Розовая заря (гет)

По словам нянюшки Талтал обещал вернуться к ужину. Видя эту радостную суету к приходу «её мальчика», я предложила ей свою помощь. Взяв меня за руку, она увидела на ней заживающий мозоль и ранки от вырванных заусенцев.

— А чего я с тобой делать буду? — в голосе Эрдэнэ явно слышался смех. — Ты, наверное, и печку-то растопить не сможешь.

Моё самолюбие было откровенно уязвлено — знала бы она, что мне уже довелось тут впахивать, как Папа Карло!

— Печку — умею! — заверила я старушку. — И посуду почистить, и полы помыть, и мясо разделать… Всё умею!

«Учителя были хоро-о-ошие», — мрачно завершила я в своих мыслях.

Эрдэнэ медленно и одобрительно покивала.

— Ну ладно, умница, умывайся, и пойдём тебе для начала одёжу выбирать. У меня что-то осталось с девичества, а что-то от Талталовой матери… Упокой, Будда, душу моей красавицы…

Уже в своей комнате Эрдэнэ подошла к одному из огромных пестрых сундуков и расписных шкафчиков, распахнув их, принялась искать мне что-то подходящее.

Как художник, я не могла не оценить красоту убранства и затейливость монгольских орнаментов. Вся мебель, в том числе и кровать, заправленная покрывалом из меха соболя, была ярко красного цвета и покрыта оранжевыми, розовыми, зелёными завитками, обведёнными белым контуром и искусно переплетёнными в цветочный орнамент. Полученную композицию на каждой дверце оформляли голубые рамки. На полу также лежал узорчатый ковёр, а на стене — очевидно, в молельном углу, потому что там была ещё статуя на подставке и свечи — висело такое же цветастое изображение Будды, и ещё какие-то национальные обереги. На тумбах стояли китайские фарфоровые вазочки, но без цветов, так как зима. Сюжеты украшающих посуду китайских пейзажей были исполнены в технике, похожей на русскую гжель, по крайней мере, ультрамариновым синим цветом.

Интересная интерпретация нашего красного угла, а ещё смесь китайских обычаев со степными.

«Бабушки везде одинаковые», — отметила я, вспоминая бабулин деревенский домик. О цыганях бродит всегда много разных неприятных стереотипов, но чего у них не отнять — так это набожность. И хотя сама я не особо религиозна, но благодаря Ляле могу похвастаться тем, что помню «Отче наш» и «Агни Парфене» наизусть.

Одним словом, мне тут начинало нравиться всё больше.

Пока я стояла, разинув рот, нянюшка достала ворох ярких тканей, и развернула на постели эти скромные — совсем без узорчатой вышивки, — но симпатичные кафтаны да халаты.

— Иди сюда, — подозвала она меня, и мы начали выбирать.

Уже одевши меня в нижнюю белую рубаху, льняные шаровары и когда-то бывший красным, но местами вытертый до оранжевого, халат с бордовой каймой, она достала из своей шкатулки тёмное серебряное ожерелье с рядом подвесок в виде монет.

— Это когда-то было моим приданным. Дарю его тебе.

— Что Вы! — я тут же замахала руками. — Совершенно не стоит!

— Бери. Мне всё равно уж не носить, — настойчиво сказала Эрдэнэ. — Али не нравится?

— Нравится, — ответила я. От такой доброты почти незнакомой старушки хотелось расплакаться. — Но оно же Ваше, а я… чужая.

— С меня не убудет. Это тебе, молодой, наряжаться да глаз мужчины своего радовать. Да и не чужая ты мне теперь. Я всё думала, что пролежит оно у меня до смерти, никому ненужное, а оно воно как обернулось.

— Спасибо…

— Ну, полно друг перед другом расшаркиваться. Ты ведь помочь обещала? Как батан готовить знаешь?

Я кивнула. Обыкновенный суп, только из баранины, ещё немного муки и молока для сытности. Редкое блюдо, бывшее не сильно… специфическим, которое я пробовала из монгольских. Картошки в этих краях, к сожалению, не водится… Кстати, а кто завёз картофель в Китай?.. В любом случае, даже Пётр Первый ещё не родился, чтобы он мог приобрести такую популярность…

— Славно, — сказала она. — Тогда начинай, там на столе стоит котёл с мясом. Оно уже отмокло, надо слить воду. А я тогда займусь лепёшками.

