Это семейное (джен)

Месяцы проходят, а Ангела всё меньше и меньше помнит свою семью. Их образы, их смех, солнечные лучики на её коже, когда она гуляла с бабушкой по светлому летнему лугу. Как они читают сказки на ночь и поют песни на день рождения. Как они ходят в гости к друзьям и кушают горячую еду.

В основном эти воспоминания просто навевают тоску. По их улыбкам. По их тёплым объятиям. По более лучшим дням и вещам, чем те, что у неё есть с дядей.

Ангела никогда не встречала своего дядю до того дня, когда он приехал, чтобы забрать её из лагеря беженцев. Она помнит, как её семья иногда говорила о нём, и помнит, что это никогда не было чем-то хорошим. В то время она не очень хотела уходить с ним; она хотела, чтобы мама с папой или бабушка пришли и забрали её, но этого, очевидно, не могло произойти. Он сказал ей, что они поедут в Германию, что было страшно. Она никогда раньше не покидала Швейцарию, но ей не хотелось больше оставаться в том месте, и потому она ушла с ним. Конечно же, она ушла. Лагерь был убогим, как и всё в нём, все они просто ждали следующего дня, не надеясь ни на что, кроме ужина, а в плохие дни не было даже этого.

Последняя деталь не изменилась, но, по крайней мере, теперь здесь есть полный холодильник.

Она старательно игнорирует всё внутри, что не является молоком, и закрывает дверцу, после чего приносит бутылку на стол и выливает содержимое в хлопья — после того, как тщательно вымоет миску и ложку, чтобы убедиться, что на них больше ничего не осталось. Иногда, когда дядя работает до поздна и Ангела приносит ему что-нибудь поесть, он кладёт свои инструменты в тарелки. Это мерзко. Она задаётся вопросом, не из-за его ли ужасных манер её родители никогда не приглашали его в гости.

Какова бы ни была их причина, Ангела рада, что они не приглашали его. Ей стыдно признаться, но дядя иногда пугает, когда они работают в его лаборатории. Обычно он хороший, даже дарит ей леденцы и наклейки за то, что она хорошая девочка, но от его игл всё ещё больно, а порезы болят несколько дней. Как бы она ни была благодарна ему за то, что он забрал её из лагеря, войны и ночных налётов, ей очень сложно унять беспокойство, когда они приходят к нему в лабораторию.

В большинстве случаев ей удаётся подавить это чувство, когда она помогает дяде поддерживать чистоту в доме, а не занимается его экспериментами. Иногда ей удается задвинуть это настолько далеко, что она находит в себе смелость задуматься о назначении всех этих странных машин, которые он держит. Её папа с мамой тоже были врачами, но у них не было ничего подобного ни у них дома, ни даже в больнице, где они работали. Само то, что Ангела не может понять, как работают все эти штучки, делает их ещё более интересными в её глазах. Фантазии о том, что они могут, занимают её мысли во время работы, а ей нравится, когда её мысли заняты. Занятость помогает ей не блуждать по воспоминаниям.

Долго фантазировать ей не пришлось. Однажды, когда она приносит дяде вещицу, за которой её послали, Ангела обнаруживает, что он стоит над спящим мужчиной, лежащим на операционном столе, по локоть во внутренностях и напевает какую-то взрослую, скучную музыку.

— А, вот и ты, положи это здесь, спасибо, — он улыбается ей.

Ангела сглатывает, затем трясет головой, чтобы отогнать пламя, лижущее краешки её воспоминаний, и делает то, о чём её просят. В лаборатории нет стула, поэтому она запрыгивает на стол у ног пациента, откуда может наблюдать за ходом операции. Дядя не возражает, да и в доме не так много других дел, поэтому она часто наблюдает за работой дяди. Это странно. Она чувствует себя странно, когда смотрит. Неприятно. Но она хочет остаться и посмотреть. Чтобы понять. Она хотела стать врачом, прямо как мама и папа, с тех пор, как себя помнит, и если она собирается воплотить эту мечту в жизнь, нельзя, чтобы лёгкая тошнота помешала ей оперировать в будущем. В данном конкретном случае дядя, похоже, только вырезает что-то, что, к сожалению, означает, что он не использует ни одного из своих интересных инструментов. Удивительно, но крови почти нет. Гораздо меньше, чем она видела из гораздо меньших ран после бомбежёк в лагерях. Она не понимает, поэтому спрашивает его. Он не возражает, когда она спрашивает его о чём-нибудь.

— Если крови было так много, у них, должно быть, были разорваны артерии. Это достаточно легко исправить, но оно может привести к смерти, если не сделать это быстро.

— Легко? — спрашивает она, её живот скручивает.

— О, да. В своё время я ежедневно имел дело с повреждёнными артериями. Частые последствия после шрапнели. О, я когда-нибудь рассказывал тебе о...

Она не слушает. Она ничего не слышит. Легко, говорит он. И всё же сотни людей умирали каждую ночь.

Ангела часто спрашивает себя, можно ли было легко спасти её папу с мамой, если бы только кто-то был рядом, чтобы помочь им, когда на больницу напали. Она спрашивает себя, можно ли было спасти людей в лагерях, если бы только она знала, как им помочь.

Как и всегда, она отгоняет такие мысли, чтобы они не вышли из-под её контроля. Возможно, тогда она не знала, как помочь, но именно поэтому она станет врачом. Чтобы она могла помочь, когда это нужно, а не просто прятаться и плакать. Вот почему она должна быть храброй, а не прятаться под кроватью, когда дядя зовет её помочь. Именно поэтому она спрашивает его, как починить повреждёние артерии.

Дядя поправляет очки, прерывая свой рассказ на середине и оставляя в процессе небольшие брызги крови у основания носа. На его губах появляется странная улыбка.

— Иди сюда.

Он показывает ей. Он тянет за вену (артерию, потом она узнает разницу), выходящую из открытого сердца, и объясняет, что если её сильно задеть, из неё будет идти кровь, пока вся кровь не закончится. Он указывает на все остальные такие же артерии. Затем он рвёт артерию пальцами.

Ангела подскакивает в тревоге. Несколько месяцев назад она, скорее всего, закричала бы при виде такого зрелища. Несколько месяцев назад это было бы одной из самых страшных вещей, которые она когда-либо видела.

— Не бойся, — он похлопывает её по плечу, оставляя на её футболке красный отпечаток, который никогда не смоется. — Что ж, я не использую это на большинстве пациентов, но для демонстрации...

Он берёт в руки одно из множества этих странных устройств, стоящих по всей комнате, это похоже на коробчатый пожарный шланг (он называет его «Медигевер»), потом дядя пускает поток красного света из его ствола прямо на открытое сердце пациента. Словно по волшебству в считанные секунды повреждение устраняется само собой, а затем исчезает и разрез, через который оно было вскрыто, а после не остаётся никаких следов повреждений.

Она думает о пациентах, которых дядя не спас. О женщине, у которой не прекращала идти кровь, когда Ангела сделала ей дядин укол, но внезапно отовсюду полилась кровь. О мужчине, чья опухоль начала расти, а не была выжжена лазером, и быстро поглотила его целиком. О другом мужчине, который принял дядины таблетки и быстро сошёл с ума от боли, и которого дяде пришлось вырубить и увезти куда-то. О злых линиях, украшающих всю её кожу.

— Почему не использовать это всегда?

— Ах. Понимаешь, нельзя достигнуть прогресса, если постоянно придерживаться проверенного и действующего метода. Нужно всегда расширять границы знаний, чтобы узнать, есть ли там ещё что-то, что ждёт своего часа. Например, когда люди перестали использовать пиявок для лечения болезней крови! В итоге это дало свои плоды.

Она не понимает. Разве не лучше сначала просто использовать машину, а к другим методам прибегать только тогда, когда это не сработает? Всё это кажется ненужным.

Она отгоняет эту мысль. Конечно же, дядя знает лучше неё, он же врач! Она должна быть благодарна ему за то, что он вообще готов учить её, незачем задавать ему глупые вопросы.

Кроме того, мама и папа всегда говорили, что хорошие девочки слушают врача.

А Ангела была очень хорошей девочкой.

Когда начинается учёба в школе, учителя спрашивают их, кем они хотят стать. Среди будущих солдат, космических колонистов и актёров есть несколько человек, которые, как и она, хотят стать врачами. Некоторые из них говорят, что их родители тоже врачи. Ангела их не очень любит, потому что они держатся над остальными так, словно они, в отличие от остальных, легко могут стать врачами! К сожалению, дядя взял с неё обещание никому не рассказывать о его клинике, поэтому она держит ротик на замке. К тому же, даже если они ведут себя назойливо, один из них всё равно приглашает остальных к себе домой, чтобы поиграть во врача в игре, в которой они вытаскивают маленькие пластмассовые органы из пластмассового пациента. Это весело, но на следующий день Ангела тайком проносит некоторые из дядиных инструментов и предлагает им поймать лягушку или, может быть, птицу, чтобы сделать их игру более реалистичной. Девочки содрогаются от перспективы прикоснуться к лягушке, но энтузиазм мальчишек увлекает их за собой, и вскоре группа ободранных до коленок детей (за исключением её самой, так как сама она носит длинные рукава и штанины даже в самую сильную летнюю жару) столпились вокруг Ангелы и её пойманного голубя.

Некоторым из них становится немного плохо. Другие чуть ли не подпрыгивают от возбуждения. Все увлечены тем, как Ангела начинает разбирать птицу на части без малейшего намёка на брезгливость, споря о том, какой орган следует удалить следующим. На них кричат, когда их застает мама пригласившего ребёнка, но это лишь немного омрачает хорошее настроение Ангелы. Снова иметь друзей это здорово, даже если половина из них на следующей неделе решает, что они лучше станут солдатами, пожарными, полицейскими и певцами.

После одной из их экскурсий, когда дядя показывал ей, как забинтовать её растянутую лодыжку в своей лаборатории, она впервые видит бак. Он непритязательно лежит на шкафу, просто пластиковая трубка с проводами, погруженная во светящуюся красную жидкость внутри — напоминает поток света из Медигевер.

— Что это? — спрашивает она, указывая на ёмкость. Она уже знает, что делают все другие дядины машины, поэтому при виде чего-то нового у неё, естественно, разыгрывается интерес.

— Это, Ангела, будущее медицины.

Он не объясняет, а она не спрашивает, несмотря на жгучее любопытство. Она уже знает, что если дядя не говорит о своих проектах, значит, рассказывать пока нечего. В противном случае он всегда очень охотно рассказывает о своей работе. Бак остаётся в лаборатории почти весь следующей год и в основном исчезает из памяти Ангелы как ещё один из многочисленных проектов дяди.

Однажды ночью, когда она ворочается в своей постели, а её грудь всё ещё побаливает от укола недельной давности, её дверь внезапно распахивается, и на пороге появляется фигура дяди; его лицо скрыто темнотой её комнаты.

— Уже проснулась, как вижу. Отлично! Идём, пора заняться наукой!

Ангеле требуется лишь мгновение, чтобы успокоить своё ноющее сердце и пойти за дядей. Иногда случается так, что дядя нуждается в ней посреди ночи и будит её для того, для чего она ему нужна. Обычно это какой-то тест.

Она потирает грудь, пытаясь унять колышущееся чувство внутри. Заниматься наукой больно.

Как и во все другие разы, Ангела послушно забирается на операционный стол и ждёт, смотря, как её дядя мечется по комнате. Он собирает свои инструменты рядом с баком с будущим медицины: электропилу, скальпели, полотенца, трубки, пакеты крови, какой-то трёхгранный кусок металла, камеру, блокнот, телефон дяди (которым он увеличивает громкость радио), несколько маленьких и несколько больших металлических шприцов, которые он вскоре наполняет светящимся содержимым того бака.

— О, не будь, как маленькая, Ангела, это будет больно совсем чуть-чуть, — говорит дядя, когда видит, что она дрожит как осиновый лист. Она хватается за края стола до побеления костяшек и закрывает глаза.

Дядя помогает ей раздеться, привязывает её к столу, чтобы она не поранилась, делает ей несколько уколов, чтобы она уснула и онемела, и достаёт с пояса кожаный ремень, обвязав им ткань, чтобы она кусала его, затем он хватает пилу.

Ангела думала, что привыкла к этому звуку за то время, что много раз видела, как он использует её на своих пациентах, но когда она слышит пронзительное жужжание прямо под подбородком, все её мысли словно исчезают, и она начинает бесконтрольно биться в своих путах.

