Дотла (гет)

26 января, раннее утро

суббота

Он не помнил, как оказался здесь. Кажется, просто бродил по замку, пока ноги не принесли в этот класс — заброшенный, пыльный, с выцветшими картами на стенах. Сколько он уже здесь сидит — час, два, всю ночь? — он не знал.

За окном медленно светало. Серое небо становилось чуть светлее, но солнца не было видно. Он сидел, не шевелясь, и внутри было так же пусто, как за окном.

Дверь скрипнула. Он не шелохнулся.

— Драко.

Голос Снейпа — тихий, ровный.

Не «Малфой».

Просто «Драко».

Он медленно повернул голову. Снейп стоял в дверях, заложив руки за спину. Смотрел на него долгим взглядом — не осуждающим, не оценивающим. Просто смотрел.

— Ты выглядишь так, будто потерял всё.

Драко молчал. Потом усмехнулся — криво, невесело.

— Потерял? Я никогда ничего не имел.

Снейп шагнул в класс, остановился в паре метров. Он помолчал секунду, может десять.

— Ты ошибаешься, — его ровный голос отзывался от стен класса.

Драко поднял на него глаза. Снейп поймал его взгляд. В них была пустота, сквозь которую проступала боль.

— Что Вы хотите сказать? Что всё будет хорошо? — голос Драко сорвался. — Не надо. Я знаю, кто я.

— Ты ничего не знаешь, — перебил Снейп. — Ты думаешь, что твоя боль — самая страшная на свете. Но самое страшное — делать больно другим и не замечать этого. Или замечать, но не мочь остановиться.

Драко замер. Слова врезались в него, как пощёчина.

— Я замечаю, — выдавил он. — Я всё замечаю. И не могу… не могу…

Голос оборвался. Губа начала дрожать. Он отвернулся к окну, чтобы не видеть этого взгляда. Он закусил губу так, что почувствал кровь.

Снейп молчал долго. Потом тихо сказал:

— Ты не монстр, Драко. Ты просто боишься. Но страх — не оправдание.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим стуком.

Драко остался один. Слова Снейпа застряли где-то внутри, жгли, не давали дышать. Он не знал, легче ему или хуже. Кажется, хуже. Потому что теперь он знал: его трусость видна. И это было невыносимо.

* * *

вечер того же дня

За окном стемнело. Драко не заметил, когда день сменился сумерками, а сумерки — ночью. Он сидел на подоконнике, прислонившись спиной к холодному стеклу, и смотрел в пустоту.

Сколько часов прошло после ухода Снейпа? Пять? Десять? Он не знал. Время перестало существовать.

В классе было темно. Только слабый свет луны пробивался сквозь мутное стекло, выхватывая из темноты пыльные парты, выцветшие карты на стенах, его собственные руки, бессильно лежащие на коленях.

Он не шевелился. Не думал. Просто сидел.

Где-то внутри ещё теплились слова Снейпа: «Ты не монстр. Ты просто боишься». Но они уже не грели. Они просто были. Как это стекло за спиной. Как этот холод.

В окно постучали. Тук-тук.

Драко не обернулся. Какая разница? Что бы это ни было — ему всё равно.

Стук повторился. Ещё раз. И ещё.

Драко обернулся. За стеклами — большая сова. Серая, с жёлтыми глазами.

Филин. Из Мэнора.

Филин смотрел на него пустыми глазами. Он нетерпеливо стоял за стеклом, переступая с лапы на лапу, держа в клюве письмо.

Драко даже не глядя знал — письмо от отца.

Он открыл одну створку окна, затем вторую. Филин влетел и сел рядом, на подоконник, протягивая клюв с письмом. Холодный ветер ударил в лицо, начал пробираться под кожу. Он не обратил внимание.

Драко взял конверт. На обороте — сургучная печать с фамильным гербом. Открыл, достал письмо.

Пальцы дрогнули, когда он поднёс пергамент к глазам. В темноте пришлось вглядываться.

Почерк отца. Сухой, резкий, как всегда.

Драко видел лишь обрывки перед глазами.

«...До меня доходят слухи...», «...твоё поведение...», «...советую тебе вспомнить...»

Ни «сын». Ни «как ты». Ни слова о том, что он вообще существует. Только долг, только позор, только требования. Он не мог читать дальше. Фразы расплывались, но одна врезалась в глаза, в мозг, в самую грудь. «Твоё поведение стало вызывающим».