Налив чистой и подвесив котёл над огнём, я приступила к овощам и специям. Нянюшка же формировала лепёшки и начиняла их кусочками сыра, зеленью и чесноком. Я делала пару раз такие, но только начинка была мясной. Они были похожи чем-то на чебуреки, но только их делают в форме круглой лепёшки. Здесь это блюдо называют «хушур».

На вопрос, почему именно сырные, Эрдэнэ ответила, что они Талталу нравятся больше всего. Маленькая подробность о его пристрастиях в еде казалась мне неплохим началом. Мне хотелось знать о нём больше, не только видеть его поступки, но и какие мысли и переживания бродят в этой умной рыжей голове, хотелось разделить их с ним, быть ближе… Я подозревала, что вряд ли он станет говорить со мной об этом, особенно, сейчас, когда мы на волоске, скорее всего опять наедет на меня или высмеет и закроется в своём «панцире». Поэтому пользовалась случаем и спрашивала нянюшку.

Так я узнала, что Талтал по национальности был не монголом, а меркитом. Для меня это не говорило особо о многом. Я знала только то, что когда-то давно меркитское племя было разбито Чингисханом. Проводя параллели, я решила для себя, что разница между этим народом и монголами примерно такая же, как между русскими и украинцами. Его имя так же, как и моё, было адаптировано на китайско-корейский манер. На самом деле его звали Тогто. Китайский вариант же прижился больше, поэтому даже в семье все называли его именно Талталом. Получил он также классическое китайское образование и был одним из тех, кто сдал государственный экзамен на самые высокие баллы. От этого факта почему-то стало приятно, как будто это моё личное достижение. А ещё так же, как и я, Талтал был сиротой. Только я потеряла родителей в сознательных возрастах и в разное время, а Талтал своих наверняка даже не помнит. Мне стало жаль, что в этом мире ещё не изобрели фотоаппарат, и он никогда не сможет увидеть, хотя бы как те выглядели. Его мать, беременная вторым ребёнком, заживо сгорела в собственном доме, а отец, Маджарту, — один из сподвижников отца нынешнего императора — погиб в бою и оставил своему брату на попечение чудом спасённого, такого же рыжеволосого, как и бедняжка Керме, малыша Тогто.

Несколько лет спустя Байан взял на воспитание ещё и девочку — двоюродную сестру Талтала. Собственной семьи он не имел, также пережив личную трагедию, жил бобылём и как мог заботился о детях своих умерших братьев. Получается, ближе друг друга у них не было никого.

Я снова задумалась о своей семье, которую оставила в двадцать первом веке, об умершей матери. В последние годы её жизни наши отношения были тяжёлыми. Бывали времена, когда, живя в одном доме, мы могли не разговаривать друг с другом больше недели, о чём я сейчас очень сильно жалею… С тётей я тоже не была особо близка, хоть я и проводила почти всё время в её доме, а потом и вовсе переехала к ней. Она здорово помогла мне в жизни после смерти своей сестры. Однако не сложилось эмоциональной открытости ни у меня с ней, ни у неё со мной, ни у неё с её сыном. Ответственная, практичная, даже несколько контролирующая, жёсткая и суховатая тётя Аня всё же по-своему любила меня и Рому. Мы не были идеальной семьёй, но всё же я была к ним достаточно привязана. Ведь кроме них ближе у меня тоже никого не было…

— А почему загорелся дом? — спросила я, снимая пену с бульона. Мой голос звучал чуть-чуть хрипло.

Эрдэнэ нахмурилась.

— Нехорошая то была история, тёмная. Тебе токмо Талтал расскажет, коли захочет. А что же ты? Откуда такая взялась? Как с Талталом вас судьба свела?

— Я?.. — я почувствовала, что откровенно растерялась. Эрдэнэ отнеслась ко мне по-доброму, приютила. Это неправильно, но не хотелось развеивать то хорошее впечатление, которое я успела произвести, своим рассказом о том, как я нашла приключений на свою голову и чуть не стала проституткой, а потом и вовсе наложницей другого.