Вопреки заверениям дяди, на самом деле, даже с анестезией, это не просто больно чуть-чуть. Это очень, очень больно. Больше, чем всё, что Ангела когда-либо испытывала раньше. Боль всепоглощающая, она не сравнима ни с чем. Она кричит в кляп и глубоко вгрызается в кожу ремня зубами. Она кричит, бьётся, плачет и умирает. Затем, к великому счастью, всё становится слишком, и она перестает чувствовать что-либо.

(...)​

Она резко просыпается и спрыгивает со стола, чтобы спрятаться под ним, где хоть как-то можно укрыться. Только когда она на мгновение успокаивается в темноте своего укрытия, Ангела замечает, что она уже не в лаборатории, а в своей комнате, под своей кроватью, и что боль, которую она ощущает, находится в её памяти, а не в груди.

Нет. Нет, это не совсем так. В груди есть слабенькая боль, и она ничто в сравнении с болью в её голове, но каждый удар её сердца посылает тупую боль в её грудь. Не очень больно, но и не так легко игнорировать. А всё остальное? Все глубоко засевшие боли, которые она привыкла игнорировать, исчезли. Проходит несколько минут, прежде чем она набирается смелости вылезти из-под кровати и снять пижаму, чтобы осмотреть свою грудь.

Ничего. Никакой зияющей раны. Ни швов. Ни шрама. Ни даже увядающей царапины, чтобы показать, что произошло, как твердила ей память.

Когда она осторожно выходит из своей комнаты на кухню, она находит только записку, в которой говорится, что дядя уедет на день, как это часто бывает, и что в холодильнике есть сэндвич. Это пробуждает в ней неистовый голод, более сильный, чем тот, который она испытывала даже в лагерях. И всё же, даже мысль о еде вызывает у неё тошноту в её неспокойном состоянии. Ангела смотрит на тарелку, чувствуя, что её вырвет, если она хоть немного откусит, и без перебоя ёрзает на стуле. В конце концов, она снова откладывает сэндвич и, борясь с отголосками своего сна, направляется в лабораторию, чтобы отбросить его как таковой.

Пила и скальпели всё ещё лежат на подносе у операционного стола, грязные, как всегда без её помощи. Полотенца красные, шприцы в раковине, металлическая штуковина исчезла, а бак с красной жидкостью стоит пустой.

Она убегает обратно под кровать, где проводит остаток дня, хватаясь за ноющую грудь.

Дядя находит её всё ещё прячущейся, когда возвращается вечером, и просто говорит ей, что на следующий день они будут проводить некоторые тесты перед сном. Хотя перспектива возвращения в лабораторию заставляет её чувствовать себя плохо, то, как он продолжает заниматься своими делами, как будто ничего не произошло, заставляет её почувствовать, что в её жизни ещё есть какое-то подобие нормы, и утром, проспав всю ночь под кроватью, она снова оказывается дрожащей на лабораторном столе.

Они начинают с укола иголкой в кончик её пальца. Укол, капля... чего-то на кончике иглы, а потом ничего. Даже когда она сжимает палец, чтобы вытянуть больше не-крови. Затем дядя режет ей палец скальпелем, это больно, и Ангела почти пытается вырваться, когда свежие воспоминания нахлынули на неё, прежде чем приходит жара и она видит, как порез полностью закрывается через несколько секунд после того, как он был сделан. Они продолжают в том же духе, переходя к бо́льшим лезвиям, бо́льшим порезам и более глубоким ударам, которые все исчезают в обжигающем жаре изнутри. Но так происходит только с новыми. Серебристые узоры на её коже остаются такими же, как и раньше. Дядя делает ей уколы, от которых кровь закипает в жилах, он заставляет её вдыхать газ, от которого её грудь горит изнутри, как будто она пролила лимонный сок на свежую рану. Всё это так горячо, почти невыносимо, и её странная, новая кровь иногда светится красным. Только спустя годы она заметит, что больше никогда не болеет.

Дядя говорит, что тесты прошли успешно, и дарит Ангеле леденец за то, что она была такой замечательной пациенткой, а затем, кажется, забывает обо всех этих тестах, не считая того, что через неделю выписывает ей справку от врача для освобождения от занятий физкультурой. Очень обидно узнать, что теперь она не может поспевать за своими друзьями, когда бегает, играет в вышибалы, прыгает на скакалке или делает что-то ещё, так как её грудь с каждым усилием начинает болеть всё сильнее и сильнее, пока у неё не перехватывает дыхание. Ещё хуже узнать, что каждый сигнал воздушной тревоги вызывает то же самое, и нет способа остановить его, пока опасность не минует. Чаще всего ей приходится сидеть в сторонке, но дядя говорит ей, что ничего не поделаешь, поэтому Ангела изо всех сил старается быть хорошей девочкой и вести себя хорошо. В конце концов, она же не хочет, чтобы в будущем её собственные пациенты жаловались на вещи, которые от неё не зависят.

Проходят месяцы, прежде чем кошмары превращаются из регулярного явления в редкость. Прежде чем она перестаёт ловить себя на том, что несколько минут подряд не думает ни о чём посреди урока, или когда делает домашнее задание, или когда ест, или когда играет. Проходят месяцы, прежде чем она учится постоянно соблюдать режим питания. Ей так и не удаётся избавиться от страха, зарождающегося в её груди всякий раз, когда она входит в лабораторию дяди. Или от ноющего чувства в её животе, когда он включает свою музыку.

Ей одиннадцать, когда дяденьки в костюмах прямо из кабинета директора школы увозят её в полицейский участок. Полицейские, с которыми они её оставляют, милые и добрые, они даже заказывают ей пиццу, но Ангела не может ни на секунду расслабиться. В последний раз, когда её забирала полиция, они принесли с собой известие о смерти её родителей. Её тревога оказывается оправданной, когда ей говорят, что она не вернётся в свой дом. Что её дядя плохой человек. Что его обвиняют в проведении медицинских исследований на невольных пациентах. Что он не настоящий врач. Что сейчас он в бегах, но скоро его поймают. Они показывают ей фотографии пропавших людей, над которыми якобы проводил эксперименты дядя, и Ангела узнает многие лица из лаборатории, где она помогала дяде лечить их.

Они спрашивают её, видела ли она кого-нибудь из них, на что Ангела отвечает отрицательно. Дяденьки обмениваются взглядами и спрашивают, точно ли она уверена, но в ответ получают только отрицание. Они не верят ей, Ангела видит это, но прежде чем они успевают что-то предпринять, приходит один из тех, кто забрал её из школы, и начинает поднимать большой шум из-за допроса несовершеннолетней без присутствия сотрудника службы опеки — видимо, его. Он практически прогоняет полицейских, и Ангелу не расспрашивают несколько месяцев, за это время она поняла, что ей ничего не нужно говорить, потому что она маленькая, а закон не работает, когда рядом нет взрослого, который бы взял на себя вину за её отказ сотрудничать.

Её упорный отказ помочь полиции в любом деле, кажется, обескуражил даже её помощника, но она не собирается рисковать и говорить то, в чём может уличить себя. Единственный способ, который Ангела знает, как это сделать, вообще ничего не говорить. Если кто-то узнает, что она делала со своим дядей, то люди могут не понять, что она просто хотела помочь. И она всё ещё хочет помогать. Она всё ещё хочет стать врачом.

Она не даст дяде разрушить это для неё.

В какой-то момент во время медосмотра её пытаются осмотреть. Это не очень добрая попытка. Или, по крайней мере, не настолько, чтобы настаивать после того, как она убегает из больницы и отказывается приближаться к ней после того, как её поймали. Или, по крайней мере, не недостаточно, чтобы ещё раз почувствовать на себе её укус. Сами виноваты. Помощнице следовало прислушаться, когда Ангела сказала ей, что не пойдёт туда.

Приют, в который её поместили... лучше, чем лагеря, это бесспорно, но всё равно там слишком много всех и всё равно там убого. Здание старое, хотя и совсем чуть-чуть обветшалое. Там достаточно кроватей (после того, как ей поставили двухъярусную кровать), еды, и они даже получают немного карманных денег раз в неделю — примерно столько, чтобы купить пачку жвачки.

Могло быть и хуже. Её новый дом находится дальше от боевых действий. Больше никакие сирены не будят их по ночам, заставляя сердце Ангелы болезненно колоть.

Также могло быть и лучше.

Она пытается поддерживать связь со своими друзьями из старой школы, но это трудно, когда её новый дом находится за десятки километров. Когда единственные компьютеры, которые у них есть, почти всегда занимают дети постарше. Когда её телефон забрала полиция и только спустя месяцы она получает новый, более старый — прошло достаточно времени, чтобы между ей и её старыми друзьями выросла пропасть, которую они уже никогда не преодолеют.

У неё не появилось новых друзей на новом месте. Так как она попала сюда в середине учебного года, все уже давно сбились по своим группкам, а её стремление учиться, похоже, ещё больше отдаляет её от них. Так же как и необходимость отсиживаться на физкультуре. Она также не может играть со своими сверстниками после школы, потому что у неё болит сердце всякий раз, когда она идёт слишком быстро и слишком долго. То, что она не может позволить себе сходить в кино, кафешку или куда-либо ещё, не улучшает ситуацию.

Всё это, по крайней мере, даёт ей много времени для учебы. Это хорошо. Ей нужно получать хорошие оценки, если она хочет поступить в хорошую школу, а потом в хороший университет и стать отличным врачом. Она не знает деталей, но, вероятно, это означает поездку в Берлин или какой-нибудь другой большой город. Всё это находится далеко за пределами её денежных возможностей, поэтому ей надо заслужить стипендию, чтобы сделать свою мечту реальностью.

Очевидно (а в случае Ангелы душераздирающе) грустно, когда один из старших детей в приюте практически отталкивает её от компьютера, когда она готовит свою часть для школьного проекта, просто чтобы засесть в какую-то дурацкую игру. Конечно, она всё равно справляется со своим проектом, используя компьютер в школьной библиотеке во время свободного урока физкультуры, за ним она обычно проводит за просмотром документальных фильмов о природе в Интернете. В детском доме никто никогда не хочет их смотреть, а там всё решается большинством голосов.

Но потом это происходит снова. А потом всё повторяется. Однажды ей удаётся использовать компьютер в тех редких случаях, когда она ловит момент, а в другой раз — когда она отдаёт её небольшие недельные карманные деньги. Ангела рассказывает о нём воспитательнице, и та затевает с ним разговор, который приводит лишь к тому, что мальчик толкает её на землю, чтобы ударить ногой в живот и пообещать, что сделает ещё хуже, если она снова наябедничает. Боль в животе проходит через несколько секунд. Боль в груди не уходит несколько часов.

В следующий раз, когда он отбирает компьютер, Ангела ждёт, пока он отвлечётся на игру, и разбивает о его голову самую тяжелую лампу, которую только может найти. Каким-то образом она оказывается единственной, кого наказывают, и её лишают её и без того жалкого доступа к компьютеру.

Её ведут к психологу. Тетёнька спрашивает её, почему она ударила того мальчика. Знала ли она, что такой удар мог убить его, и почему она такая злая. Ангела думает, что тётя считает её глупой.

Она ударила его по голове, потому что она меньше и слабее, и хотя она не может по настоящему пораниться, она также не может победить в драке. Конечно, она знает, что был шанс, что такой удар мог убить его, крохотный шанс, но он есть — теперь тот мальчик тоже это знает. Она злится из-за многих вещей. Она также достаточно умна, чтобы не упоминать ни о чём из этого, вместо этого она повесила голову в притворном стыде.

Она хочет домой или, по крайней мере, подальше от этого кабинета и тупых вопросов, поэтому она слёзно извиняется и обещает быть хорошей, даже повторяет это мальчику, которого она ударила, когда они идут в больницу навестить его. Ангела знает, что он всё ещё злится, но когда он возвращается со шрамом на голове, то больше не подходит к ней, и это замечательно — она не любит таить обиды и полностью довольна тем, что они игнорируют существование друг друга.

После этого случая с ней хотят дружить больше детей, чем за всё время её пребывания в детском доме. Похоже, что она была не единственной, над кем издевался тот мальчик, просто она единственная, кто что-то с этим сделал, что превратило её во что вроде кумира среди остальных. Приятно, когда тебя так обожают. А ещё полезно. Она всё ещё не может играть с ними половину времени и всё ещё пытается найти интересные темы для разговора, но она позволяет им ходить за ней повсюду, в обмен на их время за компьютером на время её наказания. Втайне она думает, что было бы лучше, если бы они тоже ударили мальчика по голове. Но не ей жаловаться.

