Это семейное (джен)

По очень небольшому количеству, к сожалению, логических причин, Ангела должна признать, что Моррисон не был неразумен, отказывая ей в возможности приблизиться к полю боя, не пройдя предварительно хотя бы базовую боевую подготовку.

Для начала, в «Overwatch» не используются гражданские врачи вблизи поля боя — этот факт она упустила из виду из-за отсутствия интереса к посещению таковых. Для обычного такого кандидата полагался бы курс офицерского руководства, но, учитывая её опыт руководства, Командир посчитал его излишним и потому решил, что пусть она лучше ознакомиться с армией в качестве солдата. Ради её собственной безопасности и безопасности других, как он выразился. Против этого последнего пункта Ангела не может возразить, как не может и публично признать, что на данный момент она бессмертна. По крайней мере, это вполне понятное беспокойство, в отличие от большинства других, с которыми ей пришлось столкнуться, чтобы зайти так далеко.

Теоретически, она могла бы получить помощь для своих исследований от других врачей «Overwatch», которые вводили бы её стабилизирующую сыворотку в поле, избавив от необходимости её присутствия. К несчастью, сначала ей нужно было бы найти такого врача, с которым можно было бы заключить договор об ответственности и которому можно было бы доверить не брать слишком свежее или слишком старое тело, нуждающееся в таком специфическом лечении.

Будь она кем-нибудь другим, возможно, это был бы предпочтительный вариант. В конце концов, любой риск для неё самой — это риск для всего проекта. К счастью, в мире существует очень мало угроз для её жизни, поэтому то, что в противном случае было бы безрассудным выбором, превратилось в вопрос целесообразности.

Её родители по понятным причинам расстроены, когда она сообщает им эту новость. По правде говоря, она и сама не в восторге от получения звания. Ангела представляет себе, что её реакция не сильно отличалась бы, если бы её гипотетический ребёнок, уже получив работу своей мечты, связался с военным ведомством ООН. Бригитта постоянно твердит, что когда-нибудь тоже вступит в армию, и Ангела определённо предпочла бы, чтобы её сестра никогда не видела даже отголосков поля боя, даже если она и ценит бесполезное в иных случаях одобрение девочки в этом её нынешнем начинании.

— Просто... почему? Объясни, ты никогда даже не упоминала о желании вступить в Ударный отряд.

— Мам, я не вступаю в Ударный отряд. Я буду работать за линией фронта вместе с остальным медицинским персоналом, ухаживая за ранеными.

— Это не то, что рассказывает мне твой отец, — женщина перекрещивает руки, поджав губы. — В идеальном мире, может быть, но ничто никогда не идёт по плану.

— Может быть, потому что там нет меня?

Встревоженный хмурый взгляд матери заставляет Ангелу отказаться от попытки улыбнуться.

— Ангела, это опасно. Ты не солдат. Люди умирают на таких миссиях. И врачи тоже.

— А я про что. Я могу спасти их.

— Нет, я совсем не об этом. Это опасно. А вдруг с тобой что-то случится? Что тогда? Ты сможешь помочь большему количеству людей, если будешь держаться подальше от боёв. Ты ведь уже столького добилась.

Столького, а по сути почти ничего. Прославленное устройство первой помощи, ставшее работой половиной всей её жизни, совсем не то, что она назвала бы ошеломляющим успехом.

— Я не такая хрупкая, как все остальные.

Военный лагерь, в общем, более страшен в её голове, чем на самом деле. Это не значит, что она когда-нибудь назовёт время, проведённое там, лёгким, это становится ясно в первый же день, когда сержант выделяет её с Богом данной миссией доказать, что она непригодна для армии. По правде говоря, она полностью согласна с этим, но ей трудно помочь мужчине примириться с её присутствием, поскольку он не даёт ей возможности даже высказаться.

Ангела кажется, что она ему не очень нравится, ведь ей поручают одно изнурительное задание за другим. Изнурительные для любого другого человека, конечно. Пробежать сто кругов вокруг лагеря с рюкзаком, набитым камнями, не слишком приятно, как и сделать сто отжиманий, а за ними ещё сто. Вполне возможно, что он так старается именно потому, что она постоянно срывает его попытки хоть как-то утомить её — что физически невозможно. Это, вероятно, сломило бы любого другого человека, и вдвойне человека её довольно невыразительного роста, но она отнюдь не кто-то другой. Её тело может быть подростковым, но от неё требуется не сила, а выносливость, которой у неё неограниченный запас. Первое отжимание не более утомительно, чем двухсотое, а сотый круг — не более, чем первый. Сложность переноски 60-килограммового снаряжения заключается не в недостатке сил, а в том, что приходится тратить усилия. Быстро, для человека её небольшого телосложения, если, опять же, она была бы кем-то другим.