«В конце концов я же ею не стала. Так что пусть мне простится эта маленькая ложь… Нет, не ложь… Допустим, мы просто умолчим, но лжи как таковой не будет… Я обязательно расскажу… потом… когда придёт Талтал. Наверное, при нём у меня получится лучше…»

На время договорившись со своей совестью, я принялась выкручиваться на ходу, и в этот раз вышло немногословно, но более складно и почти честно:

— С Севера я, русская. Меня отправили в качестве дани. Потом я встретила Талтала, он спас меня от… плохих людей. А потом… как-то само собой получилось.

Интересно, поняла всё же нянюшка или нет, что подразумевалось под «плохими людьми»? Наверное, да. Но она лишь посмотрела на меня внимательным взглядом и не стала продолжать эту неудобную тему.

— А отец у тебя кто?

Я задумалась: на самом деле работа моего отца была связана с выделкой шкур и меха, потом он работал на конезаводе у своего друга. Сельский рабочий и городская пианистка — интересный, однако, тандем.

— Мой отец был пастухом, — ответила я, чтобы не заморачиваться с объяснением.

— Умер?

— Да, когда мне было четыре.

— А мама?

— Тоже. Из родных остались только тётя и двоюродный брат.

Пока мы разговаривали, суп был уже сварен, а лепёшки испечены.

* * *

— Что это? — первый вопрос, который возник у Талтала, вернувшегося домой к нянюшке после долгой беседы с Байаном.

Встречать его никто не стал, зато где-то из комнат раздался женский хохот.

«На кухне, что ли?» — Талтал озадаченно нахмурился: что там может быть такого весёлого? Одним словом, женщины… И пошёл проверять.

Талтал прошёл небольшой коридор и спустился по порожкам и увидел, что не ошибся в собственном предположении. В небольшой кухне было жарко, пахло совсем недавно приготовленной едой.

«То, что нужно», — подумал Талтал. Дурное настроение следовало излечить сытной порцией ужина.

В приоткрытую дверь увидел генерал следующую картину и замер на пороге. Нянюшка протирала деревянный стол, вскрытый тёмно-коричневым лаком.

— …Достань ещё синие пиалы… Я, правда, не помню, в каком из этих шкафчиков.

— Пиалы, пиалы, пиа-алы… — Ючжин, присвистнула, словно подзывая их.

«Что это?» — повторил Талтал уже мысленно.

Повёрнутая к нему спиной, девушка открывала и закрывала дверцы, пониженным голосом она начала напевать какой-то нелепый мотив собственного сочинения, озвучивая каждое своё действие:

— О, Боже мо-о-ой! Куда пиалы де-е-елись? Я бы за ни-их полжизни отдала-а-а…

Эрдэнэ, засмеявшись и повернув голову, увидела Талтала, который не без интереса, наблюдал за разворачивающимся действом. Ючжин же, казалось, не было никакого дела до происходящего, поэтому его присутствие девушка не заметила.

Генерал заметил, что Ючжин была одета уже по-другому: мужские безразмерные штаны и рубаха из грубого конопляного плетения сменились старомодным красным дэгэлом(1), из-под которого выглядывали белые шаровары, две туго заплетённые тёмные косы раскачивались, как маятники от движений девушки.

«Не то что вызывающие наряды, в которых видно ключицы и плечи», — довольно отметил Талтал.

— О! Нашла!

— Славно, было бы жаль отдавать полжизни из-за каких-то чашек, — усмехнулся Талтал.

От неожиданности Ючжин чуть не выронила эти пиалы. Обернувшись, она подняла на него взгляд зелёных глаз, в котором было отчётливо заметно смущение.

— Давно там стоишь?

— Достаточно, чтобы оценить твой… кхм… своеобразный фольклор, — ответил мужчина, довольный возможностью лишний раз подтрунить над этой девчонкой.

Глядя на них обоих, нянюшка ухмыльнулась:

— Так, дети, хватит болтовни, садитесь ужинать.