Внутри похолодело.

Он знает? Про неё?

Мысли заметались: откуда? как? если знает, то что сделает?

Картинки одна страшнее другой проносились в голове.

Если он знает... если он хоть что-то знает про неё...

Драко зажмурился, но перед глазами уже стояло: перекошенное лицо отца, её имя в газетах, мать, которая молча отводит глаза.

Он перечитал эту фразу несколько раз. Может три, может десять.

В груди не было боли. Не было злости. Не было ничего. Только пустота, которая вдруг стала какой-то другой. Не той, что раньше. Раньше пустота была вакуумом. Теперь она стала вязкой, тяжёлой, как свинец.

Он сжал письмо в кулаке. Пергамент смялся, впился в ладонь острыми краями. Он не почувствовал.

Филин ждал. Смотрел на него жёлтыми глазами, будто спрашивал: «Ответ будет?»

Драко посмотрел на сову. Потом на письмо. Потом снова в темноту за окном.

— Нет, — прошептал он хрипло. — Не будет.

Сова моргнула, будто поняла. Расправила крылья и вылетела в ночь, оставив его одного.

Драко остался сидеть. Письмо всё ещё было в руке. Ветер дул в спину, трепал волосы. Он смотрел на пергамент, но не видел. В голове билась одна мысль — тупая, вязкая, неотвязная.

Если я останусь рядом, я сделаю ей ещё хуже. Я не умею иначе. Буду делать больно. Снова. А она заслуживает… кого-то нормального.

Он закрыл глаза.

Выхода нет.

Мысль пришла не как решение, а как неизбежность. Как этот холод. Как эта темнота.

Он встал. Ноги дрожали, но он заставил себя идти. Письмо выпало из руки, упало на пол. Он не обратил внимания.

В коридоре было пусто. Он шёл, не глядя по сторонам. Туда, где она могла быть. Туда, где он скажет это. Туда, где он освободит её от себя.

Это будет самое больное, что он когда-либо делал. Но по-другому нельзя.

Он не умеет по-другому.

* * *

Она вышла из библиотеки, прижимая к груди тяжёлый фолиант, и сразу его увидела.

Он стоял у окна в конце коридора. Не прислонился, не опирался — просто стоял, будто не знал, куда себя деть. Обычно он держался иначе — даже когда был зол, даже когда срывался. А сейчас… сейчас он просто висел в пространстве, ссутулившись, опустив плечи.

Сердце дрогнуло. Она подошла ближе. Остановилась в паре шагов.

— Малфой?

Он поднял голову. И она увидела его лицо.

Бледный. Глаза пустые. Под ними тени, будто он не спал несколько дней.

Он посмотрел на неё — и ничего не сказал. Просто смотрел.

— Что случилось?

Он открыл рот. Закрыл. Сглотнул. Кадык дёрнулся.

— Всё, — выдавил хрипло.

Одно слово. Но в нём было столько всего, что у неё внутри всё оборвалось.

— Что «всё»?

Он покачал головой. Медленно, будто в забытьи.

Она видела, как дрожат его руки. Как он сжимает и разжимает кулаки, будто пытается удержать себя от падения.

Драко моргнул.

Она стояла рядом. Так близко. Ближе, чем когда-либо. И это было невыносимо.

Не смотри на неё. Не смей.

Он посмотрел в пол. В стену. В темноту. Куда угодно, только не на неё.

Слова застряли где-то в горле, колючим комом. Он хотел сказать ей столько всего. Но вместо этого стоял и молчал, потому что любое слово сейчас разорвёт его на части.

Просто уйди. Скажи что-нибудь и уйди.

Гермиона смотрела в его лицо, в его глаза. И внутри что-то сильно сжималось.

— Драко?

Имя вырвалось само. Она не думала, не решала — просто произнесла его.

Он вздрогнул, будто его ударили.

Поднял глаза. В них было всё: боль, отчаяние, страх — и то, от чего у неё самой сердце разрывалось. Надежда. Та самая, которую он так долго прятал.

— Драко..., — повторила она тихо.

Драко смотрел. Не мог отвести взгляд. В её глазах было так много всего. Всё, что он так отчаянно не хотел видеть.