Ей исполнилось двенадцать, когда она поняла, что не выросла ни на полсантиметра с тех пор, как в последний раз проверяла свой рост за год до этого, когда ещё жила с дядей. И даже тогда она выросла совсем чуть-чуть по сравнению с тем, когда она в последний раз мерила свой рост до неё — до операции. Тогда она подумала, что потом будет скачок роста, и с тех пор не задумывалась об этом, но сейчас? Ангелу осеняет: что бы дядя ни сделал с ней, побочным эффектом должно быть замедление роста. Она идёт к воспитательнице, чтобы спросить, может ли она каким-то образом получить свой старый школьный билет, чтобы сравнить фотографию со своим отражением. Воспитательница говорит ей, чтобы она не волновалась, что когда наступит период роста, она обязательно вырастет выше всех остальных детей.

Ангела ест свой праздничный кекс по случаю дня рождения в угрюмом молчании. Что толку в днях рождениях, если на протяжении всего времени она никак не меняется?

Ангеле двенадцать, когда война заканчивается.

Люди выходят на улицы праздновать и не перестают всю неделю. Занятия в школе отменяются. Произносятся речи. Все только об этом и говорят. Лишь на некоторое время мир замирает от облегчения в связи с прекращением угрозы омников.

В жизни осиротевших детей ничего не меняется.

Ей двенадцать лет два месяца, когда Ангела возвращается из школы и обнаруживает, что мистер Линдхольм ждет её вместе с воспитательницей и отбивается от орды других детей, желающих посмотреть на настоящего героя. Она не сразу узнает мужчину без костюма — последний раз она видела его вживую... ох, может быть, за год до смерти её родителей. Он вместе с его женой иногда навещали их, когда она была маленькой. Они всегда приносили ей крутые игрушки ручной работы. Они, должно быть, стоили больше, чем всё, что у неё есть сейчас.

— Ангела! О, как ты выросла. Иди сюда! — только радость от встречи с мужчиной не даёт ей расстроиться из-за его слов. Это не его вина, виноват дядя. К тому же, он не видел её так давно, что, с его точки зрения, она действительно должна была вырасти.

Он приглашает её на мороженое и рассказывает историю о том, как он разыскал её, чтобы удостовериться, что с ней всё- ну, не в порядке, этого не могло быть, но, по крайней мере, что о ней заботятся после того, что случилось с её родителями. Когда же он разыскал её — она уже была на попечении родственника, и поэтому он оставил всё как есть.

— Я слышал, что случилось с твоим дядей. Кто-то упомянул, что некая Циглер попала в беду, так что я немного покопался и выяснил, что они поместили тебя в систему. Я хотел приехать раньше, но из-за неутихающей войны... В общем, как ты держишься?

Это, внезапно осознает Ангела, вопрос, который никто, включая её саму, не задавал ей с тех пор, как её поместили сюда. Как она держится? Она ненавидит это место. Она ненавидит делить комнату вдвое меньше её прежней с пятью другими детьми. Она ненавидит поношенные, свисающие вещи на ней. Она ненавидит некоторых других детей. Она ненавидит, что им кажется, будто они могут толкать других и им это сходит с рук. Она ненавидит, что им это сходит. Она ненавидит психолога. Она ненавидит, что не может никуда выйти, ничего себе позволить. Она ненавидит людей по телевизору, говорящих об экономике. Она ненавидит, что не может побегать даже минуты.

Она натягивает на лицо улыбку. Это не те вещи, о которых мистер Линдхольм хочет услышать. Она заметила, что для взрослых спрашивать о таких вещах — скорее вежливость, чем что-то искреннее, как в те времена, когда родители спрашивали её, как детский сад, а дядя даже не притворялся, что его это волнует. Честно говоря, Ангела тоже не особенно хочет вспоминать о своих проблемах. Мороженое они получают максимум раз в неделю, и нигде оно не бывает таким вкусным, как то, что купил ей мистер Линдхольм. Портить вкус, жалуясь на то, что она не в силах изменить, было бы пустой тратой хорошего дня.

— Могло быть и хуже, — говорит она в конце концов, хотя не знает, как. Она могла бы умереть вместе с родителями или в экспериментах дяди, предполагает она.

Когда мистер Линдхольм уходит, он обещает, что навестит её снова, и, к удивлению Ангелы, так и происходит. На этот раз он предлагает купить ей кое-что из необходимого, и Ангела рада, что у неё есть одежда, которая не свисает на ней, хотя она следила за тем, чтобы не выбрать ничего слишком красивого или слишком выделяющегося, чтобы остальные не стали ещё сильнее завидовать, чем они уже. В свой третий визит мистер Линдхольм приходит вместе с женой, и что-то похожее на надежду расцветает в груди Ангелы, когда они идут по улицам её маленького немецкого городка, так далеко от Швеции.

Она говорит себе, что должна подавить это чувство. Ей двенадцать, а некоторые из детей, живущих в приюте, попали сюда совсем маленькими — после войны просто не хватало семей, готовых взять детей к себе. Однако надежда такая забавная вещь, и, вопреки самой себе, Ангела ведёт себя как обычно, когда пара навещает её. Они с миссис Линдхольм не могут вести беседу, так как женщина не знает немецкого, а Ангела — английского, но они обходятся тем, что мистер Линдхольм переводит между ними; с каждым последующим визитом всё меньше и меньше, так как Ангела бросается учить английский язык. В конце концов, если она хочет стать врачом, ей понадобится английский, так что можно и выучить его — или, по крайней мере, так она себе говорит.

Ей тринадцать, когда они спрашивают её, не хочет ли она жить с ними, и Ангела больше всего удивляется, что она настороже. Она хочет уйти. Она хочет уехать подальше от этого нищего места и несчастных лет, которые наверняка будут ждать её до того, как она станет взрослой. Она хочет снова обрести дом. Ей нужны лучшие возможности, чем те, которые может предоставить сиротам перенасыщенная система ухода за сиротами.

Она давит это чувство. Она хочет уйти, а мистер Линдхольм — всемирно известный герой. Опасаться нечего.

Пара предлагает ей оставить свою фамилию из уважения к родителям. Ангела пытается и не может прогнать мысль о том, что они оставляют себе выход. Она не очень привязана к своей фамилии. В конце концов, её носит и дядя. Фамилия Линдхольм, напротив, известна во всём мире. Или, возможно, печально известна, но в её понимании всегда лучше быть известным, чем неизвестным, независимо от репутации.

Она улыбается сквозь пульсирующую боль в груди, благодаря их за то, что они помнят её родителей. За то, что вспомнили её. Если это какой-то тест, она отказывается его провалить.

Недели, предшествующие её отъезду из детского дома, пока улаживаются формальности, проходят неловко. Никто не желает ей зла, чтобы она осталась, но все явно завидуют ей за то, что она уезжает жить с самым настоящим героем. Конечно, это не означает, что они тоже навсегда тут останутся. Никаких обещаний поддерживать связь не даётся. Она уезжает за границу, которая с тем же успехом может быть и другой планетой.

Учебный год только-только закончился, когда были подписаны документы, и всё ещё потрясённая Ангела оказывается в аэропорту Штутгарта вместе со своими новыми опекунами. Она никогда раньше не была в аэропорту, и его размеры и суета её немного пугают.

Ничуть не облегчает ситуацию, когда при её прохождении металлодетектор вспыхивает красным сигналом тревоги, заставляя её сердце болезненно забиться.

Ангела догадывается о причине того и другого.

— Что не так? — спрашивает миссис Линдхольм, как только она отказывается идти к дополнительному сканеру, в который ей велит зайти охрана.

А что вообще так? Не прошло и дня, как она покинула приют, а уже становится известно, что дядя что-то с ней сделал. Что она не та девочка, какой они себе её представляют. Захотят ли они всё равно взять её с собой? Она не хочет этого знать. Она не хочет возвращаться.

— Мне... — слова застревают в её горле, пока она не проглатывает их обратно. — Мне обязательно проходить его? — Ангела опускает глаза, пока говорит, но всё равно ловит быстрый взгляд, которым обмениваются мистер и миссис Линдхольм. Она обхватывает руками локти в тщетной попытке остановить их дрожь.

— К сожалению, но либо это, либо досмотр, так что...

— Можно мне его, а не сканер?

Сотрудник охраны, естественно, не находит при ней ничего, что она забыла отложить до сканирования. Поскольку её телефон остался в детском доме, ей нечего откладывать. Женщина выглядит немного растерянной, её взгляд мечется между Ангелой и мистером Линдхольмом после того, как металлодетектор срабатывает во второй раз, но в итоге их пропускают.

Лететь интересно. Вид из окна почти заставляет её забыть о том, что взрослые с ней будут спрашивать, как она включила металлодетектор, но они ничего не спрашивают, и Ангела рада этому. Что бы там ни было.

Дом Линдхольмов больше, чем даже тот, что был у её родителей. В комнате, которую ей дали, поместилось бы два десятка или больше детей в детском доме, а кровать, на которой могли бы уместиться трое из тех, с кем она спала накануне, к тому же гораздо мягче. У неё есть свой компьютер, новый (в самом деле новый) телефон, целый гардероб красивой и подходящей одежды — всё с длинными рукавами по её просьбе — ежемесячные карманные деньги, которые больше, чем за несколько лет её прежних вместе взятых... список можно продолжать. Это больше, чем у неё было долгие годы, а может быть, и когда-либо, и от этого немного вскруживает голову. До такой степени, что она постоянно находится в ожидании, что вот-вот случиться какой-нибудь подвох.

Ангела почти не находит себе места, когда миссис Линдхольм покупает ей таблицу прогресса роста за месяц, и даже делает на ней первую пометку, когда её вешают в комнате. Она заметила? Уже заметила? Она обратила внимание ещё во время первого визита в приют или говорила об этом с воспитательницей? Это её способ сказать ей, что она знает и ждёт, что она сама заговорит?

— Не волнуйся, Ангела, ты не успеешь глазом моргнуть, как вырастешь, — успокаивает женщина с искренней улыбкой, отмечая маркером её рост.

...Возможно, ей можно пока не волноваться насчёт этого.

* * *

Примечание Автора: Глава, в которой Ангела не знает, как работают сканеры в аэропорту.

Изучение нового языка с нуля дело нелёгкое. До этого она не могла позволить себе учить шведский, не зная, заберут ли её в итоге Линдхольмы, и при этом сохранять отличные оценки. Именно поэтому она знает только около тридцати слов на этом языке, когда впервые ступила на порог своего нового дома. Именно поэтому Линдхольмы отправили её в класс с немецким языком в качестве основного, несмотря на её протесты, что она может ходить в школу как обычно. Следующие два месяца она проводит, заперевшись в своём доме, но всё равно продолжает учится. Миссис Линдхольм помогает ей не только с языком, но и с другими предметами, чтобы она была готова к тесту, который определит её в новую школьную систему.

Ангела не слишком задумывается о своих результатах, когда они приходят. Только после того, как миссис Линдхольм говорит ей, что она перескочила сразу два года обучения.

— Ты уверена, что хочешь этого? Спешить не обязательно.

Ангела видит в этом вопросе ловушку, которой он на самом деле и является. В конце концов, кто захочет, чтобы ребёнок, находящийся на его попечении, делал что-то, что ему не по силам? Она не лентяйка, она им покажет! Их сомнения точно все пройдут, как только они увидят, как хорошо у неё получается.

С началом учебного года возникает некоторая неловкость. Из-за её не знания шведского не нужно напрягаться, чтобы вести разговоры с остальными, это приятно, и она обязана радовать мистера и миссис Линдхольм. С другой стороны, другие дети, похоже, не знают, как вести себя с человеком, который кажется младше их на шесть лет, и потому зачастую просто игнорируют её. Это не большая потеря. Всё, о чем говорят старшие дети: война, сплетни, фильмы, игры и политика — ни одна из этих тем не интересует Ангелу. Само по себе это не проблема. Это всё те же самые темы, на которые все тратили свое время ещё в Германии, в том числе и Ангела. Разница лишь в том, что здесь они воспринимали всё серьёзно, без чувства горького цинизма, лежащего в основе каждого высказывания. Как будто всё это не одна большая шутка, чтобы отвлечься от своих мыслей.