Тренировки с оружием хуже всего, на самом деле. Не потому, что она должна делать что-то безосновательное, чего не должны делать другие, и не потому, что она плохо стреляет. Её прицел так же верен, как и её руки. Но она поклялась не навредить, и даже если клятва не распространяется на омников, она бы предпочла, чтобы ей никогда в жизни не пришлось стрелять.

По крайней мере, другие курсанты достаточно обходительны. Она выделяется среди них, как больной палец, точно так же, как и в школе, но, не беря в расчёт их сержанта, они её за это не шпыняют. Ей хочется думать, что это потому, что они порядочные люди — некоторые из них даже знают о ней. Один мужчина с гордостью демонстрирует шрам, оставленный одним из её неполноценных фабрикаторов, который остался у него на память после того, как его живот проткнула арматура во время террористической атаки, и благодарит её за её работу. Она сохраняет вежливую улыбку, даже когда внутренне сокрушается по поводу неприглядной раны. Её УПСМН не оставил бы такого изъяна.

На церемонии выпуска присутствуют её отец и мистер Райнхардт. Они вызывают немалый переполох, особенно рыцарь, когда начинают раздавать поздравления и подбадривать всех бывших курсанов. Судя по выражению лиц окружающих, если бы не её наниты, от его громового хлопка по спине у неё остался бы синяк.

— Ну так, — говорит её отец, его выражение лица граничит где-то между ступором и гордостью. — Оно оправдало твои надежды?

Хах.

— Честно? Я не думаю, что армия это моё, — отвечает она, чем вызывает весёлый смешок у мужчины.

— Да неужели?

Присоединение к вспомогательному персоналу Ударной отряда фактически уменьшает количество работы на руках Ангелы. В основном из-за того, что ради этого она уходит с должности главы команды хирургов. С этой потерей она быстро смиряется, поскольку никогда не замечала, сколько бумажной работы было связано с той работой, пока она вся не исчезла и её не забрал кто-то другой, когда сама Ангела может просто спасать жизни и работать над своими нанотехнологиями.

Это также ведёт к знакомству с некоторыми из наиболее... колоритных членов «Overwatch». На первом месте среди них стоит учёная лунная горилла. О, она всегда знала о его существовании, трудно не знать, время от времени мельком замечая его на базе, но они никогда не обменивалась даже словом, потому что никогда попросту не находилось причин для разговора. Сколько бы научного любопытства ни вызывал Уинстон, его область знаний лежит далеко за пределами её собственной. Жаль, особенно теперь, когда они были должным образом представлены друг другу. Он ярче большинства людей, которых она встречала в своей жизни, и по совместительству отличный собеседник, когда он увлекается темой настолько, что полностью забывает о своих недостаточных ораторских способностях и полность переходит чисто на научный лад. Если это результат усовершенствования мозга животного, Ангела очень хотела бы увидеть результат того же самого с человеком.

Очень жаль, что все исследования остались на луне. Пройдёт ещё несколько лет, прежде чем какая-либо страна на Земле почувствует себя достаточно сильной, чтобы претендовать на них и вновь завоевать — если не из-за оставшихся там обезьян. По оценке самого Уинстона, его собратьям просто не хватает потенциала, если не интеллектуального, то гражданского, чтобы сформировать стабильное общество, которое могло бы поддерживать их и любые военные действия в долгосрочной перспективе. Единственный, кто мог бы справиться с этой задачей, сам Уинстон, был вынужден покинуть лунную базу, чему она очень рада. Когда придёт время, обезьяны будут уничтожены без всяких фанфар. Им удалось захватить «Горизонт» только потому, что он был научным форпостом без реального военного присутствия. Если бы не Восстание машин и оставшиеся после него глубокие раны, до сих пор отнимающие почти все ресурсы мира, кто-нибудь уже отвоевал бы луну. Уинстон считает, что первым туда вернётся ООН. По мнению Ангелы, это просто чаяния существа, всё ещё сохраняющего надежду для своего народа. Она сама делает ставку на Индию, со всеми её грандиозными устремлениями. Они уже давно поговаривают о том, как бы вычистить там всё и начать с чистого листа.

Остаётся надеяться, это произойдёт скорее раньше, чем позже. Это лишь вопрос времени, когда такая аркология, как «Горизонт», потерпит катастрофический крах, оставшись в милости громил, живущих там сейчас. Если ничего такого не случиться, а луну так и не отвоюют, она всегда может взять дело в свои руки. В зависимости от того, поняли ли обезьяны, как управлять сельхоз биомами, или нет — оценку, которую Уинстон не решается выдать — там может остаться либо несколько сотен обезьян, либо несколько тысяч. Двух дюжин или около того людей, усиленных до возможностей Шимады, должно быть более чем достаточно, чтобы очистить базу от этих вредителей.

Однако любые подобные события остаются уделом будущего и в значительной степени забыты после её первого развёртывания.