Женщины принялись расставлять кушанья. К наваристому супу были испечены лепешки.

Талтал с деланно равнодушным выражением принялся за угощения. Нежная выпечка как всегда пришлась ему по вкусу.

— Угодила, нянюшка, как раз хотелось чего-то горячего. Благодарю, — сказал Талтал, отхлёбывая суп. Тот тоже был достаточно хорош, но мясо было слегка переварено.

Ючжин ела молча, аккуратно и медленно отламывая от лепёшки небольшие кусочки.

— Не меня благодари. Суп-то твоя молодая приготовила.

Талтал смерил девушку взглядом.

— Из тебя бы вышла годная кухарка, — насмешливо произнёс он. Кулинарные таланты Ючжин были приятным открытием. — Можешь гордиться по праву, что хотя бы руки растут из нужного места.

— Правда? — ответила Ючжин в тон. — Может тогда обсудим моё ежемесячное жалование?

Нянюшка издала смешок, оценив шутки обоих, и начала разливать чай по пиалам.

Ючжин отхлебнула чуть-чуть и, зажмурившись, поставила чашку назад. Искоса поглядывая на девушку, Талтал заметил, что она так больше и не прикоснулась к напитку.

— Не нравится? — спросил мужчина с усмешкой и ощутил, как под столом его пихнули ногой.

— Просто… непривычно, — ответила Ючжин, одарив его недовольным взглядом. — У меня на родине не пьют чай с солью.

Нянюшка ободряюще улыбнулась.

— Ничего, дочка, со временем привыкнешь.

«Кажется, она с норовом», — подумала Эрдэнэ, делая выводы о подопечной. Эти дети — что половина цзиня, что восемь лянов(2).

После трапезы женщины убрали посуду со стола, собираясь почистить её уже завтра. Время было уже позднее, все трое разошлись по комнатам.

Уже лёжа в постели, Талтал повернулся в сторону Ючжин и неожиданно наткнулся на совершенно бодрый взгляд зелёных глаз, в которых утонули золотистые искорки от огонька ночного светильника. Совершенно так же, как и солнце на закате прячется за горизонтом бескрайней летней степи. Прежде мужчина не замечал, что они умеют так мерцать, и никогда ещё не придавал им поэтических сравнений. И сейчас он вновь гадал то ли о причинах, как его угораздило так увязнуть, то ли о мыслях, которые бродят в этот миг в её голове. Последнее вызвало куда большие опасения, так как любая деятельность этой девушки заканчивалась малоприятными последствиями.

— Поздно уже… — Талтал прочистил охрипшее горло. — Почему ты не спишь?

— Я не могу уснуть. Жду, когда ты уснёшь.

— Боишься, что я тебе что-нибудь сделаю?

— Утром ты меня убеждал, что мне нечего опасаться, — Ючжин насмешливо подняла бровь, словно передразнивая его привычку. — Раз ты так сказал, значит, мне стоит тебе поверить.

Она, подперев подбородок ладонью, внимательно изучала его лицо, снова бросила взгляд на синяк от удара Байана. В отличие от подслеповатой Эрдэнэ Ючжин его заметила сразу, но ничего не сказала. Не задавала Талталу предсказуемо раздражающих женских вопросов: куда и зачем он ходил, что делал. Хотя они отчётливо были заметны на её лице. И вообще за вечер Ючжин не говорила особо много, хотя обычно у неё язык хуже помела, что было непривычно и странно. В чём была причина такой деликатности и покладистости? Уж явно не в благодарности за освобождение и подаренные туфли.

Они оба какое-то время молчали.

— Давай поговорим, что ли? — вздохнула Ючжин и наморщила лоб. — Книги? Искусство? Женщины? Я не знаю, о чём здешние мужчины разговаривают… Лошади эти ваши породистые?.. Что?

— Лошади… — Талтал издал смешок, услышав поток легкомысленных размышлений. Он был готов пресечь обсуждение серьёзных вопросов, но не это…

— Смеёшься? Хорошо, тогда расскажи, что тебе не нравится.

