ради своих потомков он не только прошел сложнейшее испытание, в одиночку перелетев Сумрачные моря, но и вытерпел боль, которую большинство живых даже представить не могут.

Топ же, вопреки своей грозной внешности, был полной противоположностью своего закадычного напарника. Тихий, спокойный и невероятно романтичный, мечтающий о той самой, возвышенной любви, которой он воспылал, однажды увидев вала Эсте, гуляющую по первозданной Арде и поющую о нежных чувствах, пронизывающих все живое.

По словам самого Топа, это произвело на него неизгладимое впечатление. После той встречи он искренне полюбил красоту в любых ее проявлениях. Для понимания: он мог часами стоять неподвижно, завороженно глядя на то, как свет Ормала отражается в каплях росы на лепестках диких ночных лилий. Или аккуратно обходить самые хрупкие кусты, боясь раздавить цветы своими мощными лапами.

Но главная его мечта была встретить ее. Ту самую первую и единственную любовь, о которой так любят писать поэты и петь барды. Любовь, способную с первого взгляда пленить и никогда не отпускать.

И он искал ее — истово, с полной самоотдачей, постоянно терпя неудачи и поражения, ибо его племя и во времена Светильников было невероятно малочисленным, но при этом всегда искренне радовался, когда сначала я, а потом Скрип обзавелись парами.

Для меня, видевшего и знавшего, на какие подлости шли люди из-за меньшего, это было ценно вдвойне.

«Что имеем — не храним, потерявши — плачем», — подумал я тогда, невольно вспомнив одну старую поговорку из моего прошлого мира.

Вообще, я никогда не был склонен к пустой сентиментальности, ибо однажды уже переживал смерть и на собственном опыте знал, что в ней нет ничего страшного. Но сегодня, глядя на этот могильный камень, я чувствовал глухую, тяжелую грусть.

Скрип и Топ… Они были не просто моими друзьями, но и одними из последних существ, помнящих ту незапятнанную эпоху. Эпоху, когда вся вода мира была кристально чистой, когда деревья высотой могли сравниться с горами, когда одно зернышко пшеницы могло насытить целого мумакила, когда все сущее утопало в мягком, насыщенном жизнью свете, почти не зная тени. А теперь от этого остались лишь жалкие осколки в лице меня, Анариэль, Глориэль, Чипа — последнего сына Скрипа — и пары сотен древних зверей, продолжавших беспробудно дремать на землях моей долины.

«Хотя бы их мне удалось спасти», — подумал я, прикрыв глаза и внезапно решив подвести итоги своей непомерно долгой по любым срокам жизни. Ведь позади остались более десяти тысяч солнечных лет. Для обычного человека такой срок — целая вечность, а для меня они слились в тысячи пройденных миль, принятых решений, побед и неприятных промахов.

Если подумать, то своим главным достижением я заслуженно считал свое собственное выживание. Меня не съели первозданные хищники, не нашли айнур, а когда Светильники рухнули, мне не только удалось уцелеть во времена, когда Арда ломалась и кроилась заново, но и спасти несколько потерянных душ, обреченных на полное безумие и мучительную гибель.

«Я своими глазами видел его… Первозданный Альмарен… Первое королевство Арды...», — подумал я, вспоминая воды того тихого озера, посреди которого возвышался дом богов. — «Видел, как Айнур сражаются не просто в полную силу, а насмерть, с желанием убить».

Про строительство своего дома, развитие ремесел и полное подчинение своей внутренней силы, достаточной, дабы повергать слабых майар, я вообще молчу. Ибо если бы за прошедшие тысячелетия я добился меньшего, то это можно было бы считать настоящим позором.

«Даже я сам понимаю, что при желании мог бы сделать гораздо большее», — подумал я, ведь недостатки, присущие любому живому существу, давили на мои плечи не хуже многотонных гранитных валунов.

К примеру, из-за собственного страха перед силой Мелькора, из-за излишней осторожности и желания остаться в тени я не сделал ничего, дабы предотвратить обрушение великих Светильников, о чем жалею каждый день.