Террористическая группировка омников, Нуль-сектор, была занозой в боку человечества почти с самого конца войны, а в последнее время её активность возросла. Их действия до сих пор только усиливали недовольство омниками, что привело к таким событиям, как резкое против на британском референдуме о предоставлении им подобия прав. По её мнению, омники сейчас должны довольствоваться имеющимся. Это самый настоящее достижение гуманизма, редко встречающийся в истории, что их расе даже позволили довести своё существование до ненасильственного конца, а не уничтожили всех поголовно. Они не имеют права требовать ничего от тех, кто несёт знамя будущего.

Со временем омников в мире будет оставаться всё меньше и меньше. Борьба Нуль-сектора уже проиграна — они проиграли войну, когда за ними стояла вся мощь омнии, какие шансы у них теперь? Ответ, конечно же, никаких. Их борьба бессмысленна, и единственным долгосрочным эффектом является страдание, привнесённое в жизнь их жертв и их семей. Это, а также ускорение неизбежного конца хомо омнис.

Какая бессмысленная трата жизни. Биологической и иной.

Первая операция Ангелы начинается всего спустя несколько недель после смены карьерного пути, ещё до того, как она находит своего первого добровольца, вскоре после обеда, который она, как всегда, проводит в своей лаборатории. В Ломбардии, Италия, омники-террористы напали на крупный завод по производству боеприпасов. Судя по всему, ситуация продолжалась всю ночь, прежде чем их, наконец, вызвали, после взрыва, сравнявшего завод с землей, в результате которого погибли десятки солдат, посланных предотвратить этот самый исход. Местные силы были разбиты в пух и прах, и «Overwatch» был вызван выследить отряды омников за городом.

Шлейфы полуночного дыма становятся видны, как только их транспортные самолёты прорывают стену облаков, скопившихся на юге Альп. Как видит, наверняка, и бо́льшая часть страны. Машина Ангелы приземляется на окраине налёта, недалеко от вершины какого-то здания, которое итальянцы уже переоборудовали под полевой госпиталь, и достаточно близко, чтобы слышать пули и взрывы вдалеке.

Внутри ситуация получше. Менее шумно. Ей никогда раньше не приходилось работать в таких условиях, и она благодарна хотя бы за то, что стены создают дополнительный барьер. Выстрелы быстро исчезают на заднем плане, взрывы уже не так сильно.

Все они занимают свои посты в течение нескольких минут после приземления, и вскоре Ангела входит в привычный ритм, сшивая синее с синим. Уголком глаза она видит, как два её УПМН работают на пределе, через несколько коек, куда доставляют раненых, как только хирурги заканчивают чистить и перевязывать раны своих пациентов. Хоть технология и уступает нынешней её разработке, она всё равно чувствует искру гордости за неоспоримый вклад в процесс. Машины снимают основную долю работы, так что её задача в основном сводится к подготовке раненых к получению дозы, после чего их грузят на грузовики, а затем увозят в больницу в Милане. Большинство из них, Ангела точно знает, не нуждаются в дальнейшем лечении.

Ей так и не попадаются на глаза мёртвые, пока поток раненых не иссякает через несколько часов после наступления ночи. Ангела выходит из полевого госпиталя после двенадцатичасовой смены, чтобы размять ноги перед отъездом, и натыкается на ряды мешков с трупами, сложенных у стены здания. Некоторые ещё не упакованы. Некоторые выглядят в человеческом виде только благодаря тому, кто их так уложил. Точно. Конечно. Она знала, что есть жертвы ещё до того, как их отправили сюда, и всё равно её руки захватывает дрожь, пока она не усилием не унимает их. Наверное, думает Ангела, она просто привыкла к тому, что может спасти кого-угодно.

Если бы она была здесь, с ними, она могла бы их спасти. Во всяком случае, некоторых. Но такие мысли только точат разум; она никогда не сможет лично помочь каждому нуждающемуся. Планируется, конечно, сделать шприц с её нанитами частью стандартной аптечки во всём мире, но даже в этом случае сперва нужно обработать пациента, и наверняка будут ситуации, когда никто не сможет этого сделать. Не говоря уже о том, что её органические наниты могут сделать лишь очень немногое. С синтетическими дела обстоят лучше, но и тогда мало что можно сделать для ныне скончавшихся. Даже когда её последняя идея заработает в полную силу, существует предел того, скольких она сможет спасти. Чтобы обеспечить наилучшие шансы на выживание, всем и каждому требуется синтетический мозг.

Конечно, некоторые единичные случаи всё равно не будут подлежать восстановлению, но зато с такими шансами можно с уверенностью ожидать, что человек проживёт сотни, тысячи лет. А то и десятки тысяч. Трудно сказать без достаточной выборки, а для формирования такой выборки потребуются тысячи лет.

Однажды. В далёком, далёком будущем.