Опыт показал, что эта девица и сама не настолько проста и открыта, насколько это изображает. Факт, что она является пришелицей из будущего, Талтал в этот раз принял за сносный ответ, в отличие от сказки о Хуа То(3), к которой она примазалась вместе с Ю Ынсу. Это отвечало на некоторые вопросы. К примеру, необычность инструментов лекарки, её умелые, прогрессивные навыки врачевания. Здешняя женщина, да ещё и простолюдинка из Корё, вряд ли могла постичь такие науки.

У обеих пришелиц была похожая манера речи использовать неведомые прежде слова.

Наглая славянка, не выделявшаяся особыми достоинствами, но чисто говорившая на корёсском и ханьском языках. Эти языки не были родными для Талтала, но были освоены им с особым тщанием вместе с другими науками. Однако даже такой учёный муж порой ненадолго задумывался об уместном употреблении в речи того или иного слова или даже тона(4), чтобы это не обрело иной смысл. Язык ханьцев достаточно образен и полон идиом, а также своеобразных художественных подоплёк. Откуда их знает чужеземка, поющая без запинки песнь маститого поэта, и где она была так хорошо обучена? Для чего? Почему кроме него никто никогда не задаётся этими вопросами, словно это само собой разумеющееся? Полученные ответы и трактаты о Хуа То были занятными, но не исчерпывающими, а лишь порождающими новые вопросы. Настороженные наблюдения за девушкой с самого момента её появления в его жизни были попытками понять, где граничит глупость с хитростью и скрытностью. Где же тогда мотивы, кроме собственных? Думая об этом, Талтал сделал допущение, что Ючжин, втянутая в гущу событий, и сама не особо понимала природу происходящего феномена. Как она сказала, возможно, Хуа То и сам был из будущего, но Ынсу так и не разгадала оставленные им загадки. Поэтому Талтал был вынужден принять это сомнительное объяснение, основанное лишь на догадках и недомолвках.

Разобраться с этим предстояло гораздо позже. Но первый шаг на пути к разгадке можно было сделать уже сейчас, раз уж представилась возможность. Заодно — повод осадить самоуверенную девушку:

— Нелепые вопросы, — ответил он, следя за её реакцией. Ради интереса военный советник перешёл на своё родное меркитское наречие, которое ей попросту негде было выучить.

Обидную фразу Ючжин явно поняла, чем подтвердила теорию — отчего-то она понимает все языки, на которых могут говорить люди, — и вызвала удивление Талтала:

«Как это?»

Она не спросила, с чего вдруг он решил перейти на другой язык, не стала злорадно хвастаться своими знаниями или хитрить, что не поняла смысл сказанного.

— Ясно, — лишь сварливо отозвалась Ючжин на том же самом наречии как ни в чём не бывало и, насупившись, повернулась на другой бок. Немного погодя, она перевернулась уже на спину, раздражённо поправляя перекрутившийся красный дэгэл, и зло выдохнула.

— Гляжу, ты и впрямь выспалась, — так же по-меркитски ответил Талтал, не подавая виду, что эта ситуация и её поведение были для него странными. Как далеко это зайдёт?

— Сам виноват. Ушёл, а я проснулась уже почти вечером.

Талтал был вновь озадачен: где тогда тут скрывается обман?

«Неужели она и впрямь не соображает, что говорит сейчас? Ну, нахваталась пару фраз, теперь придуривается… — слишком скептический для четырнадцатого века ум Талтала отчаянно пытался найти объяснение этому. — Не может быть такого…»

Их меркитский диалог же вполне продолжался в подтверждение обратного:

— Думал, ты любишь поспать.

— Да, но не внезапно завалившись в чужой дом…

Девушка замолчала, явно вспомнив своё неловкое появление и последующее пребывание в лагере на границе с тюрками. Они подумали об этом одновременно.

— Какая тактичность. Давно проснулась?

Ючжин закусила губу, но вновь проигнорировала колкое замечание.

— Кстати, вот тебе бы не помешало поспать, — сказала она. — У тебя такие глаза красные, ты вообще отдыхаешь как все нормальные люди?

— Праздное времяпровождение и забавы пусть останутся для кого-то другого, — сказал Талтал с намёком. — А у меня дел полно всегда и хлопот, которые мне прибавляют некоторые.