По крайней мере, никто не ожидает, что она будет поспевать за остальными на физкультуре, которую ей теперь приходится посещать после смены не только школы, но и системы школьного образования.

Но всё хорошо. Какой смысл заводить друзей, с которыми она не может найти общий язык? Могут ли они вообще стать друзьями? Она бы предпочла прочитать о последней находке в Марианской впадине, чем слушать о том, какое последнее шоу хрень, а какое — нет (и не только потому, что, по мнению Ангелы, большинство из них хрень). По крайней мере, музыка, на которую они ссылаются в чате класса, хороша для фонового шума, возможно, именно потому, что она ничего не понимает, будь та на немецком, английском или шведском, со всеми этими ударными, криками и рычанием.

Нельзя сказать, что у неё нет недостатка в домашних делах. Первым делом после прихода домой Ангела делает домашку, которая, за исключением шведского языка, по-прежнему даётся ей легко, даже после того, как она перескочила два года. После этого она обычно готовит ужин для миссис Линдхольм или помогает ей в готовке, если приходит с работы раньше. Всё, что нужно сделать по дому, она тоже с этим помогает. И это несмотря на то, что миссис Линдхольм настаивает на том, что в этом нет необходимости. Ха, если бы. Ангелу выводит из себя, когда она видит, что эта женщина делает за неё работу по дому. Как будто она гостья, которую нужно обслуживать, пока она не уедет, а не человек, живущий здесь со своими обязанностями.

— Ангела, всё нормально. Я привыкла заботиться о доме сама, так как часто оставалась здесь одна, когда Торбьорна не было дома. Тебе не обязательно помогать мне в этом.

— Но... ты больше не одна? — отметила Ангела, тревога начала скручивать у неё всё внутри. Теперь здесь была ещё она. Неужели она всё делала неправильно?

— Н-не одна. И правда, — слова женщины застревают в горле, но она улыбается, когда произносит их.

Признаться, как бы Ангела ни старалась помочь, где только может, она предпочитает помогать мистеру Линдхольму в его мастерской, а не пылесосить в тех, к сожалению, редких случаях, когда он действительно бывает дома. Его частое отсутствие выставляет в новом свете те визиты в Германии, когда он находил время только ради неё.

Что касается мастерской мистера Линдхольма — она знала о ней до приезда в Швецию, но справедливости ради надо сказать, что мужчина преуменьшил, что именно он имел в виду, говоря о мастерской. Лаборатория дяди это что-то с чем-то, но это что-то совсем другое. Она размером с классную комнату, а ещё одно помещение такого же размера служит в качестве склада. Всё выглядит таким... крепким и прочным. Полярная противоположность тому, к чему она привыкла в лаборатории дяди, где единственное, что удерживало всё от разваливания, да и то с трудом, были целые километры клейкой ленты. Здесь ещё светло, нигде не видно старых пятен крови или грязных инструментов.

У неё всё равно первые несколько месяцев сводит живот.

Там же она впервые узнает о технике безопасности.

Мистер и миссис Линдхольм советуют ей быть осторожной в мастерской, особенно вначале, когда она получает от них больше помощи, чем наоборот, и в то же время знакомится со всеми механизмами. Ангела считает их беспокойство совершенно необоснованным. В конце концов, она много лет помогала своему дяде в его лаборатории, она не ребёнок.

С другой стороны, ребёнок не смог бы включить кузницу.

На самом деле, когда это происходит, она не пытается сделать что-то конкретное, всего лишь удовлетворить своё любопытство к металлическому шлаку, лениво булькающему в резервуаре: достать немного его, потыкать его палочкой, может быть, использовать его как пластилин, когда он достаточно остынет. Она достаточно видела, как мистер Линдхольм пользуется им, чтобы знать, как работает дозатор, как открыть рычаг и затем- ой, ну конечно. С его массивными руками и силой десяти или двадцати Ангелов, если не больше, это выглядит очень просто. Она же, напротив, должна накинуться на него всем весом, чтобы потянуть рычаг вниз.

Когда он, наконец, поддаётся, момент триумфа Ангелы длится целую долю секунды, прежде чем брызги от разлетевшегося шлака задевают её левую руку и бок. Ей приходится закричать, как от удивления, так и от боли. Рычаг защелкивается в тот момент, когда она отпускает его, падая на землю, инстинктивно сжимаясь от боли. Это оказывается ошибка, которую она осознает только тогда, когда боль переходит на другую руку. Она сворачивается в клубок на земле, хрипит, в который раз даже не замечая обычно невыносимого жара, расцветающего под её расплавленной кожей. Это... не самое худшее, через что она когда-либо проходила, после газа легкие болят ещё сильнее, но это было очень близко.

— Ангела? — она поднимает своё залитое слезами лицо настолько, чтобы увидеть миссис Линдхольм, стоящую в дверях с шоком на лице. — Ангела!

Забавно, думает Ангела, что из них двоих паникует именно старшая, невредимая женщина, а не она сама, у которой расплавленный металл проедает руку. Ой. Она должна что-то с этим сделать, пока рука не зажила с металлом внутри.

— Нет! Не трогай! — миссис Линдхольм хватает её за руку, когда она пытается соскрести быстро остывающий шлак. Хорошая мысль. В конце концов, они в мастерской.

— Можно мне нож, пожалуйста? — выдавила она сквозь зубы, вытирая менее обожженную руку о свою испорченную рубашку, оставляя на ней кусочки кожи вместе со шлаком, к вящему ужасу своего опекуна.

— Что?

— И-или отвёртку, или... хоть что-то. Мне нужно убрать это.

— Я... нет, Ангела, тебе надо в больниц- не трогай!

На её лице застыла гримаса. К тому времени, как они доберутся до больницы, её кожа либо будет в порядке, либо будет нуждаться в отслоении. Она уже получала ожоги. Не совсем такие, но она знает, что поправится, если только уберёт этот материал.

— Я в порядке, мне просто нужно... — Она прерывается, когда две обманчиво сильные руки хватают её за плечи.

— Ангела! Послушай меня. У тебя шок. Ты пострадала, и прикосновение к этому сделает только хуже. Ты меня понимаешь? — про себя Ангела думает, что это женщина, должно быть, испытывает шок. Неудивительно. Если истории, которые она слышала о шведских органах опеки детей, правдивы, то, получив такую травму, миссис Линдхольм вполне может попасть в неприятности.

Именно поэтому ей нужно, чтобы её опекун понял, что никакой травмы не будет.

— Нет. Я в порядке, просто нужно снять это, вот, видишь? — она показывает правую руку ладонью вверх, красный свет там уже тускнеет, а кожа выглядит здоровее с каждой секундой. Кожа, которой не было мгновение назад. До женщины, наконец, доходит.

— Я... что? — спрашивает она после мгновения шокированного молчания.

— Можно я объясню потом? Я обещаю, я в порядке, мне надо только... можно мне тот нож?

Уже всё меньше и меньше болит. Им нужно поторопиться, иначе ей действительно придётся вырезать здоровую кожу.

Когда миссис Линдхольм прислушивается к ней, она ставит условие, что они всё равно поедут в больницу. Они берут инструменты и садятся на пол, чтобы осторожно отодрать металл от руки Ангелы, а затем начинают сдирать мёртвую, расплавленную кожу. Миссис Линдхольм не очень хорошо воспринимает эту картину, но в кои-то веки Ангеле становится всё равно, она слишком поглощена работой по уборке каждого кусочка инородного материала из своей руки и бока. Это, ну и ещё её обуревает паника.

Её рука ощущается и выглядит нормально. На самом деле, она выглядит точно так же, как и утром. Это проблема. Без длинного рукава, чтобы скрыть её, шрамы, нанесенные дядей, выставлены на обозрение миссис Линдхольм, пока она помогает ей соскрести шлак.

Не то чтобы она никогда не рассматривала возможность того, что её опекуны узнают об этом и что ей придется как-то объяснить им это. Она рассматривала, было бы глупо не сделать этого. Но, не зная, что вообще сказать, Ангела всё же предпочла бы вообще ничего не говорить.

Она никогда никому не рассказывала о том, что с ней произошло. Полиция, конечно, спрашивала, но даже сейчас она не уверена, расскажет ли она им про это теперь, даже если в то время она не была настроена на то, чтобы вообще что-то говорить. Что же делать теперь, когда кот вылез из мешка? Ей приходит в голову мысль притвориться, что она вообще ничего не знает, но если миссис Линдхольм поймает её на лжи... тогда остаётся сказать правду. Сколько именно, это ещё вопрос.

Минуты проходят в тишине, миссис Линдхольм явно всё ещё переваривает то, чему она только что стала свидетелем. Ангела, в свою очередь, не торопится с этим разговором.

— Во-первых, я хочу, чтобы ты знала, что у тебя не будут неприятностей, — говорит женщина, её голос всё ещё подрагивает, а взгляд сосредоточен только на ней самой. — И я рада, что, чем бы ни был этот свет, он, кажется, помог тебе, но... — она делает паузу, явно подыскивая слова. — Это значит, что мне нужно знать. Что это было?

Ангела колеблется ещё мгновение, всё ещё не зная, как сформулировать свой ответ.

— Дядя дал мне какое-то лекарство четыре года назад. С тех пор всё вот так.

Миссис Линдхольм сглатывает.

— Лекарство, какое?

Взгляд Ангелы падает на дрожащие руки взрослой, на её расширенные зрачки, на её напряжённую позу.

— Укол.

— Просто укол?

Ей только приходит в голову, что не стоило кивать после того, как дело было сделано, ведь противоречие разоблачило бы её как лгунью. Но... именно это хочет услышать миссис Линдхольм, не так ли? Просто укол, это не так уж плохо.

— А это? — она показывает на вновь появившийся аккуратный шрам, идущий по всей длине её внутренней стороны предплечья. Это явно не результат укола, и уж тем более не ожог.

— У... у меня был несчастный случай в лаборатории. Когда мне было восемь, — Ангела смотрит в пол.

Между ними повисла гнетущая тишина, с каждой секундой усиливающаяся настолько, что всё тело Ангелы дрожит от усилий удержать себя прямо.

— ...Хорошо, — шепчет миссис Линдхольм, и вдруг Ангела снова может дышать. — Хорошо.

На несколько мгновений между ними воцаряется тишина, пока миссис Линдхольм снова не нарушает её.

— Это... это поэтому ты не растешь? — ах. Значит, она всё-таки заметила.

Ангела пожимает плечами, опустив глаза. Что она должна сказать? Наверное?

Женщина испустила дрожащий вздох, и в следующее мгновение Ангела почувствовала, что её обвили крепкие руки. Со своей стороны, она застывает как доска. Когда в последний раз кто-то обнимал её? Семь-восемь лет назад? Она знает, что это были её родители, потому что, конечно, кто же ещё, но не может вспомнить этого, кроме как знание, что это должно было быть. Что она вообще помнит о своих родителях? Она знает, что любила их, что она любит их, и что они, естественно, любили её в ответ, потому что... потому что... потому что она была их дочерью? Потому что она не помнит ничего плохого из того времени? Она почти ничего не помнит из того времени! Она не может-...

Она шмыгает носом, пытаясь сморгнуть слезы, которые не перестают течь, и обнаруживает, что её руки по собственной воле прижимаются к теплоте перед ней. В её груди больно, словно от укола. Дыхание становится неровным, нос забивается, и вскоре она уже ничего не может с этим поделать, только спрятать лицо в свитере миссис Линдхольм. Почему она плачет? Она пережила всё это много лет назад. Её родители не вернутся, у неё впереди будущее — нет никаких причин для этого. Она даже не расстроена, так почему она марает соплями и слезами по одежде этой женщины? Она не понимает. Она не хочет этого. Она хочет, чтобы это прекратилось.

Это тяжело, беспричинно тяжело, и ей требуется почти половина часа, чтобы снова взять себя в руки и, казалось бы, не от чего оттолкнуться. Ни печали. Ни злости. Ничего. Только слезы, которые не останавливаются.

— Миссис Линдхольм?

— Хмм? — промычала женщина, её пальцы нежно гладят волосы Ангелы.

— Можно мне всё ещё пользоваться мастерской?

Миссис Линдхольм сдерживает влажный смех.

— Посмотрим, милая. Посмотрим.