Ангела не назвала бы настроение на борту самолёта мрачным во время их обратного полёта. Она единственная, кто впервые участвует в развёртывании, а остальные, должно быть, уже научились справляться с реальностью по-своему. Тем не менее, полдня работы сказались на всех, кроме неё, и хирурги почти рухнули в свои кресла, где быстро заснули.

Спустя несколько минут полёта, от нечего делать, Ангела размышляет о том, чтобы последовать их примеру, когда голос Афины звучит прямо в её наушнике.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

Ей в самом деле нормально, но в то же время ответ кажется ей не совсем исчерпывающим, и она не может сказать, почему. Нет ощущения хорошо выполненной работы. И нет ощущения плохо выполненной работы. Нет удовлетворения. Нет не-удовлетворения. Ни-че-го. Всё это испарилось в тот момент, когда она вышла из госпиталя.

— Скажи, по-твоему, какая логика стоит за этим нападением? — в итоге спрашивает Ангела у Афины.

— Заявленной целью террористической организации Нуль-сектор остаётся освобождение народа омников и основание омнического государства.

— Я знаю, чего по их словам они хотят, — Ангела загибает пальцы друг к другу, ожидая щелчка. — Я спрашиваю, как всё это способствует этому. Ты знаешь, как это происходит. Вот сколько омников, как ты думаешь, будет уничтожено в результате репрессий?

— Судя по предыдущим инцидентам и их увеличению-...

— Я знаю. Извини. Риторический вопрос, — Ангела трёт глаза, пока за веками не образуются фиолетовые пятна. — Это просто не имеет смысла. Такими темпами у них просто закончатся омники, которых нужно освободить.

— Люди не любят терпеть лишения, когда в этом нет необходимости. Тактика террора не раз срабатывала на протяжении истории, а омникам грозит полное уничтожение через несколько десятилетий. В долгосрочной перспективе вполне разумно проверить человеческую решимость, закрыв глаза на потери.

— Или попробовать ненасильственный подход, — хмурится Ангела.

— Ты думаешь, это сработает?

При этой мысли её губы кривятся. Независимая нация омников. Поучительная история австралийского Аутбэка нависает над каждым, кто задумается о передаче земли омникамПосле Восстания машин Австралия дала омникам обширные земли района Аутбэк, однако взбунтовавшееся население подорвало реактор и весь Аутбэк теперь радиоактивная пустошь.. Насколько более отдалённее место можно найти на Земле, не считая Антарктиды, непригодной даже для обитания машин? Несколько претензий де-факто, пустых островов и тому подобного, последовавших за войной, были безжалостно пресечены. Если бы омники обосновались на Луне, дело закончилось бы атомным огнём в течение недели — это слишком идеальное место для процветания машин.

И тем не менее.

— Всё равно это-...

Резкий крен происходит без предупреждения, лампы и тревога вспыхивают только после того, как её внутренности шарахаются в сторону вместе с машиной, ввергая всех проснувшихся в состояние между сном и замешательством. Всё это ничуть не помогает. Взрыв сотрясает самолёт, выбрасывая Ангелу из кресла — вместе с креслом — среди криков паники. Она скорее чувствует, чем видит, дыру, пробитую в боковой стене самолёта, когда в результате стремительного вращения, в которое они попадают, её отбрасывает к краю самолета. Что-то рвётся, вырывая маленький кусочек с её бока на выходе.

Её становится интересно, с каждым поворотом своего падающего вращающегося тела, что приближается к земле, является ли тревога в голосе Афины её собственной, или это особенность её программы.

* * *

— Опять ты.

Ангела находит яд в этих словах совершенно неадекватной ситуации в тот краткий миг, когда она вспоминает, где в последний раз видела сидящего перед ней рогатого человека. Затем она выплёвывает в ответ:

— Кто бы говорил. Хренов подсосник Бога, застрявший за офисной работой до конца вечности.

Стол опасно скрипит, когда по нему ударяют огромные кулачища, а лицо их владельца искажается багровым от ярости.

— Следи за языком, человечишка! Как только я завладею твоей душой-...

— То что? — она обнажает все зубы в том, что можно было бы назвать улыбкой. Злой, жестокой улыбкой. Она не из тех, кто любит насмехаться над людьми, но мерзкое существо, оскорбляющее человеческий облик перед ней, не человек. Он болезнь, и заслуживает не меньше, чем полного излечения. — Не тебе решать. Ты даже не можешь держать меня здесь.

Глаза твари вспыхивают, кулаки скрипят, но он не сокращает расстояние между ними. Он не может. Она не принадлежит ему, чтобы делать с ней всё, что ему взбредёт в голову.

— Я древний. И терпеливый. Рано или поздно ты появишься здесь, чтобы остаться навсегда, и тогда ты пожалеешь обо всём.