Про свою личную слабость я вообще молчу. Будь я сильнее, настойчивее в своих словах и просто терпеливее, когда дело касалось собственных желаний, то мои друзья могли быть живы. Скрип бы продолжил напевать свои заводные трели, а Топ вернулся бы из того похода целым и невредимым, показав тому змею свой массивный зад.

А ведь были сожаления поменьше. Например, создание пороха — одного из главных видов оружия моего прошлого мира, вот только я даже понятия не имел, из чего он делался, и не знал, от чего нужно отталкиваться.

Или более сложные механизмы, с которыми моя стройка пошла бы гораздо быстрее.

Или знания фехтования и холодного оружия, благодаря чему сражения могли стать легче и безопаснее.

Или...

— Папа! Папа! Вот где ты! — прозвучал неожиданно звонкий, сливающийся в единое эхо крик, заставив меня вынырнуть из тяжелых мыслей. Из-за ближайших кустов черники (любимого лакомства Скрипа), высаженных вокруг могилы, весело перебирая маленькими ножками, ко мне выбежали две крохотные фигурки.

Старшая Варинда и младшая Ренинда.

Мои маленькие близняшки, чьи имена буквально означали "Песнь Защиты" и "Песнь Памяти" в честь того доброго носорога, без раздумий пожертвовавшего ради них собственной жизнью.

«Память о тебе будет вечной, дружище. Я пронесу ее до самого конца Арды», — подумал я, мягко улыбнувшись и глядя на своих дочерей.

Дочерей, бывших моим самым главным достижением. Ремесла, магия, красивые статуи и побрякушки… все это блекло на фоне того, что я в этом темном, забывшем о свете мире смог не просто вырастить и воспитать пять достойных эльфиек, каждая из которых своим талантом мне ничем не уступала, а даже превосходила, а сделать так, дабы они могли беззаботно смеяться и улыбаться.

А для настоящего отца это важнее всех сокровищ мира вместе взятых.

Тем временем близняшки, наконец преодолев весь тот недолгий путь, с разбегу врезались в мои колени и, заливаясь звонким, чистым смехом, сказали всего одно слово:

— Догонялки!

«Вот как им можно отказать?» — подумал я, сразу же начав бегать за ними прямо в саду, где находилась могила. Кто-то скажет — неуважение к умершим, но я слишком хорошо знал Скрипа и Топа. Они бы подобному только обрадовались.

Естественно, играя с дочерями, я намеренно поддавался, делая все нарочито медленно и неуклюже, но вместе с тем заставляя их всеми силами петлять между деревьями, в последний момент уворачиваться от моих рук и считать дыхание, дабы не выдохнуться раньше времени. Конечно, пять лет — небольшой срок для нашего народа, вот только жили мы не в благословенном Амане, а в отравленном и наводненном тварями Мелькора Хараде, где им рано или поздно придется выйти наружу, рискуя собственной жизнью.

Поэтому чем раньше они научатся убегать и путать следы, тем лучше.

Тем временем, как и у их старших сестер, близняшки уже начали показывать свои собственные… особенности. Так, старшая Варинда даже в разгар шумных догонялок была чуть более внимательной к своему окружению, чем обычно. Она словно, даже не замечая этого, не ломилась подобно носорогу сквозь кусты, если видела там птичье гнездо, а те немногие звери, не пребывавшие в глубоком сне, относились к ней очень тепло и дружелюбно, хотя даже не могли объяснить причину подобного. По их словам, присутствие Варинды словно успокаивало их, даруя покой и уверенность, а она сама всегда знала, что нужно сказать, где почесать и что сделать, дабы зверям и даже растениям было хорошо.

В то же время у ее сестры — Ренинды — угадывалась совсем иная, неожиданная для эльфа увлеченность. С самого детства, как только она научилась говорить и ходить, её привлекал не огонь кузни, не книги и пахучие травы, не внешний мир со всеми его опасностями, и даже не звери и птицы, подобно ее близняшке, а запахи специй и звук скворчащей сковороды.