— Никто не говорит о праздности. Я имела в виду полноценный отдых для истощённого разума. Я, например, никогда не видела, как ты спишь.

— Потому что ты спишь всё время. Как кошка.

«Скорее как сова, — постоянное сравнение с представителями птичьего племени окончательно закрепилось именно на таком же странном создании, проявлявшим особую резвость именно по ночам. — Ни дать ни взять — сова».

— Неправда. Это ты ложишься поздно. За месяц в одном помещении хоть раз бы задал при мне Храповицкого.

— В последнее время проблемы со сном у меня появились благодаря тебе. Может, мне тогда избавиться от источника беспокойств? — протянул Талтал и прищурился.

— Или снять свою заколку, — девушка вновь повернулась в его сторону и бесцеремонно звякнула по металлу пальцами. — Голова начинает болеть даже когда обычную резинку слишком сильно затянешь. А твоё добро даже на вид выглядит тяжёлым и неудобным. Как ты ходишь в ней постоянно? Как она у тебя расстёгивается хоть?

Чувствуя, как ногтем Ючжин чуть поддела шпильку, закрепляющую причёску, Талтал перехватил её руку и жёстко приказал:

— Ложись спать, — он раздражённо нахмурился. Типичные уловки в виде обманчивой приветливости и это нарушение личных границ вновь создавали неприятное ощущение, что его в чём-то дурят. Что она придумала в очередной раз, пока его не было?

Минувшее раннее утро до того, как они заснули, было определённо поприятнее. Талтал уже и впрямь жалел, что не разбудил несносную девчонку, когда уходил.

Ючжин лишь повела плечом, сдерживая своё негодование и не давая ночному спору превратиться в бессмысленную полемику, и сухо ответила:

— Как знаешь.

Медленно оглядывая вновь отвернувшуюся женскую фигуру, Талтал размышлял, сколько ещё терпения было у притворщицы в запасе, чтобы не устроить очередной скандал. Напряжённое от злости тело между тем расслабилось, он услышал, как Ючжин засопела.

* * *

— Талтал сказал, когда вернётся?

— Нет, нянюшка…

— Ушёл ни свет, ни заря, — задумчиво протянула Эрдэнэ. — Вы повздорили?

Я понуро смотрела в тарелку с вчерашним супом. Моя ночная беседа с Талталом не пошла ни по одному предполагаемому развитию событий, которые я себе вообразила. Попытка хоть немного разрядить гнетущую обстановку и наладить отношения обернулась оглушительным провалом, так я ещё и окончательно сбила режим сна. И сейчас он попросту сбежал, снова оставив меня наедине со своими размышлениями. Как и всегда, когда я пытаюсь наладить с ним контакт.

— Почему он такой? — очевидно, я сказала это вслух.

— Ну-у-у, девочка, — сказала она со снисхождением, — семейная жизнь не начинается легко. Может, хоть ты расскажешь, что там у вас происходит, авось, чем подсоблю?

Что у нас происходит — это слишком сложно для местных, да и попросту не хотелось вываливать эту грязную историю на всеобщее обозрение. Судя по тому, что Талтал не рассказал об этом своей няне, он считал точно так же, как я. Но всё же я нуждалась в мудром совете. Раньше мне его всегда давала Ынсу. Лучезарная старшая подруга как никто другой понимала и поддерживала меня здесь. После освобождения она отправилась на поиски своего генерала, и я не могла ответить, где находилась на тот момент…

— Ничего, всё хорошо, — коротко ответила я.

— Не серчай на него сильно, — понимающе сказала Эрдэнэ. — У моего мальчика доброе сердце, но трудный характер.

«Только мне от этого легче не становится».

— Он уже вырос и ничем не делится со своею старухою, но я знаю, что нынче у него настали тяжёлые времена, не отрицай.

Я промолчала.

— Мужчине всегда нужна женская поддержка, — сказала нянюшка со значением.

— Спасибо, уже поддержала! — совершенно неожиданно для себя выпалила я, резко вскочив, вылила остатки супа в помойное ведро. С нервами моими определённо было не в порядке. — Простите за резкий тон. Просто мне лишний раз ткнули в то, что я лезу не в своё дело, и никому это вовсе не надо. Думаете, приятно смотреть, как он не только меня, но ещё и сам себя изводит?