Рано или поздно она поймет, как избежать такой участи. Дяде удалось это. И когда придёт время, этот паразит на теле человечества тоже будет уничтожен. Не избежав судьбы любой другой заразы. Единственное, что оно умеет делать, это ждать, пока не добьётся своего, как оно делало на протяжении веков, в то время как человечество всё дальше и дальше продвигается вперёд. В конце концов, они перегонят его.

— Ага, и сколько лет прошло до того, как я впервые появилась здесь? Тысячи? Десятки тысяч? Скажи, ты вообще можешь отсюда выйти, или ты застрял в этой коробке навсегда?

Хочет ли существо ответить или нет, Ангела не может сказать, так как мир внезапно поглощает свет. Её зрение сужается до щёлочки, а тело охватывает чувство, похожее на то, что она представляет себе, если бы её засасывало через трубу пылесоса.

* * *

​Ангела приходит в себя и тут же жалеет об этом.

Она резко вдыхает, заставляя себя прокашляться, и жмурится от яркого алого света, бьющего ей в глаза — единственного источника света вокруг. Попытка подняться на ноги сообщает ей о всех ещё не заживших ранах и общем жалком состоянии её тела, не способного даже на это. Приступ головокружения заставляет её перевернуться на спину, с закрытыми глаза и тяжело дыша, в звенящей тишине окружающего её пшеничного поля. Ощущения настолько непривычны, что она скорее растеряна, чем что-то ещё. Последний раз ей было так больно... наверное, когда она ещё жила с дядей. Во всяком случае, очень давно.

Без разницы. Она жива, и ей становится лучше с каждой секундой.

А что с остальными?

— Кто-нибудь? — кричит она, затем снова.

Она пытается прикоснуться к наушнику, но у неё не хватает руки, чтобы сделать это. Она смотрит на светящуюся алым светом впадину на месте плеча из-под ресниц, только сейчас сумев определить причину боли. С огромным усилием она вздымает голову вверх на полсекунды, которые потребовались ей, чтобы определить другой источник боли прямо под пупком, а затем с болезненным вскриком падает обратно.

Просто замечательно. Что, чёрт побери, произошло? Их сбили? Должно быть, да. Она выпала до того, как они рухнули на землю, но, как бы мало она ни разбиралась в авиации, она точно знает, что после такого вращение самолёт не спасти.

Где остальные? Она очень сомневается, что им удалось пережить крушение лучше её. Им нужна помощь.

Которую она не может оказать, не имея ног.

Ангела проверяет наличие наушника оставшейся рукой. Отсутствует, ожидаемо. Вместе с половиной волос на той же стороне. Логично, волосы — мёртвая материя, её наниты не восстанавливают их, как любую другую живую ткань. Что бы ни случилось с её черепом, маленький несчастный случай, который она пережила с мистером Шимадой, был бы посрамлён. Это тоже совершенно неважно. На данный момент. Сейчас она в порядке, или, по крайней мере, лучше, чем кто-либо мог после такого падения. Ей просто нужно найти свои недостающие конечности и...

Шорох рядом с ней заставил Ангелу замереть. Спасатели? Нет. Спасатели звали бы выживших. Омники? Нет, омники и близко не такие тихие со всеми своими поршнями и сервоприводами. Любопытное животное? Возможно. Маловероятно. На десятки километров нет ни одного леса. Простой прохожий кажется наиболее вероятным.

Всё её предположения оказываются неверными, когда незваный гость выходит из-за стены пшеницы и оказывается её собственной нижней половиной.

Это, ну... что ж. Она может представить несколько способов достижения этого, конечно. Наиболее вероятным является беспроводная сеть, которую представляет её кровь и которая взяла под контроль её отделённые части и переместила их к остальным, или к голове. Скорее всего, к голове. Она точно не управляет сейчас нижней частью тела самостоятельно. Неважно. Сейчас это всё не имеет значения. Её ноги здесь, и она уже давно знает, что отрезанные части тела можно соединить, если их собрать вместе. Ей нужно найти остальные части.

Сейчас ей не так больно, как в прошлый раз, однако это всё равно не сравниться с трудностью маневрирования лишь одной рукой. Помогает то, что её ноги достаточно хорошо прилегают к туловищу, когда удачно падают, предположительно именно с этой целью. Ангела заталкивает все вывалившиеся части себя обратно, собирая при этом неизвестно сколько обломков — ничего страшного, дядины наниты позаботятся о лишней материи — и прижимает себя обратно к нижней половине тела.

В её пояснице что-то щёлкает, словно там магниты. Нет никакого постепенно накопления, свет мгновенно вспыхивает красным, а вместе с ним и знакомое ощущение почти нестерпимого жара. Боль стихает, и в считанные мгновения она снова становится целой.

Без руки, конечно, но это вторичная проблема, учитывая, что у неё всё ещё есть другая рука. Она, так или иначе, отрастёт со временем, если она не найдёт прошлую. Сейчас есть более насущные проблемы, о которых нужно позаботиться.