Да-да, моя младшенькая унаследовала мою страсть к готовке, что выражалось буквально во всем. Так, во время игр она могла мимоходом совать листок дикой мяты или смородины, а затем просто растереть его в ладонях и понюхать, чтобы в будущем предложить мне добавить это в рецепт. С одной стороны — это было не слишком свойственно для нашего народа, мало зависящего от телесной пищи, но как отца и бывшего повара меня приводило в восторг, когда эта маленькая кареглазая прелесть расспрашивала меня, как правильно жарить мясо, как правильно печь хлеб, как правильно избавляться от костей в рыбе и многое, многое, многое…

Одним словом — я был рад, что уже сейчас у моих младших дочерей наметились искусства, в которых они будут развиваться и расти ближайшие тысячи лет. Ибо нет ничего более печального, чем бессмертный, не способный достойно потратить собственное время.

— Догоняй, папа! — крикнула раскрасневшаяся Варинда, ловко увернувшись от моей ладони, сделав резкий кувырок в сторону. Я бросился следом, заставив её с визгом петлять рядом со склоном, пока младшая пыталась зайти мне в тыл. Неудачно — я резко развернулся и почти схватил ее в объятия, но ничего не получилось. Слишком уж "ловкой" оказалась Ренинда.

Так мы и играли, еще полчаса продолжая носиться по поляне, пока обе девочки окончательно не выбились из сил и гурьбой не повалились прямо у моих ног, тяжело и часто дыша, но продолжая счастливо улыбаться.

Я опустился рядом, мягко погладив обеих по растрепанным волосам. Именно за такие моменты я был искренне благодарен Эру, перенесшему меня в этот мир, ведь иначе меня ждала лишь пустота и медленное выгорание, без шанса познать настоящее счастье. Тем временем младшенькая посидела немного, восстанавливая дыхание, а затем подняла на меня свои огромные глаза и, потянув меня за край штанов, негромко произнесла:

— Папа... Сестренка Мори принесла мне красивую белую веточку. Можешь вырезать мне из неё игрушку? Пожалуйста. Маленького носорога, как на твоих рисунках.

В тот момент я невольно замер, обдумывая услышанное. Ребенок, названный «Песнью памяти», просит игрушку в виде того, чью память нужно хранить? Воистину, мир — удивительная штука.

— Хорошо, маленькая, — я кивнул ей, нежно погладив по голове. — Будет тебе носорог. Пойдем в мастерскую.

В столярной мастерской, где я занимался плотничеством и бондарством, пахло сухой стружкой, вареной смолой и разбавленным спиртом — привычными для этого места запахами, уже давно ставшими для меня родными.

«Только на кухне чувствую себя лучше», — подумал я, усаживая притихших дочерей на верстак, а затем начав рассматривать принесенный брусок плотной древесины горного ясеня. Очень древнего горного ясеня. Настолько древнего, что тот наверняка застал эпоху Светильников и только чудом сохранился до наших дней. — «Да, Морилиндэ опять принесла очередное сокровище».

Используй я такое дерево для рукояти меча или топора, оно бы принесло гораздо больше пользы, однако, раз это подарок Ренинде, нужно сдержать обещание.

Первым делом я взял резец. Качественный, надежный, изготовленный из закаленной стали, способной держать бритвенную заточку и не крошиться от ударов даже по такому дереву, он с легкостью вошел в брусок, снимая ровную, тонкую стружку.

«После сотен подобных игрушек это давно перестало быть трудным», — хмыкнул я, уверенными движениями вырезая мощный круп, тяжелые лапы и массивную голову с узнаваемым широким рогом Топа.