Они не пошли к врачу на следующий день после инцидента. Или на следующий день. На самом деле, только после возвращения мистера Линдхольма с миссии в Австралии они все пошли на осмотр к кому-то, кому они могут доверять, чтобы сохранить всё в тайне. Она без проблем даёт взять образец своей не-крови из левой руки, но категорически отказывается, когда врач просит её снять рубашку для стетоскопа.

— Ангела, всё хорошо. Мы не собираемся... — миссис Линдхольм прерывает себя, встревоженно пожевав губами. — Доктор здесь, чтобы помочь тебе. Как и мы здесь.

Вот только это часть проблемы. Она не должна была лгать о том, что шрам появился в результате несчастного случая. Если бы она просто ничего не сказала, как ей следовало бы, ей бы не пришлось сейчас скрывать остальную часть своей кожи.

Точно так же было бы умнее, если бы она сказала, что не помнит, что дядя сделал с ней, вместо того, чтобы лгать об уколе. Это даже не было бы ложью. Она не помнит. Не совсем. Не сильно. Поэтому, когда доктор изъявляет желание подвергнуть её какому-то осмотру, она предпочитает не объяснять причины своего сопротивления. Он, может, и не знает наверняка, что с ней делали во время операции, но можно предположить, что дядя вскрывал её не только ради простого укола. Линдхольмы пытаются убедить её согласиться на осмотр. Они просят её быть храброй. Уверяют её, что это безопасно. Что всё хорошо.

Они окончательно сдаются, когда из её глаз начинают угрожающе катиться слезы — какая полезная вещь.

Осталось только дождаться результатов анализа крови.

— Это не кровь, — объявляет врач встревоженному кабинету.

— Что значит, это не кровь? — мистер Линдхольм приходит в себя первым и озвучивает все их вопросы. Ангела так и не набралась смелости спросить, что же на самом деле сделал с ней дядя, когда у неё ещё была такая возможность.

— Именно то, что я сказал. Она ведёт себя как кровь, но в ней только следы красных и белых клеток. Тромбоцитов нет. Там есть что-то, что, как я догадываюсь, делает их работу, учитывая, что ваша дочь всё ещё жива и, кажется, в добром здравии, но что это такое, а тем более как оно работает, я понятия не имею, — доктор говорит много других вещей, но Ангела не может уследить за большинством из них, так как он начинает использовать более длинные и сложные слова. Она улавливает достаточно, чтобы понять, что он говорит о её теле, это очевидно, и что в заключение он говорит что-то вроде: — Мы должны провести больше тестов, если она позволит нам.

Двое взрослых просят дать им время подумать, за что Ангела испытывает благодарность. Она не торопится пройти через всё это. Если в ней есть что-то большее, чем просто не-кровь — а это, скорее всего, так — то всестороннее обследование, вероятно, вскроет это. Не говоря уже о том, что при этом, скорее всего, обнаружатся и её шрамы.

Она потирает больное место над сердцем.

— Ангела, — начал мистер Линдхольм, как только они вернулись в машину. — То, что с тобой произошло, ты когда-нибудь говорили об этом с кем-нибудь ещё?

— Нет.

— Продолжай в том же духе. Я видел, с чем мы имеем дело в Overwatch... если станет известно, что в твоём теле находится что-то ценное... найдутся люди, которые будут готовы пойти на всё, чтобы заполучить это.

После того случая на двери мастерской установили электронный замок, что раздражает, но, по крайней мере, это можно понять. Кроме того, она по-прежнему помогает мистеру Линдхольму и даже может играть там под присмотром миссис Линдхольм.

Неприятно, но могло быть и хуже, если говорить о последствиях. Даже если Ангела не знает, как. Пока Линдхольмы не скажут ей, что ей предстоит встретится с психотерапевтом.

— Я в порядке, — настаивает она.

— И мы рады, что ты так считаешь. Это на случай, если у тебя есть что-то, что тебе некомфортно нам рассказать.

У неё всё внутри сжимается от этого намека. Они знают? Подозревают? Наверняка. Они пытаются заставить её признаться?

— Но я в порядке, — её голос дрожит и звучит не очень в порядке.

Когда наступает день, когда миссис Линдхольм заводит её внутрь ужасно красочного кабинета, обещая, что будет ждать прямо за дверью, Ангела уже давно разработала план действий.

— Привет, Ангела, я доктор Бьорнхолл, приятно познакомиться с тобой.

Ангела коротко взглядывает на протянутую руку женщины и ничего не говорит.

Она ничего не говорит, когда женщина объясняет, какова цель их встреч. Она ничего не говорит, когда женщина спрашивает о её интересах, как проходит у неё день, о школе, о друзьях или о чем-либо ещё. Она ничего не говорит, когда женщина лжёт, что их встречи останутся только между ними. Она ничего не говорит, хотя ей очень хочется говорить.

Эта женщина думает, что она не способна понять цель этих встреч? Или прочитать о юридических аспектах работы психотерапевта? В тринадцать лет у Ангелы нет прав на конфиденциальность. Только у Линдхольмов.

И поэтому Ангела решительно ничего не говорит. Ни на первой встрече, ни на пятой, когда она уже начала брать с собой беруши, чтобы заглушить непрекращающуюся болтовню терапевта, а затем и удушающую тишину.

Предсказуемо, в какой-то из дней миссис Линдхольм поднимает эту тему дома, как и знала Ангела, что она сделает. Потому что именно столько стоят слова доктора о конфиденциальности.

— Можешь попробовать поговорить с доктором Бьорнхолл? Ради меня? Пожалуйста?

Ангела прикусывает губу и ничего не говорит. Она не может. Так безопаснее, даже если это означает действовать вопреки желанию её опекунов. Подтверждение того, что она лгунья, до сих пор худшее из двух плохих решений.

На следующей встрече с доктором стоит тишина. После этого другой встречи не будет.

Это не значит, что Ангела и Линдхольмы ничего не делали всё это время. Помимо неприятной траты времени в виде упомянутых встреч, оба взрослых решили выяснить, что именно дядя ввёл ей в кровь. И на каждом шагу Ангела была рядом. Узнавала.

Для этого им приходится купить несколько дополнительных устройств. Перво-наперво, микроскоп — причём такой дорогой, что Ангела даже не знает, что она могла бы купить на такие деньги — чтобы хотя бы понять, что доктор имел в виду, говоря об отсутствии клеток крови. Судя по всему, они не хотят просить Ангелу сдать кровь, что одновременно вызывает досаду и обнадёживает. Она тоже хочет знать, поэтому, конечно, она сдаст немного крови для этого. Тем не менее, она ценит, что они не говорят ей просто протянуть руку для разреза. Она ценит, когда они настаивают, что резать не обязательно, даже когда её не-кровь оказывается нелепо стойкой к тому, что её вытягивают уколом булавкой.

То, что они находят под микроскопом, действительно не похоже на то, что Ангела помнит из лаборатории дяди и книг о клетках крови. Не-клетки выглядят как уменьшенные компьютерные детали — наниты, как с шоком называет их мистер Линдхольм.

Нанотехнологии, объясняет он, были чем-то вроде святого Грааля для науки в целом и медицины в частности в течение десятилетий, предшествовавших Восстанию машин. Ни одна лаборатория в мире не могла создать роботов, достаточно крошечных и прочных, чтобы не разрушать кровеносные сосуды изнутри и не оставлять отходов после распада. Потом случилась война, и любые исследования в области ИИ, особенно его самодостаточных форм, вроде той, что течет по венам Ангелы, прекратились или были полностью запрещены. То, что у неё в крови, не должно быть возможным. То, что это было создано одним человеком, должно быть невозможным.

Будущее медицины, вот уж действительно.

— Так значит, я... доказательство концепции?

Оба взрослых делают такие лица, как будто съели что-то кислое при словах Ангелы.

— Не называй себя так.

Откуда берутся наниты остаётся загадкой. Для Линдхольмов, во всяком случае. Очевидно, что они вырабатываются где-то в её теле, но не самовоспроизводятся, насколько они могут судить.

Они оба всё больше расстраиваются, она это чувствует. И она тоже. Им нужно более тщательно исследовать её тело, чтобы определить что-то большее, чем они уже смогли узнать, а Ангела не представляет, как это сделать, не выдавая её секретов. Её лжи.

Однако. Несмотря на то, что они явно подозревают её, они полностью оставили это дело, прекратив вместе с тем все те встречи. Её не наказали за то, что она молчит, ни когда она отказалась пройти через сканер, ни когда она отказалась разговаривать с терапевтом. Кроме того, что ей не разрешили самостоятельно заходить в мастерскую, после того случая ничего не изменилось в худшую сторону. Всё осталось таким же, как и раньше. Миссис Линдхольм по-прежнему жалуется, когда она пытается вместе с ней выполнять работу по дому, а мистер Линдхольм по-прежнему зовёт Ангелу на прогулки с женой после возвращения из командировок.

Она не знает, что с этим делать. Они не могли забыть, ни в коем разе, поэтому они, должно быть, целенаправленно игнорируют проблему. Возможно, они планируют что-то ещё, чтобы заставить её признаться в том, что она им солгала. Или, возможно, они ждут, когда она сама признается. Возможно, они назначили дату, до которой готовы подождать, прежде чем решат, что она не стоит таких хлопот.

Возможно. Возможно. Возможно. Она не знает. Она не знает, как ей узнать.

Она знает, что если она хочет вырасти, ей нужно пройти больше тестов. Что она должна рассказать миссис и мистеру Линдхольм.

Как признаться в том, что ты врал целые месяцы, да ещё и потратил время впустую, не признавшись в этом, когда этого от тебя ждали? Для такого должны быть хорошие слова, но Ангела их не знает. Молчание всегда помогало ей лучше всего, но в данной ситуации молчание не вариант.

Субботним утром Ангела приходит на завтрак в недавно купленной майке. Впервые, по меньшей мере за семь лет, она надела майку. Она спокойно занимает свое место, ожидая осуждения в свой адрес с глазами, устремлёнными на яичницу на её тарелке.

Полная тишина, сменяющаяся суетой миссис Линдхольм, которая мечется по кухне, знаменует момент, когда её, наконец, замечают. Она не поднимает глаз.

— Ох, Ангела.

Она не плачет, когда тёплые руки заключают её в крепкие объятия, но она была близка к этому.

Они снова ждут возвращения мистера Линдхольма, после чего посещают врача, достав из Ангелы обещание разрешить сделать тесты. Когда приходит время зайти в рентгеновский аппарат, она с усилием подавляет желание погладить внезапно занывшую грудь. Она вспоминает лабораторию дяди в ту ночь в мучительных подробностях. Все вещи, которые там были. Всё то, чего не было на следующий день. Тупая боль в сердце послужила ей хорошим напоминанием.

Она терпеливо сидит на краю лабораторного стола, ожидая, когда принесут фотографию, так, словно не имеет ни малейшего представления о том, чего ожидать. Если её спросят, что ж, она ведь не знала, что туда что-то положили, верно? Она и сейчас не знает. Возможно, на самом деле в её груди нет ничего, что не должно там находиться, а боль всего лишь психосоматическая.

Но там есть кое-что. Конечно же, есть. Она чувствовала это с тех пор, как проснулась в тот день.

Ангела и раньше видела рентгеновские снимки, но её снимки выглядят... мягко говоря, по-другому. Как будто её тело наполнено светящейся пылью. Наниты, поняла она, обменявшись взглядами со взрослыми. Это, конечно, не новость. Новостью был предмет, спрятавшийся у неё под ребрами, там, где должно быть сердце. Линдхольмы ничего не говорят, доктор спрашивает, чувствует ли она какую-нибудь боль.

— Нет, — легко отвечает она. В данный момент она ничего такого не чувствует. Нет смысла беспокоить её опекунов по поводу того, что им неподподвластно.

Только спустя несколько часов, за время которых они изучают то, что узнали ещё в мастерской, возникает неизбежный вопрос.

— Когда это произошло?

Несмотря на то, что она готовилась к этому с того момента, как увидела фотографию, слова застряли у Ангелы в горле. Она потирает грудь, снова скрытую под обычной одеждой, шрам, который видит только она — тот, что у неё в голове. Она облизывает губы.

— Я не знаю.

Она не знает. Это не ложь. У неё нет никакой уверенности, что дядя имплантировал ей то, что, похоже, является каким-то усовершенствованием сердца, в тот же день, когда вскрыл её электропилой, так что всё, что она скажет, будет формой догадки. Кроме того, какой смысл рассказывать? Что сделано, то сделано.