Она встает на несколько шаткие ноги и осматривает себя в угасающем алом свете на предмет каких-либо остаточных повреждений. Естественно, их нет, её наниты не оставили никаких следов недавнего урона её телу. Её врачебная форма не пережила крушение, от неё почти ничего не осталось. Далее она осматривается, теперь, когда у неё есть возвышение, с которого можно это сделать.

На иссиня чёрном просторе лунного неба, освещённого также городами, видимыми вдали, в километре или около того от её собственного местоположения есть один источник света, который загрязняет чистое небо шлейфами чёрного дыма. Вокруг нет тел. Не видно и её руки. Хотя она допускает, что она вполне может лежать в десяти метрах от неё и не знать об этом, даже когда та медленно ползёт к ней. Неважно. Она жива. Теперь остальные.

Ангела бежит. Сначала это не более чем лёгкий шаг, пока она привыкает к своему нарушенному равновесию и боли, которую каждый шаг посылает в её пустое плечо, но вскоре она набирает темп и уже бежит к цели почти на полной скорости.

Картина вырисовывается неприятная. Самолёт по большей части цел, если использовать буквальное толкование этого слова, то есть он не развалился полностью. Это лучшее, что можно сказать о его состоянии: он погнут, разворочен и горит. Взрыв, похоже, произошёл вследствие удара, земля обуглилась и горит, низкое огненное кольцо, через которое она прошла по пути, медленно распространяется. Части пламени освещают образовавшуюся после себя почерневшую поляну, все обломки и сломанное оборудование. Они освещают и тела.

Того, кто ближе всех к ней и дальше всех от обломков, ей приходится сначала потушить своей курткой. Его одежда, должно быть, загорелась, когда кольцо прошло над ним. Это, как она узнает, командир их отряда, Генрих, как только ей удаётся перевернуть его, по покрытой волдырями половине лица, которая ещё узнаваема; другая половина и бо́льшая часть тела представляют собой кусок размолотой плоти, одна рука и обе ноги раздроблены. Руку она сочла потерянной, быстро наложив на неё жгут из подсумка, чтобы перекрыть кровоток. Должно быть, мужчина выпал при ударе или близко к этому. Слабый пульс. Дыхание поверхностное. Укол нанитов может стабилизировать его. Возможно.

Она осматривает следующего, Алоиз — они разговаривали, может быть, дважды вне работы. Его лицо целое, хотя и потрёпанное, но шея и конечности согнуты под неправильными углами. Одна нога отсутствует в колене. Кровотечение из ушей и носа. Вероятно, тяжёлая черепно-мозговая травма. Пульса нет. Дыхания нет. Уже остывает. Его единственным шансом было бы переливание крови, которое она не сможет сделать здесь, без инструментов и подготовки. Не спасти.

Точно. Аптечка. Ей нужна сумка с аптечкой. Остаётся надеяться, что наниты в ней целы. Внутри самолёта. Другие тоже могут быть внутри.

Взяв волю в кулак, Ангела вползает внутрь горящей развалины на четвереньках. С ней всё будет в порядке, дым — такой же яд, как и любой другой, и любые поверхностные повреждения, нанесённые ей огнём, будут быстро восстановлены — ни у кого больше здесь нет такой роскоши.

Она видит внутри ещё два тела: кабину, уменьшенную вдвое, и пилота вместе с ней. Кто-то ещё, должно быть, тоже выпал. Пламя лижет ей спину и руку, но она заставляет себя ползти вперёд. Сначала она осматривает Элли: таз наполовину оторван, череп раздроблен. Мертва. Затем другого, медбрат, Себастьян. Дышит. Нерегулярно, но дышит. Йохана не видно. И аптечки тоже не видно.

Позже. Надо вытащить живых.

Это не лёгкая задача с её единственной рукой, недостаточным размером, заполненными дымом лёгкими и постоянно заживающими ожогами — но она будет жить, а мужчина, возможно, нет. Вот и всё. Когда она упирается ногами в дыру, через которую пролезла, и, наконец, вытаскивает своего коллегу наружу, она испытывает облегчение, подобного которому не испытывала уже давно. Она даёт себе несколько секунд отдыха, пока её наниты заботятся о коже, сжаренной под её обгоревшими клочьями одежды, прежде чем встать и оттащить медбрата чуть дальше, дважды поскользнувшись и упав.

Наконец, она поворачивается, чтобы оценить повреждения на... уже не дышащем человеке. Пульс? Исчез.

Дефибриллятор «Lifepak». Он должен быть рядом с аптечкой. Пережил ли он крушение? Маловероятно. Слишком хрупкий. Возможно, цел обычный дефибриллятор с электродами. Наниты также не повредят. Ей в любом случае нужна инъекция нанитов для Генриха, а делать сердечно-лёгочную реанимацию одной рукой при её размерах нельзя, поэтому-...