Когда грубая форма была готова, наступил черед шлифовки. Раньше для подобного приходилось использовать редкий пчелиный воск и древесную золу, но теперь я просто достал из ящика рулон наждачной бумаги, представлявшей собой полотно с нанесенной на него кварцевой крошкой, связанной костным клеем. За несколько минут интенсивных движений я убрал все занозы и неровности, сделав фигурку идеально гладкой.

— Папа, а он будет серым, как настоящий? — тихо спросила младшая, завороженно наблюдая, как из-под моих рук проступают контуры статного, дышащего жизнью носорога.

— Он будет лучше, — ответил я, открывая небольшую глиняную баночку.

Внутри была краска на основе одного перемолотого камня и высохшего масла, за создание которой нужно сказать спасибо второй дочери. Только ее старательности и желанию делать цветные записи в своих фолиантах наша семья обязана появлением хорошей, однотонной краски.

«Все же в некоторых вещах они давно меня превзошли», — подумал я, пока тонкая кисть из бараньей шерсти послушно покрывала почти готовую игрушку ровным, плотным слоем серой краски.

Дальше оставался лишь финальный штрих — покрытие спиртовым лаком, сделанным на основе очищенных древесных смол. Спирт я гнал сам, собрав простейший дистиллятор из той меди, которую смогла добыть Морилиндэ, и результат, без лишней скромности, получался неплохим.

Лак лег на высохшую краску прозрачной пленкой, отчего резкий спиртовой запах быстро заполнил мастерскую, заставив девочек забавно сморщить носы, но уже через пару минут он схватился, намертво запечатав краску под глянцевым защитным слоем.

— Готово, — сказал я, а затем протянул готовую игрушку младшей дочери.

Носорог, в точности повторявший внешность Топа, задорно блестел, словно живой, сверкая глазами, из-за чего Ренинда на пару с сестрой зашлись радостным писком и, поцеловав меня в щеки, выбежали наружу — хвастаться подарком перед матерью.

Я же… остался в мастерской, молчаливо провожая их взглядом.

— Да… Не думал, что так смогу почтить твою память… — протянул я, в очередной раз за день закатывая глаза, а затем, повернув голову точно на юг, где расстался с жизнью Топ, сказал:

— Не волнуйся, брат. Я не позволю, чтобы жизни, которые ты нам подарил, прошли напрасно. Клянусь тебе — мы будем жить. И за себя, и за вас.

Да, это была очередная рефлексия. Да, это были очередные слова, сказанные в воздух ради собственного успокоения. Но клянусь Эру — в тот момент, когда я это сказал, где-то там, вдалеке, на грани слышимости раздалось довольное мычание.

* * *

1050 год Эпохи Древ. Две с половиной сотни лет спустя.

Все еще безымянная долина где-то на просторах Южного Харада.

Шли века. Мои внутренние часы уже давно сбились, давно перестав считать прошедшие дни и доверив это дело Ниэнтинде, отчего я стал больше ориентироваться на события, чем на саму смену дня и ночи.

Что же произошло за это время? С одной стороны — до прискорбного мало и, одновременно с этим, очень много.

Так, все мои дочери окончательно повзрослели, выпорхнув из-под моего крыла и окончательно превратившись в умелых мастеров, каждая в своем ремесле.

Старшая, Глориэль, в отличие от своих сестер, всегда была хороша во всем, однако свою судьбу она нашла в тяжелом и благородном труде. Так, её увлечение металлами, камнями и огнем, поющим в горне, превратило её в настоящего мастера кузнечного, ювелирного и каменного дела. Все, начиная с простейших гвоздей и кирпичей и заканчивая изящными клинками, украшениями, изукрашенными каменными колоннами и панно… Все получалось настоящим шедевром, несшим в себе отпечаток ее души.

Вторая дочь, Ниэнтинда, полностью посвятила себя труду разума, а не тела. Она веками изучала целебные растения и минералы, исследовала все новое и неизведанное, вела подробные записи о наших достижениях и открытиях, а также посвящала всё свободное время попыткам объединить и улучшить известные нам ремесла, за что справедливо получила прозвище Saila — Мудрая.