— Ангела, — начинает миссис Линдхольм, нерешительно, осторожно. — Ты ведь знаешь, что можешь рассказать нам всё, что угодно? Мы только хотим помочь.

— Я знаю, — она улыбается своей лучшей улыбкой. Это легко. — И я благодарна, что вы делаете это для меня.

Мистер Линдхольм собирается что-то сказать, но ловит взгляд жены и закрывает рот.

— Всё хорошо. Мы любим тебя.

Она моргает, глядя на эту пару, боль в груди усиливается до такой степени, что она не может не поморщиться и не потереть её, чтобы попытаться облегчить болезненное ощущение. Они любят её? Это... хорошо. Это хорошо. Это значит, что её упорная работа по вплетению себя в их жизнь приносит плоды. Это значит, что её авантюра с рассказом им окупилась. Она должна что-то сказать в ответ, она знает это, но что именно сказать, она понятия не имеет. Вместо этого она делает то, что умеет лучше всего: молчит, пока мир снова не обретёт смысл.

Хотя Ангела была бы рада полностью посвятить себя разгадке тайны дядиных наномашин, у неё есть и другие дела, которые она не может позволить себе отложить. Ей всё ещё нужно упорно трудиться, чтобы овладеть шведским языком. Ей по-прежнему нужно оставаться лучшей в классе, и ей по-прежнему нужно находить время, чтобы помогать миссис Линдхольм по дому. Из-за этого она постоянно занята, но Ангела не собирается рисковать своей с таким трудом завоёванной привязанностью её опекунов, подражая тем супружеским парам, которые перестают стараться после свадьбы.

Сначала она пытается немного поменять местами свои занятия, чтобы оптимизировать их, но это добавляет к её свободному времени всего несколько часов в неделю. Затем она сокращает свой сон на час, потом на два, потом на три, потом на четыре и пять. Осознание того, что всё это не влияет на неё, оставляет Ангелу больше, чем просто капельку ошарашенной. Столько прошло лет, а она так и не осознала этого, потому что, попросту говоря, у неё не было ни желания, ни стимула не спать после выключения света. Перед ней открывается целая треть её жизни, которая она могла бы провести за занятием чего угодно, хотя что это могло бы быть за «чего угодно», она не может решить.

Она долго не решается рассказать об этом Линдхольмам, в основном из-за того, что ей трудно найти объяснение тому, что она узнала. Её заминка оказалась очень кстати, когда через две недели своей новой, бессонной жизни Ангела обнаруживает, что не помнит, о чём видео, которое она смотрит, и даже что происходило в нём всего минуту назад. Ей требуется целая минута размышлений, чтобы понять, что она может просто проверить название, прежде чем подытожить, какое отношение Антарктида имеет к пингвинам.

Ангела давит неприятное чувство в животе, откладывает планшет в сторону и быстро засыпает на те два часа, которые остаются до того, как ей нужно будет вставать в школу. В какой-то степени это помогает, но она всё равно ловит себя на том, что не может уснуть в положенный час.

Приходится немного поэкспериментировать, но вскоре она находит новый баланс, который даёт ей уменьшение потребности во сне. Обычный человек проводит во сне треть своей жизни, или, во всяком случае, должен это делать, чтобы оставаться здоровым. Ангела уверена, что ей нужна только четвертая от этого часть, но на всякий случай соглашается на половину. Этого более чем достаточно, и у неё остается достаточно времени, чтобы послушать в наушниках последнюю громкую вещь, которая ей нравится.

Когда в её жизни появляется больше времени, она ненадолго задумывается о том, чтобы снова завести друзей, когда взрослые дома замечают, что она никогда не водит их домой и даже не говорит о них. Проблема в том, что Ангела с трудом находит повод поговорить с кем-то за пределами семьи Линдхольм и учителей, кроме как во время групповых проектов в школе. Откровенно говоря, это скучно. Более того, Ангела считает, что эти чувства идут в обе стороны. Они больше не дети, которые могут легко сблизиться на карусели на детской площадке. Однако, сказав эту правду, она покажет себя в плохом свете, как будто она какая-то антисоциальная — а это, во-первых, неправда, а во-вторых, не то, чего взрослые хотят от детей.

— Они относятся ко мне как к маленькому ребёнку, — заявляет вместо этого она. На самом деле, скорее, они вообще никак к ней не относятся, обе стороны решили просто игнорировать существование друг друга после первоначальной неловкости.

Ангела не уверена, просто ли она стала обращать внимание на то, как миссис Линдхольм старается держать её рядом, когда у неё гости, или с этого момента она действительно стала делать это чаще. До этого она не считала. По большей части, Ангела не против. Взрослые имеют склонность говорить о своей работе, и хотя она не понимает и половины из этого на их скорострельном шведском, это бесконечно более увлекательно, чем играть в хозяюшку их шести-, восьми- и пятилетних детей, с которыми у неё нет ничего общего, кроме размера.

В сравнении, гости мистера Линдхольма гораздо, гораздо более необычны. Встреча с мистером Райнхардтом, например, сродни попаданию в сказку, и это помимо того, что она, в сущности, уже живёт в ней. Она отдалённо знала, что один из её законных опекунов состоит в «Overwatch», но ей как-то не приходило в голову, что могут означать такие связи, пока однажды она не обнаружила человека, чьи фотографии и плакаты она видела на многих стенах детского дома, сидящим на диване Линдхольмов, когда она вернулась из школы. Этого человека невозможно перепутать даже без его массивного доспеха, который он всегда носит на фотографиях, на призывных видео, на парадах и — вообще везде, на самом деле. Её глаза встречаются с его, с ослепшим на один глаз, и она задаётся вопросом, какие невероятные усилия нужно было приложить, чтобы оставить такой след.

— Это она? — каким-то образом он даже громче, чем мистер Линдхольм. Поразительно.

— Да. Ангела, представься.

Этот обмен оставляет её немного шокированный, но, оглядываясь назад, вполне логично, что герой-рыцарь знал о ней. Он спас мир вместе с мистером Линдхольмом и, как она быстро узнала, является его хорошим другом за пределами «Overwatch». Следовательно, они будут говорить о том, что происходит в их жизни, и приют подростка наверняка станет темой для разговора между ними в какой-то момент. Ангеле интересно, что её опекуны говорят о ней своим друзьям, когда её нет рядом, чтобы услышать это — хорошие вещи, должна думать она. Она всегда готова помочь, у неё отличные оценки, она не спорит и не попадает в неприятности (инцидент в мастерской не считается) и вообще старается быть идеальным ребёнком. Каждый взрослый должен любить такую, как она.

До неё вдруг доходит, что она не так уж много знает об «Overwatch», несмотря на то, что живёт с одним из её основателей. Эта организация редко становится темой для разговора между ней и Линдхольмами; у Ангелы складывается ощущение, что это не то, что они особенно горят желанием обсуждать. В результате у неё не больше внутренних знаний о той, чем у любого другого человека её возраста, даже об их медицинских учреждениях. Но тут-то и приходит на помощь мистер Райнхардт!

Если мужчина и замечает её внезапный приступ взволнованности, он никак этого не показывает. Если что и происходит, то энтузиазм Ангелы находит отражение в его столь же оживлённых ответах:

Да, в «Overwatch» есть одни из самых передовых научно-медицинских учреждений в мире. Да, они водят экскурсии по штаб-квартире, хотя обычно те не слишком затрагивают научно-исследовательскую деятельность. Нет, нет запрета на то, чтобы приводить с собой ребёнка на рабочее место родителей, хотя это скорее конкретные, от места к месту случаи, чем реальная политика.

Она не сразу замечает взгляд, которым миссис Линдхольм кидает на неё сбоку — она положила голову на ладонь с улыбкой, которую Ангела не может прочитать. Ангела также понимает, что в какой-то момент перешла на немецкий язык, оставив женщину в стороне от разговора.

— Извините, просто... приятно поговорить с кем-то... э-э... поговорить на моё- на языке, который я лучше всего знаю, — пытается сгладить она ущерб.

Ангела считает, что её опекун, что её гость очень вежливы, они только смеются и уверяют её, что всё в порядке. Но это не так. Она живёт в Швеции уже несколько месяцев, но всё ещё теряется, когда пытается уследить за разговорами взрослых. У неё должно получаться лучше.

Остаток визита рыцаря Ангела провела, стараясь произвести как можно более благоприятное впечатление. Она натягивает свою самую лучшую улыбку и говорит о том, каким замечательным она находит «Overwatch». Как она хочет, прямо как они, помогать людям, когда вырастет. Это просто. Ведь всё это правда.

— Врачом, говоришь? Это достойная цель.

Ангела чувствует себя так, будто она светится всю оставшуюся неделю.

Когда становится известно о беременности миссис Линдхольм, это застаёт её врасплох. Странно, но, похоже, не в такой степени, как это застаёт врасплох самих мистера и миссис Линдхольм. Оказывается, они уже некоторое время пытались завести ребёнка перед тем, как взять её к себе, но, по всей видимости, без особого успеха. Ангела не может не задаться вопросом, где бы она была, если бы им это удалось годом раньше. Любопытно, что они, кажется, обеспокоены её реакцией. Она улыбается, смеётся и выражает весь свой восторг от перспективы иметь младшего братика или сестрёнку. Она не хочет показывать страх, грызущий её изнутри при мысли о том, что её заменят их настоящим ребёнком. Независимо от того, кем она для них является, не нужно быть гением, чтобы понять, что они предпочли бы иметь и заботиться о собственном ребёнке, а не терпеть эксперимент преступника.

В итоге, Ангела выбирает единственный вариант действий, на который она может повлиять, и добавляет роль идеальной старшей сестры к растущему списку того, чем она должна стать. До сих пор всё получалось достаточно складно, даже если Линдхольмы всё ещё хотят иметь собственного ребёнка. В конце концов, она всё ещё здесь.

Наверное, что-то правильно она всё-таки да делает.

Ангеле четырнадцать, и в одном из многочисленных руководств по беременности, разбросанных по дому, она прочитала, что будущая мама должна избегать стресса и серьёзных физических нагрузок в течение нескольких недель, предшествующих родам. Этот план сразу же рушится, когда миссис Линдхольм будит её ночью, чтобы сообщить новость:

— Торбьорна ранили. Они сказали, он в критическом состоянии, — голос женщины почти ломается при этих словах.

Ангеле требуется секунда, чтобы подумать обо всём, что она могла бы сказать, но она отбрасывает все эти мысли и садится, чтобы обнять женщину, что приводит к тому, что она разражается слезами. Её руки дрожат, когда она крепко обхватывает плечи миссис Линдхольм. Остатки сна, за которые цеплялся её разум, рассеиваются в одно мгновение, когда тот начинает разгонятся, заглушая захлёбывающиеся рыдания на её плече вместе с её собственным громыхающим сердцем.

Она отталкивает тревогу, грозящую затопить горло, и заставляет себя думать о важном. А именно: что будет значить для неё, если мистер Линдхольм умрёт?

Самым насущным вопросом, при таком сценарии, будет то, оставит ли миссис Линдхольм её у себя. Поглаживая спину своего опекуна, она приходит к выводу, что ей ничего не угрожает. Она была образцовым ребёнком и продолжает быть им даже сейчас, предлагая плечо, на котором можно поплакать. Деньги также не являются проблемой для семьи Линдхольм, ведь для того, чтобы значительно проехаться по их финансам, потребовалось бы кормить ещё сотню ртов. К тому же, её собственный восторг по поводу ещё не родившейся девочки сыграет в её пользу, ведь она уже выразила готовность помочь с новым Линдхольмом. Если только женщина не найдёт себе нового мужа почти сразу же — что Ангела считала очень маловероятным — она останется одна ухаживать за малышом, а этого она, конечно же, не захочет.

Да, подытоживает Ангела, ей ничего не грозит.

Разобравшись с этой мыслью, Ангела позволила менее важному вопросу всплыть в её сознании. Что для неё будет означать жизнь здесь без мистера Линдхольма?

Это не обязательно должно привести к каким-то с существенным изменениям, думает она. Мужчина и так в основном отсутствует из-за своей работы. Это просто будет означать, что он больше не будет звонить и спрашивать, как прошёл её день, не будет слушать, как она (и его жена, в основном его жена) разгадывает тайну нанитов, или какие новые зоологические мелочи она узнала в свободное время. Это было бы... странно. Хуже. Она привыкла к этому, и даже стала предвкушать их прогулки, когда он возвращается домой на несколько дней — они всегда ходят есть мороженое. Это напоминает ей о том, как он снова появился в жизни Ангелы.