— Я не знаю, что случилось, — сказала она. — Но я здесь.

«Я здесь»

Два слова. Два простых слова, от которых внутри всё рухнуло.

Всё внутри кричало: «Не надо! Уйди!». Хотелось толкнуть её, сделать больно — лишь бы она ушла и не мучилась рядом с ним.

Но вместо этого он стоял и смотрел. Потому что её голос, его имя из её уст — это было единственное, что держало его на этом свете.

— Прости..., — выдохнул он.

Гермиона моргнула.

Одно слово. В котором было всё. Всё, что он не мог сказать.

Она видела его лицо. В его глазах мелькнуло что-то — надежда, боль, отчаяние, всё вместе.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать.

Драко не выдержал.

Шаг в бок. Ещё один. Развернулся — и почти побежал по коридору.

Прочь.

Подальше от неё. Подальше от этого имени, которое теперь навсегда будет звучать у него в голове её голосом.

Гермиона не окликнула его.

Не могла.

Смотрела, как его фигура становится всё меньше, как она исчезает за поворотом, как тишина заполняет коридор.

Шаги затихли.

Она осталась одна.

Только свет факелов метался по стенам, только тени плясали вокруг.

Она стояла, не двигаясь. Смотрела в пустоту, где только что был он.

В коридоре было пусто. И тихо. Слишком тихо.

Она хотела сделать шаг — и не смогла. Ноги не слушались. Внутри было пусто и больно одновременно. И где-то глубоко — маленький, хрупкий огонёк, который она не могла погасить.

Потому что он пришёл. Потому что сказал «прости». Потому что она видела его глаза.

Она постояла ещё минуту. Потом медленно, очень медленно пошла в другую сторону. Шаг, другой. Ноги будто чужие.

Она не заметила, как по щеке скатилась слеза. Потом ещё одна.

Шаги отдавались в тишине. Слёзы — тоже. Она не прятала их. Ни от себя, ни от кого-то другого.

* * *

Он не помнил, как добрался до подземелий.

Ноги сами несли — прочь, подальше от того коридора, от того, как она смотрела, от имени, которое теперь жгло его изнутри.

В гостиной было пусто. Камин почти погас — только угли тлели, красноватые, умирающие. Он подошёл к своему креслу, рухнул в него и уставился на огонь. Точнее на то, что от него осталось.

Света в гостиной не было. Он сидел, не шевелясь. Дыхание сбилось. Он пытался вздохнуть, но что-то мешало. Где-то в груди наростал большой, тяжёлой ком.

Рука обхватила горло. Дышать было нечем. Он упал на колени, согнулся.

В камине тлели угли. Он смотрел на них, и не видел. Перед глазами стояло другое — её лицо в тот момент, когда она сказала его имя.

Драко.

Оно всё ещё звучало где-то внутри. Не уходило.

Зачем?

Мысли отдавались друг от друга эхом. Ответа не было. Только треск где-то в камине, только тишина.

Он вспомнил её глаза. В них не было страха. Не было презрения. Только то, от чего у него самого сейчас разрывалось сердце.

Она не отвернулась.

А я…

Мысль оборвалась. Он не мог думать об этом. Если начнёт — то не выдержит.

В груди было пусто. Нет, не пусто — там что-то жгло. Медленно, невыносимо.

Он постарался вздохнуть. Ещё раз. И ещё. Получалось плохо. Перед глазами стояла какая-то пелена.

Я сделал правильно. Она будет свободна.

Он повторял это про себя, но слова не держались. Он сжал кулаки. Потом разжал. Руки дрожали.

Где-то в замке пробили часы. Одиннадцать? Полночь? Он не знал. Время перестало существовать.

Сбоку что-то щелкнуло. Он повернул голову. Угли почти догорели.

Вокруг было тихо. Гостиная, в которой он провёл столько вечеров, теперь казалась чужой. Холодной. Пустой. Он чувствовал то же самое.

Он закрыл глаза. В темноте снова возникло её лицо. Её голос, назвавший его по имени.

Прости...

Прости меня.

Он знал, что она не услышит. И что это уже не важно.

Угли погасли совсем. Остался только пепел.

Он сидел в темноте, не двигаясь. Тишина была такой плотной, что казалось — она никогда не кончится. Он не знал, дышит ли вообще. И не знал, наступит ли утро.