Нянюшка же напротив была весела.

— Плохо, значит, старалась, — просто ответила она. — Мужчина никогда запросто ничего не расскажет: не наше, бабье, это дело. Тут надо с умом, исподволь. Будь с Талталом поласковее, приголубь его, когда останетесь вдвоём…

Я посмотрела на неё, понимая, что этот вариант вряд ли мне подходит.

— Я и так с ним веду себя достаточно мирно… когда он ко мне не цепляется и не подкалывает, — я умолчала, что такие моменты были достаточно редки. — Что за человек? Он даже с чаем умудрился меня Вам заложить!

Мои жалобы насмешили нянюшку.

— Разве он не заботится о тебе и не защищает от бед?

— Это не так, — стыдливо ответила я на намёк о мелочности моих обид.

Для здешних женщин, возможно, это было высшим проявлением мужских чувств. Конечно, не стоило требовать от него невозможного. Да мне и не надо было особой романтики. Но всё же меня уязвило такое откровенное пренебрежение.

— Ну так и прояви к нему больше терпения. Не огрызайся понапрасну.

Я всё равно не была согласна. Ещё и она призывала молчать в тряпочку, когда меня откровенно провоцируют. Но при этом я также понимала, что, возможно, несколько поторопила события с доверительным уровнем отношений. Возможно, ему и правда пока тяжело было перестроиться. Тем более, когда он решал одновременно столько проблем не только за меня, но и за других. Это достаточно нелёгкая ноша.

Смирив собственную гордость, я решила, что не буду переносить конфликт из ночи в день. Прошлым утром мы же всё-таки сумели поладить, даже поцеловались. Почему бы и сейчас не играть на той же самой ноте? Проблема в том, что подобная инициатива должна исходить не только от меня…

Итак, распорядок дня эмигрантки-нелегала в Юань.

Мы уже поели. Пока было раннее утро, я почистила посуду; снова замёрзли руки и саднили царапины, полученные от песка. Эрдэнэ тем временем покормила скотину, затем она принялась учить меня доить корову… Не самый приятный опыт, скажу я вам.

Этот день в её доме был банно-генеральным. Обычно я любила такие моменты. Всё таки поваляться в ванной в древнем мире удавалось не каждый день, и чтобы соблюдать гигиену, я мылась, набирая воду ковшиком из тазика. Но только я ни разу не готовила ещё в своей жизни эту самую «баню», и уж точно в публичном доме она никогда у меня не пересекалась со стиркой, это были абсолютно параллельные мероприятия куртизанок и служанок.

— С растопкой подсобишь?

Я удивилась:

— Зачем топить так рано, если мы будем купаться уже вечером?

Нянюшка добродушно усмехнулась.

— И правда ты несмышлёная. Банька-то долго греться будет. Пока управимся со стиркой да уборкой, тогда уж и протопится. Идём, — сказала она, взяв меня за руку. — Для начала дрова из сарая принесть надо.

Сходили за дровами, натаскали из колодца воды для стирки и купания. Я с непривычки сбилась со счёта, параллельно заключая для себя, что несмотря на возраст, пожилая няня Талтала держится бодрячком. Мы были примерно одного с ней роста и комплекции. Однако я чувствовала, как уже отваливались мои ноги и руки, хотя ещё час обеденный не пробил. Неужто древние люди были настолько крепче и выносливее нас или же они попросту привыкли к тяжёлому труду?

Бельё разделили по-честному, кто сколько насвинячил. Мне надо было постирать наше постельное и кухонные полотенца. Эрдэнэ стирала своё постельное и свою одежду.

Слава богу, занавески не тронули.

Я думала, что Талтал заявится домой к нам опять, когда стемнеет, но он приехал раньше и почему-то пришёл на кухню, где я, сидя на корточках, выметала золу из печи. Почему-то эта чумазая работа преследовала меня.

Я увидела его чёрные поножи и подняла голову.

«Почему он переоделся в доспехи? Опять случилось что-то серьёзное?»