Она надеется, что с ним всё будет хорошо. Миру станет хуже без него, если он умрёт, а миссис Линдхольм будет опустошена.

Утром они первым делом вылетают в Цюрих. Полёт прошёл без происшествий, если не считать дополнительные досмотры, которым Ангела снова должна была подвергнуться. Она не была в столице Швейцарии с тех пор, как умерли её родители, и город резко контрастирует с её воспоминаниями о руинах, которые она покинула. Здесь всё блестящее и новое. Ей это нравится. В других местах много грязи и копоти. Логично, что город, в котором базируются герои мира, должен быть сияющим маяком, что он должен стоять там, где когда-то были только пепел и прах.

Они находят мистера Линдхольма, он не спит и препирается с мистером Рейнхардтом. Или, ну... они находят бо́льшую его часть. Рука, судя по всему, отсутствует, а лицо закрыто бинтами так, что виден только один глаз. На долю секунды в палате воцаряется тишина, после чего мистер Рейнхардт улыбается самой широкой улыбкой, которую Ангела когда-либо видела, и вскидывает руки в знак приветствия. Мистер Линдхольм, несмотря на явную боль, тоже улыбается, хотя его улыбка и не достигает своей обычной ширины. Миссис Линдхольм почти бежит к кровати мужа, словно желая убедиться, что он действительно там, а сама Ангела не знает, что ей делать, пока супруги погружаются в свой собственный мир.

К счастью для неё, она не единственный такой человек в палате, и как только мистер Райнхардт бросает многозначительный взгляд в сторону двери, они оба уходят, чтобы дать Линдхольмам возможность побыть наедине.

— Как Ингрид это восприняла? — голос гигантского мужчины нарушает тишину снаружи. Ангела несколько секунд думает, что сказать; должна ли она просто признать, что женщина рыдала, заснув в её объятиях?

— Как и можно ожидать, наверное.

— Хмм. Я понял. А ты сама?

На этот раз она мешкает с ответом гораздо дольше. Она не знает этого человека, кроме как по плакатам и его немногочисленным визитам. Что он хочет от неё услышать — что с ней всё в порядке? Что она волнуется? Она не понимает, почему кто-то должен чувствовать необходимость говорить с ней об этих вещах. Мистер Линдхольм здесь единственный, кто пострадал, это его семья, которую надо...

...а.

— Бывало и хуже.

Её ответ привёл мужчину в замешательство.

— Ты серьёзно?

Неправильный ответ, видимо.

— В лагерях. И... — и ничего. Если он не знает о дяде, она более чем счастлива оставить всё как есть.

— Всё нормально. Мне не стоило спрашивать.

Ангела пожимает плечами, не зная, что на это сказать.

Когда миссис Линдхольм наконец открывает дверь, чтобы пригласить их обратно, Ангела обнимает мистера Линдхольма, а затем усаживается рядом, чтобы послушать историю от рыцаря, бывшего с ними. О том, как они попали в ловушку, о героическом спасении мистером Райнхардтом и ещё более героическом спасении раненого из боя. Ангела находит такие подробности не слишком интересными.

Главное, что мистер Линдхольм жив и относительно цел и здоров. Возможно, это даже улучшит ситуацию в долгосрочной перспективе, если потеря руки сподвигнет его уйти с передовой и оставаться дома с ними.

Они остаются в Цюрихе на все оставшиеся недели беременности миссис Линдхольм, чтобы её муж мог присутствовать при рождении их дочери. Технически Ангела может сослаться на неотложные дела дома и взять выходные в школе, но это не только оставит её с дюжиной контрольных работ и тестов, которые она должна будет сдать по возвращении, но и оставит ей слишком много часов в день, которые нужно как-то провести. Она и так с трудом заполняет свои дни без доступа к мастерской, а участие в онлайн занятиях не более чем полумера, по крайней мере, заполняющее лишнее время.

Бригитта рождается поздно ночью, и Ангела не подозревает об этом, пока на следующий день её не будит полный радости мистер Линдхольм. Ей хочется спросить, разбудили бы они её, будь она их настоящей дочерью.

Впервые взяв на руки маленького человечка по имени Бригитта, Ангела не скоро забудет этот опыт, в основном из-за того, насколько он некомфортен. Когда она представляла себе, каково это — быть старшей сестрой, она всегда как-то пропускала ту часть, где эта сестра будет полностью зависеть от хорошего отношения окружающих людей, которые будут делать для неё абсолютно всё, и как она будет полностью зависеть от них, чтобы не умереть. Например, если она сейчас уронит девочку, существует ненулевая вероятность её смерти и довольно значительная вероятность того, что она получит необратимые повреждения. Кроме того, она просто условно громоздкая из-за своего размера и формы по отношению к низкорослой Ангеле. Ясное дело, что взрослым легче держать её на руках, они делают это постоянно.

Видимо, на лице Ангелы отразилось что-то, потому что миссис Линдхольм с тихим смехом забирает малышку обратно, чтобы она снова разразилась плачем.

Почти поражает, когда слышишь, как такое крошечное тельце и ещё более крошечные лёгкие способны реветь с почти болезненной громкостью. Почти. Быть может, Ангеле и не нужен сон так, как всем остальным, но она не может найти в себе силы назвать причину своего нарушенного цикла сна поразительной. Не тогда, когда Бригитта делает что-то исключительно тупое, например, сбрасывает ночью покрывало, чтобы потом начать реветь от холода, разбудив при этом своих родителей и Ангелу, живущую через три комнаты. Или вообще начать плакать без причины, как это чаще всего бывает. Нужно что-то делать.

В одну из таких ночей Ангела выходит из своей комнаты, вместо того чтобы попытаться (и, как правило, безуспешно) снова заснуть. Она проходит мимо устало выглядящего мистера Линдхольма, несущего в оставшейся руке пластиковый пакет с использованным подгузником. Его отослали с работы по состоянию здоровья, а возможно, и в декретный отпуск. И это хорошо. При всем её стремлении быть образцовой старшей сестрой, её вполне устраивает, что смена подгузников возложена на него и миссис Линдхольм. Не то чтобы она откажется помочь им, если бы они попросили, конечно. Просто они ещё не просили.

Заглянув в главную спальню, она видит такую же измотанную миссис Линдхольм, которая держит на руках маленький сверток имени Бригитта, нежно покачивая тот из стороны в сторону в попытке убаюкать малышку. Почему девочка всё ещё плачет после того, как ей поменяли подгузник, остаётся загадкой для Ангелы. Но таковы пути Бригитты, и она читала, что пройдет два-три года, прежде чем она вырастет настолько, что станет умной, как собачка. То же самое касается и того, что она узнает, что существуют специально отведённые места для того, чтобы облегчиться, а не просто делать свои дела где попало и когда попало.

— Она проголодалась? — спрашивает Ангела, всё ещё находясь в дверях, на мгновение отвлекая внимание миссис Линдхольм от маленького человечка на её руках.

— Я уже покормила её, когда она проснулась в прошлый раз. Это было... два часа назад?

Ой. Точно. Ей показалось, что она что-то такое слышала сквозь музыку в наушниках где-то за полчаса до того, как легла спать, но тогда она была слишком занята домашкой по химии, чтобы уделить этому внимание.

Может, ей стоит перебраться на диван на первом этаже? Или спать с наушниками в ушах? А может, взять спальный мешок и поселиться в подвале на несколько месяцев? Да. Так будет лучше, поскольку спать в гостиной означало бы, что ей придется перестроить своё расписание так, чтобы начинать делать домашку где-то до полуночи, чтобы её опекуны не увидели свет.

— Ангела?

Она вынырнула из своей задумчивости.

— Да?

— Не могла бы ты, пожалуйста, подержать её минутку? Мне надо отойти. Я бы попросила Торбьорна, но...

— Конечно, — Ангела натягивает улыбку, у неё не хватает сил сделать её искренней. К счастью, похоже, у миссис Линдхольм тоже не хватает энергии, чтобы заметить разницу.

С немалой осторожностью малышка переходит в другие руки, и Ангела обнаруживает, что у неё в руках появляется знакомая некомфортная тяжесть. После неловкой паузы она садится на край кровати, чтобы поддержать этот груз на коленках, а затем разворачивает свёрток, чтобы оказаться лицом к лицу с плачущим ребёнком.

Любопытно, думает она, как все их гости и дальние родственники Линдхольмов твердят, что Бригитта похожа на того или иного родственника, в то время как сама девочка больше всего напоминает морщинистую, красную картофелину. Особенно в такие моменты, когда она плачет — по сути почти всё время. Что ж, вблизи Ангела готова признать, что заметила некоторую степень сходства в выпуклом носике малышки. Не то чтобы она кому-нибудь об этом скажет.

Она пытается осторожно покачать Бригитту на руках. Ключевое слово «пытается». Ангела всегда была меньше большинства своих сверстников после того, когда дядя взял её к себе, и хотя она не потеряла ни капли мышц с тех пор, как перестала расти, она также не выросла. Поэтому работа с весом представляет для неё ряд проблем, а живой груз, который она держит в руках, действительно очень здоровый. Пятая часть веса самой Ангелы, думает она.

Что ей удается, так это привлечь внимание плачущей малышки достаточно надолго, чтобы та заметила, что больше не находится на руках у матери.

Вырывается вопль, как будто Бригитта не уверена, заслуживают ли изменение держащего дальнейшей истерики или нет. Ах. Значит, плач всё-таки был ради него самого.

— Гах, — наглая козявка. Нет. Глупость какая-то. У неё ещё не хватает ума быть наглой.

— Как скажешь, — позволяет Ангела.

Мгновение спустя малышка начинает извиваться в её хватке, неуклюже протягивая свои крошечные ручки к её лицу. Тот факт, что Ангела отстраняется ровно настолько, чтобы они не задели её нос, кажется, не замечается в крошечном сознании Бригитты. По крайней мере, она больше не плачет.

Она поднимает глаза и видит, что миссис Линдхольм смотрит на них с изумлением на лице.

— Ты должна рассказать мне, как у тебя это получается.

— Получается что?

— Ты заставила перестать её плакать. Когда это я, она просто... продолжает, пока не устанет.

Да. Ангела заметила. Возможно, их соседи тоже.

— Уверена, это пройдёт, — говорит она в итоге.

Не проходит. Во всяком случае, не в ближайшие месяцы, и для Ангелы становится обычным делом забрать малышку из рук миссис Линдхольм, чтобы они все могли вернуться ко сну. План переселения в подвал отбрасывается, как только становится очевидно, что Бригитта действительно находит в Ангеле что-то, что стоит её молчания. Это делает счастливыми и мистера, и миссис Линдхольм, поэтому Ангела натягивает улыбку, когда слышит плач, и идёт решать проблему. Именно так и должна поступать хорошая сестра, даже если ей больше всего на свете хочется заглушить шум тем шумом, который ей самой нравится.

Линдхольмы категорически против того, чтобы их дочь находилась в мастерской, даже в кроватке и вдали от станков, ссылаясь на несчастный случай с Ангелой. К счастью, мистер Линдхольм освобождён от своих обязанностей, поэтому дома есть два инженера, у которых она может поучиться, в отличие от чаще всего одного. Однако, это не так-то просто — продолжить занятия с одним из них с той темой, на которой она остановилась с другим. Почти сразу же после прибытия домой мистер Линдхольм приступает к созданию протеза, через неделю после их возвращения. Ангела не возражает, так как она сопровождает его в этом деле на каждом шагу. Она даже понимает, о чём он говорит, когда они доходят до программирования! Конечно, она не сможет воспроизвести его поделку, но после года обучения цифры уже не кажутся ей магией. Ей даже удаётся написать код, заставляющий вновь созданную руку лениво поворачивать запястье.

Им не требуется много времени, чтобы создать и выбросить две новые руки в пользу третьей, но она совсем не похожа на руку. Скорее, она больше походит на часть конвейера по сборке автомобилей: громоздкая, промышленная, с клешней вместо руки. Мистер Линдхольм каким-то образом вмонтировал в неё миниатюрную версию своей кузницы с прикреплённым резервуаром для шлака, который можно носить с собой как рюкзак. Ангела с гордостью заявляет, что может сама устранять неполадки в его программном обеспечении и даже самостоятельно проводить техобслуживание.