Пронзительная боль взрывается в её груди, лишая Ангелу дыхания, затем ещё раз, и ещё, прежде чем она успевает упасть с криком. Гнетущий жар мгновенно оживает в глубине её груди, ещё больше лишая её воздуха. Над её головой раздаются выстрелы. Омники? Должны быть. Те, кто их сбил? Возможно. Неважно.

Она накрывает собой своего пациента, мысли бешено мечутся. Сможет ли она оттащить его? Её подстрелят. Она выживет, но не успеет помочь. Бежать и отвлечь внимание омников? Тогда они всё равно умрут. У них максимум несколько минут. Ей нужна аптечка. Спрятаться внутри обломков и найти её? Внутри есть ещё оружие. У неё одна рука, а пистолета тут не хватит.

Ангела вздрагивает, когда в воздухе раздаются новые выстрелы. Но пули не проносятся над её головой, не попадают ни в неё, ни в землю рядом, ни во что-либо ещё. Последовало ещё несколько выстрелов, но ни один из них не в её сторону. Она продолжает лежать, прижавшись к своему недышащему коллеге, пока всё не смолкает, кроме рёва пламени.

А затем раздаются шаги.

Медленно, она осмеливается поднять голову, чтобы оценить ситуацию, но сталкивается лицом к лицу с галлюцинацией, вызванной стрессом.

— Здарова, — её приветствует ковбой со своим ковбойским акцентом, приспустив слегка ковбойскую шляпу.

На данный момент она не обращает внимания на плод её воображения, а продолжает выискивать нападавших. Находит она их быстро: искрящиеся и дымящиеся, помятые и изумрудные в огне, чётко выделяясь на чёрном от копоти фоне. Ковбой всё ещё там, когда она оглядывается на него, револьвер в руке, шляпа, пончо, шпоры и...

— Иди сюда и делай этому искусственное дыхание и массаж сердца. Я сейчас вернусь.

— Стой, погоди-...

— Живо! — выкрикивает она, срываясь с места и не ждя ни секунды, прежде чем снова погрузиться внутрь обломков. За время работы лидером она поняла, что лучше не давать никому шанса возразить, когда отдаёшь приказы, которые должны быть услышаны.

Поиск аптечки то ещё испытание, которое занимает слишком много времени, потому что дым бьёт в глаза, а первая попавшаяся ей аптечка сплошное месиво. Не говоря уже о том, что ей приходится сунуть руку в огонь, чтобы достать вторую, но через минуту или две Ангела выходит из самолёта и видит ковбоя в шляпе, который следует её команде. Хорошо.

Сначала она подбегает к Генриху. Помогут ли ему сейчас её наниты, она не уверена. Только надеяться. Её старая технология не очень хорошо справляется с ожогами, и это лишь одна из множества других проблем. Но это лучшее, что у них есть. Она расстёгивает пакет и зубами срывает колпачок шприца, затем втыкает его прямо в сердце пациента, вливая сразу все пол-литра. А теперь...

— Хватит. Уйди, — инструктирует она ковбоя, как только он заканчивает, после чего садится напротив него и, с уже второй инъекцией с нанитами в руке, вводит шприц в сердце медбрата. — Продолжай.

Она накладывает ручки дефибриллятора раньше, чем мужчина успевает закончить следующую череду действий при реанимации. Первый разряд током не помогает. Не помогает и второй, но на третий раз он всё же срабатывает, когда пациент с хрипом и болью глотает воздух, его глаза раскрываются, не видя ничего перед собой, а затем снова закрываются. Он продолжает дышать, с трудом, но размеренно.

Чего нельзя сказать о Генрихе. Наниты ничего не делают с кусочками мозга, разбрызганными по его свежевосстановленному черепу. Она замечает это, только когда снова проверяет его пульс.

— Ты там как? — Ангела вскакивает, почувствовав присутствие позади себя.

— Нормально, — она поднимает с земли выброшенную ранее куртку, зарывая в неё кулак, чтобы остановить надвигающуюся дрожь, и встаёт, чуть не упав при этом, если бы не быстро спохватившийся мужчина, который укладывает её обратно на землю.

— Что-то не похоже.

— Я буду. У меня не идёт кровь, — отмахивается она от его опасений как можно более короткими словами, не находясь в настроении разговаривать. По её спине пробегает дрожь, вызвана она ночной прохладой или нет, Ангела не может сказать. Она безуспешно пытается надеть свою потрёпанную куртку.

Незнакомец некоторое время молча наблюдает за ней, затем снимает с себя пончо, чтобы накинуть его на её плечи. Оно работает как одеяло, учитывая их разницу в размерах и то, что колени у неё сейчас прижаты к подбородку.

— Понятно. Меня звать Маккри. Я так понимаю, ты та самая Док, да? Циглер?