Третья, Морилиндэ, продолжала делать вылазки наружу, постоянно сражаясь, добывая новые ресурсы и исследуя этот огромный, поглощенный тенью мир. Ничего удивительного, что к этому времени она стала самым сильным воином в долине, а также непревзойденным картографом, рудокопом, лесорубом и камнетесом, что при ее стиле жизни было неудивительно.

Близняшки тоже выросли (к сожалению), став красивыми, статными эльфийками, превратившими свои детские увлечения в настоящее искусство.

Так, старшая из них, Варинда, стала великолепным животноводом и земледельцем, сумевшим частично возродить красоту моего уже изрядно поредевшего фруктового сада, а также начать получать гораздо больше молока и шерсти от тех немногих продолжавших бодрствовать коз.

Да, сейчас ее мастерству мешает разойтись малый размер долины, но в будущем, когда перед ее глазами окажется целый мир, я уверен — своей славой она сможет сравниться с самой Клементари.

«Может, я и преувеличиваю, но не сильно», — подумал я, вспоминая о том многообразии плодов и семян, хранившихся в наших кладовых.

Что касается моей младшей дочери — Ренинды, — она полностью оправдала мои ожидания, став просто невероятным поваром, научившись работать и с рыбой, и с мясом, и с овощами, и с неизвестными мне плодами, и даже придумав пару своих инструментов. Одним словом — мягко выгнала своего папку взашей, взяв шефство над кухней в свои руки.

«И кому я здесь нужен?» — иногда думал я, с грустью осознавая, насколько мало осталось областей, в которых мне удавалось превосходить дочерей.

Одно радовало: моя смелая архитектурная задумка — монументальный каменный дворец, должный накрыть своими стенами всю долину, — наконец начал обретать очертания. Всего десять лет назад с помощью одного проснувшегося мумакила и пары придуманных подъемных механизмов удалось завершить третий этаж и почти все башни. Остался лишь массивный донжон и пара сложных построек вроде системы световых зеркал, но это было делом пары десятилетий, что на фоне прожитых лет было почти мгновением.

«Да, я окончательно стал эльфом. Уже века считаю за мгновения», — подумал я, чувствуя неловкое чувство дежавю. С чего это?

Однако и для меня, и для тебя, Белетэль, судьбоносные события зачастую происходят внезапно, когда мы ждем их меньше всего.

Так и случилось в этот раз.

В тот день я просто сидел на стуле в самом дальнем, тихом уголке своего сада, наслаждаясь прохладой и размышляя о вечном. Вокруг пахло мятой и сырой, недавно вскопанной землей. Жизнь текла спокойно, быт был более-менее налажен, а семья была счастлива, ожидая меня на ужин.

Однако внезапно, всего в одно мгновение, ставший привычным мне мир изменился. Тьма, вечная, непроглядная и уже заслужившая звание «древней», неожиданно отступила, обнажив голые, почти не знавшие зелени горы, поля, реки и озера, когда высоко в небе произошла серебряная вспышка.

— Неужели… — неверующе прошептал я, с круглыми глазами наблюдая, как черная бездна, больше тысячи лет заменявшая небо, исчезает, а на ее место приходят точки. Тысячи, сотни тысяч больших и малых точек, чей свет мягко падал вниз, рассеивая тьму и принося… нет, не покой. Покой ушел, исчезнув вместе с Иллуином и Ормалом.

Нет… Это было исцеление. Слабое и почти незаметное, но после стольких лет страданий и полной темноты, без намека на надежду, даже этого было достаточно.

— Отец! Отец! — послышался позади громкий, переполненный эмоциями голос Глориэль, чье лицо потеряло даже намек на былое спокойствие. — Это оно, правда? Неужели это оно?!

— Всё верно, доченька, — ответил я, встав и будучи не в силах отвести взгляд от прекраснейшего из полотен, когда-либо существовавших. — Варда закончила свою работу. Этот мир наконец-то познал звезды.