Вместо этого я спросила:

— Есть будешь?

Он присел на цветной матрас, с насмешливым интересом смотря на меня.

«Чего это он такой довольный?»

Очевидно, Талтал вновь замыслил против меня какую-то пакость.

«Правильно, вытрепал нервы и рад».

— Уже обедал.

— Понятно, — я вернулась к своему прерванному занятию.

Талтал налил себе молока из кувшина.

— Вот тут ещё не выметено, — указал он пальцем.

Я замела золу в совок.

— Ещё тут, — сказал он, пряча улыбку за пиалой с молоком, — и тут…

Поняв, что он откровенно надо мной издевается, я рассвирепела. Швырнула совок и, взяв метлу вместо щётки, замела с особым усердием. Пыль и зола серым клубом поднялись в воздух и полетели в его сторону.

Талтал закашлялся, я бросила веник и выбежала на улицу, присев на порожки.

Моё плечо сжала крепкая ладонь.

— Чего тебе тут надо? — рявкнула я и дёрнулась. — Уйди!

— Ну вот, это уже ближе к истине, — сказал Талтал, усаживаясь рядом. — Сейчас уж точно не до твоего кривляния в роли кроткой и прилежной жены. Что ты вообще пыталась изобразить?

— Кривляния? — я понизила голос. — Ты забрал меня из борделя. Твоя свадьба не состоялась. Я-то думала, инцидент исчерпан.

— Исчерпан? Твои постоянные скандалы столько проблем принесли, что ума пока не могу дать, как их расхлёбывать.

Я повернулась к нему, подняла указательный палец и погрозила им.

— Святоша, ты же всегда сам нарываешься! Этого бы не было, если бы и ты вёл себя нормально.

— Ты лицо своё ночью видела? Аж перекосило всю. Мне одолжение через силу делать не надо.

— Да потому что к тебе на козе кривой никогда не подъедешь, даже когда я с тобой спокойно разговариваю. Не замечаешь, какие обидные вещи ты говоришь. Постоянно насмехаешься надо мной, только и слышу всё время придирки.

— А что, тебя по головке гладить? Твои выходки тоже мало кто потерпит, — заметил Талтал. — Что ты устроила неделю назад? Чуть не умерла, да ещё и вышла к гостям в таком позорном виде! Как можно быть таким безответственным человеком? Горе ты одно. Ума нет, характер дурной. Хамишь постоянно да проблемы мне чинишь. Капризная, скандальная и легкомысленная. Любой другой не возился бы столько, а уже бы высек давно и был бы прав.

— Ну и зачем ты тогда это делаешь, раз тебя это так напрягает?

На мой злой вопрос Талтал усмехнулся.

— Кроме меня больше некому.

— Ты, похоже, привык опекать всех. Меня, дядю, — при упоминании о Байане Талтал вновь сделался мрачным и непроницаемым. Я поняла, что из всех вариантов, куда пойти, он выбрал родной дом. Судя по синяку, крепко поругался с дядей, но я не знала масштабов катастрофы их конфликта. — Почему же не даёшь возможности другим позаботиться о тебе?

Он посмотрел на меня, заметив, что я сижу на каменных порожках, пощупал их и выдохнул, покачав головой.

— Так чресла свои застудишь. Иди в дом.

Примечания:

(1) Дэгэл (монг. дэгэл, дээл, дэли) — традиционная одежда монгольских и тюркских народов Центральной Азии; обычно делается из хлопка, шёлка или парчи.

(2) Половина цзиня — восемь лян (кит. 半斤八两) — китайская пословица, которая означает, что два человека, предмета или явления абсолютно одинаковы. Аналог русских пословиц: «хрен редьки не слаще», «два сапога — пара», «одним миром мазаны».

(3) Хуа То — медик Древнего Китая. Согласно «Хоу Ханьшу», он жил в последние годы существования империи Хань и первым стал использовать анестезию. (Упоминался в «Вере» как Хва Та)

(4) Тон — отличительная черта фонетики китайского языка. В китайском языке 4 тона + легкий безударный тон. Тон нужен для того, чтобы различать значение одинаковых по звучанию слогов.