При этом Ангела оглядывает мужчину с ног до головы. Она не делала секрета из своего несчастного случая с мистером Шимадой, но и не сильно распространялась о том. В результате вся история практически неизвестна за пределами Цюриха и, конечно, за пределами «Overwatch». Однако на мужчине нет никакой формы, и он выглядит так, как никто другой не нарядился бы. Тем не менее, он избавился от нападавших омников и помог ей с Себастьяном. «Overwatch» или нет, но они на одной стороне.

Ангела впивается пальцами в остывающую пепельную землю под своим пончо, кивая в отсутствие слов, стараясь унять сдавившее горло. Затем она встаёт.

— Воу, полегче! Ты сидеть-то едва можешь, какой тут-...

— Тогда помоги мне, — рявкает она, внезапный приступ гнева растопил лёд, застрявший на языке.

Она ещё не закончила работать. Нужно проверить пациента и найти пропавшего без вести. Возможно, мёртвого. Но, возможно, живого. С какого направления упал самолёт?

— Вот, — она достаёт из аптечки сигнальную ракету, проверив меж тем своего единственного выжившего коллегу по команде. — Стреляй, если его состояние ухудшится.

— А ты сама куда собралась? — окликает он, тем не менее, забирая ракету, когда она зашагала туда, откуда пришла. Йохан, его тело, должно быть где-то между этим местом и тем, где она очнулась, верно?

— Где-то ещё один. Он должен быть.. там. Где-то, — предлагает она, махнув рукой, жест не сильно заметен из-за панчо на ней.

— А у тебя, что, типа тоже есть свой ПНВ?

— Нет, — он моргает. — Стой, у тебя он есть?

— Неее, это не должно было занять столько времени. Слушай, начальник говорит тебе сесть на попу.

Ангела поворачивается к нему спиной, не сказав больше ни слова и даже не съязвив, что грозило проскользнуть сквозь зубы. Начальник может подавиться частью тела по своему выбору. Сесть на попу. В то время как драгоценные секунды чьей-то жизни прямо сейчас могут утекать.

Тяжелая рука опускается на её целое плечо.

— Я тебе сказал сесть, рядом ещё могут быть омники.

— Переживу. Чтобы убить меня, нужно гораздо больше, чем какой-то там забродивший омник, — она снова отворачивается, только для того, чтобы её подхватили за талию и перекинули через плечо.

— Звиняй, никуда ты не пойдёшь. Рейес мне жопу порвёт, если я- ах ты!

Ангелу скорее бросают, чем роняют, на землю, когда она кусает мужчину за руку. Этого могло бы быть достаточно, чтобы получить хотя бы фору, если бы не тот факт, что она падает на больную сторону, отчего боль застилает её дыхание и зрение на несколько секунд, которые нужны мужчине, чтобы легко прижать её к земле.

— Так, а сейчас слушай сюда, ты-... — он прерывается, его карие глаза метнулись в сторону от её собственных. — Твой искин хочет поговорить.

Её искин? У неё не-...

— Афина? — она перестаёт сопротивляться, хотя не чтобы она могла с рукой, вдавливающей её грудь в землю. Ковбой не отвечает, занятый тем, что вынимает наушник из своего уха и вставляет в её ухо.

— Пожалуйста, слушайся приказов Командира Рейеса, — снова звучит в её ухе знакомый, приятно синтезированный голос. — Поисково-спасательная группа уже в пути. Расчётное время прибытия — две минуты двадцать секунд.

Быстрый подсчёт заставил Ангелу расслабиться под рукой, всё ещё удерживающей её. Две двадцать это хорошо. Если последний член её команды жив, они найдут его за несколько секунд. Если же нет... тогда не имеет значения, сколько это займёт времени — секунду или день.

— Хорошо, — выдыхает она, обращаясь одновременно ко всем двум. — Хорошо.

— Спасибо. Пожалуйста, оставайся в безопасности и верни наушник агенту Маккри.

— И никуда больше не убегай, — говорят в один голос ИИ и мужчина.

Ангела находит в себе достаточно энергии, чтобы отпустить руку, за которую она вцепилась ногтями, и вернуть наушник его владельцу. Постепенно, осторожно, давление на её грудь ослабевает.

Ангела не двигается ни на дюйм, чувствуя себя измотанной сверх того, что, как она знает, для неё возможно. Она сделала всё, что могла в сложившихся обстоятельствах. Помощь уже в пути. Почти вся её команда мертва. Ничего не остаётся делать, кроме как ждать.

Ничего, пока ковбой не отпрыгивает в сторону, ругнувшись и вскинув оружие в руке.

— Оу, — вот и всё, что она может выдавить из себя при виде руки, покрытой сажей и ползущей сквозь пепел, дюйм за дюймом. Должно быть, она приземлилась гораздо ближе, чем остальные. — Это моё, наверное.