Он уродлив до безобразия, само определение функции превыше внешности. Ангела точно знает, что его можно сделать менее похожим на экскаватор, потому что мистер Линдхольм сам говорит ей об этом. Возможно, говорит он, однако это не нужно и требует много времени.

Как бы Ангела ни расходилась во мнениях по вопросам необходимости, этого достаточно, чтобы «Overwatch» вернули мужчину в ряды действующих бойцов. Дом снова претерпевает изменения, впервые после рождения дочери в нём нет мистера Линдхольма. Правда, теперь, когда рядом Бригитта, он приходит домой чаще.

Мистер Райнхардт тоже посещает их чаще. Это очень желанный гость. Его присутствие — единственное, что способно отвлечь Бригитту от Ангелы, которую та иногда считает своим любимым человеком.

Всего за два дня до этого события, наткнувшись в газете на напоминание об этом событии, ей приходит в голову, что как хорошая старшая сестра она должна помочь Бригитте с подарком ко Дню матери. Поскольку девочка ещё слишком маленькая, чтобы понимать, что такое праздник, что такое подарки и как их делать, то, скорее всего, ей придётся взять на себя всю ответственность. Она думает, что миссис Линдхольм оценит это, а мистер Линдхольм — из вторых рук.

Но какой подарок она должна сделать? Ангела вспоминает, что когда-то делала открытки для своих родителей по таким случаям. И покупала цветы. Конечно, если вспомнить, что на цветы она тратила деньги своих родителей, но разве подарки не должны быть более личными? Может, больше подойдёт торт? Да. Ингредиенты могут быть куплены на деньги Линдхольмов, но готовый продукт не будет существовать без её участия. Нет. Не только торт. Она должна сделать и то, и другое. Бригитта ещё долгие годы не будет задумываться о тонкостях подарков.

Во-первых, Ангела готовит открытку. Точнее, она готовит три, а первые две выбрасывает из-за мазни, которую устраивает Бригитта в процессе получения её помощи в виде отпечатка её ладони. Потом идёт черёд торта, который она готовит ночью, с открытыми окнами кухни, чтобы запах не задерживался. Цветы, которые она покупает по дороге из школы, не заботясь о том, чтобы объяснить флористу, когда он заводит разговор, что она не маленькая и не чья-то дочь. Она также покупает незабудки в горшочках. Раньше у неё никогда не было на такое денег.

Дома она незаметно пробирается в свою комнату, чтобы поставить цветы в горшках на письменный стол и достать торт и открытку, которые она спрятала там ночью. Затем она будит спящую Бригитту, которая чуть не разрыдалась от такого жестокого обращения, но потом узнала виновника и, как ей кажется, улыбнулась Ангеле.

Нести девочку в одной руке, держа цветы и открытку в другой, непросто из-за её маленького роста, но в конце концов она добирается до двери мастерской. Дверь, в которую она не может постучать.

— Миссис Линдхольм! Можете, пожалуйста, выйти?

— Минутку! — раздаётся приглушенный ответ за несколько секунд до того, как дверь распахивается, являя взору озадаченную женщину.

— Я помогала Бригитте с подарками ко Дню матери. Вот, — услужливо объясняет Ангела, указывая подбородком на подарки.

Проходит ещё секунда, прежде чем слова достигают её, и лицо миссис Линдхольм озаряется счастливейшим выражением. Вскоре они все сидят за столом, Бригитта на коленях Ангелы, торт — на тарелках, цветы — в вазе. Именно там её опекунша открывает свою открытку — и Ангела внимательно следит за нё реакцией. Так правильно. Она сразу понимает, что что-то не так, когда улыбка становится натянутой на губах женщины.

— О. Я думала... — миссис Линдхольм прервалась, вздрогнув.

— Что-то не так? — спрашивает Ангела. Это не вопрос. Очевидно, что она сделала что-то не так, и ей нужно знать, что именно, чтобы загладить свою вину.

— Нет, ничего. Спасибо, что помогла Бригитте, я просто... я думала, что ты тоже подписалась в ней. Прости, что не правильно поняла.

У Ангелы пересохло во рту от такого признания.

— Вы хоти... — нет. Очевидно, она хотела этого. Её реакция достаточное доказательство. — Могу я всё ещё подписать её?

Если при выходе из мастерской женщина выглядела удивлённой, то сейчас она выглядит просто потрясённой. Это длится всего секунду, прежде чем на её губы возвращается прежняя улыбка, вдвое более яркая.

— Конечно, — слова выходят сдавленными, но Ангела в своём тревожном волнении ничего не замечает. Это всё, чего она так хотела. Всё, к чему она стремилась с тех пор, как мистер Линдхольм впервые приехал в её приют за полмира. И хотя она теплила надежду, она никогда не ожидала, что кто-то из Линдхольмов действительно назовет её своей дочерью. В конце концов, они не поделились с ней своей фамилией.

Она спрыгивает со стула, передавая Бригитту в объятия матери из своих трясущихся рук, и уносится с открыткой обратно в свою комнату.

После этого в доме семье Линдхольм мало что меняется, насколько может судить Ангела. Миссис Линдхольм относится к ней так же, как и её муж. Возможно, это всё практика, ведь Ангеле уже много раз приходилось приспосабливаться к большим переменам в своей жизни. Лагерь беженцев, дядя, детский дом, Линдхольмы, Бригитта, а теперь ещё и это. Кажется, что за каждым углом жизни её ждет новое испытание, которое она должна преодолеть. Честно говоря, всё могло бы быть чуточку скучнее.

Например, Бригитта учится ползать, а затем ходить, и наступает день, когда малышка начинает следовать за ней по дому. Чаще всего это означает в комнату Ангелы и мастерскую, где после того, как ей запрещают вход, девочка непременно начинает плакать, отвлекая Ангелу от работы, чтобы успокоить её. Это раздражает, но Линдхольмы, кажется, в восторге, а значит, и она тоже.

Остаться одной в доме оказывается тоже совершенно новым опытом для неё, учитывая, что «одной» теперь обычно подразумевает наличие малышки, за которой её оставляют присматривать. Это очень лестно. Это знак того, что её опекуны безоговорочно доверяют ей своего ребёнка. Ангела делает догадку, что это также может означать, что они верят, что она боится возмездия, которое обрушится на неё, если Бригитта пострадает, особенно от её руки, но, скорее всего, это просто проявление доверия, что она убережёт их ребёнка от серьёзного вреда самой себе, как она это делает, когда они дома и видят это. Если бы у Ангелы был ребёнок, было бы слабым утешением, что кто-то сядет в тюрьму, если, скажем, тот бросит её ребенка в камин.

Первые несколько раз, когда они остаются одни, она старается вести себя так же, как и в любой другой день, но Бригитта — существо эгоистичное, и, когда она не спит, она всегда требует какой-нибудь активности. Мультики, которые Ангела предпочитает, оказываются смехотворно неэффективными, чтобы удерживать внимание малышки дольше нескольких минут за раз, и она быстро обнаруживает, что девочка требует её внимания с другого конца дивана в гостиной. Она даже не может упрекнуть Бригитту за это, ведь мультики настолько бездумны, насколько это вообще возможно. Она тоже предпочла бы делать домашнее задание по химии, чем смотреть эту ерунду у сестры, и да, она знает, какая химия скучная! Жаль, что Бригитта не может внести свой вклад в это дело.

— Хорошо, — она поворачивается к девочке, чьи карие глаза сверлят её, как буравчики. — Если ты не хочешь смотреть мультики, почему бы тебе не рассказать мне, как выглядит продукт окисления... да чего угодно.

Она показывает таблицу элементов на своём планшете ребёнку, который, со своей стороны, улыбается и булькает от восторга, как будто ему только что показали фокус, а не школьную работу. По правде говоря, это ожидаемо, и это обычная реакция, которую Ангела получает от девочки всякий раз, когда она, кажется, даёт ей что-то, что угодно. То, как Бригитта пытается выхватить её планшет, тоже ожидаемо.

— Это не еда. Тебе он не понравится, — объясняет Ангела, глядя на предательское выражение лица малышки, когда она отклоняется назад.

— Нгьа!

— Я очень таки уверена, что знаю о еде чуточку больше, чем ты. Я просто не понимаю. Ты даже не ешь ничего твёрдого, почему ты таскаешь в рот всё подряд?

Разве не должно быть какого-то биологического контроля над такой вещью? Столько бы всё исправило, если бы дети начали запихивать в рот всё, что находится поблизости, только после того, как смогут отличить головку сахарной ваты от головки капусты. Невероятно, как самый разумный вид на планете может вести себя так безрассудно глупо. Ух, эволюция.

— Подожди. Ты реально голодная? — она окинула ребёнка оценивающим взглядом. Миссис Линдхольм оставила какую-то фруктовую кашицу, чтобы накормить ребёнка примерно... час назад. Проклятье.

Ангела откладывает планшет, затем встает и указывает на малышку с одним словом:

— Сиди, — только для того, чтобы её слова тут же были проигнорированы, когда девочка неуклюже двинулась за ней, подвергая себя риску упасть с дивана. — Я сказала, сиди.

Всё, что она получает в ответ на это напоминание, это радостное фырканье ребёнка, как будто ему рассказали особенно смешную шутку. Вздохнув, Ангела подхватывает постоянно растущую тушу ребёнка, чтобы отнести её на кухню, где опускает на пол.

Пока еда разогревается в микроволновке, она прислоняется спиной к столешнице и наблюдает, как Бригитта находит что-то интересное на плитке перед собой. Ей интересно, что произойдет, если она направит на девочку лазерную указку, возможно, даже заставит её двигаться с помощью какого-нибудь простого механизма, чтобы ей не пришлось возиться с ней. Дзиньканье микроволновки прерывает её воображение, побуждая её схватить пластиковую ложку и сесть на пол перед малышкой, прихватив бумажное полотенце. Она видела, как девочка ест, она не хотела потом отмывать пятна с дивана.

По крайней мере, Бригитта ест без суеты — это одна из немногих вещей, которые она делает надёжно, независимо от того, кто с ней занимается — и, к счастью, всегда после этого становится сонной, что позволяет Ангеле уложить малышку под одеяло у её ног на диване.

Это хороший приём, хотя и не всегда полезный, поскольку у Бригитты есть определенные часы кормления, а значит, она не может каждый раз просто набивать ей пузо, пока она не заснет. Однако, она обнаружила, что, что бы она ни говорила малышке, та всегда слушает её с восторженным вниманием. Неважно, читает ли она вслух домашнее задание, детскую книжку, серию уравнений или даже код. Бригитта будет слушать всё это до тех пор, пока Ангела продолжает говорить. Голосовые записи, даже её собственные, как обнаруживает Ангела, работают не так хорошо, и потому вскоре девочка становится жертвой скуки.

Однажды миссис Линдхольм в шутку замечает, что Бригитта, похоже, одобряет их выбор сестры для неё. Ангела считает, что это действительно так, хотя иногда она задаётся вопросом, не перепутала ли девочка её со своей матерью, судя по тому, как она ходит за Ангелой по пятам, а не за её настоящей матерью.

Когда она начинает ходить на ногах, это ничуть не облегчает ситуацию.

Когда приходит время, абсолютно никого не удивляет, что первые произнесённые слова Бригитты не «мама» или «папа», а Ангела. Или... ну. Какой-то сокращённый, искажённый вариант её имени, который Ангела и миссис Линдхольм узнают только благодаря многомесячному знакомству с лепетом малышки. Тем не менее, к тому времени, когда они заставляют девочку повторить имя, мистер Линдхольм сразу же узнает его. Ангелы нет рядом, когда это происходит, вероятно, это и есть причина, по которой ребёнок почувствовал необходимость произнести это слово.

— Мне уже начинать ревновать? — спрашивает миссис Линдхольм, сообщая новость, и на мгновение Ангела замирает, инстинкт на мгновение берёт верх над разумом, прежде чем она успевает обуздать свою бушующую тревогу. Это просто шутка. Миссис Линдхольм на самом деле не ревнует к ней. Ей не стоит волноваться. Просто шутка.

Она должна ответить в той же манере.

Её рот открывается, но разум не поспевает за усилием, и в воздухе повисает неловкая тишина. Ей нечего ответить, нечем разрядить обстановку, лишь туманное одеяло застилает разум.

— Прости, — слова миссис Линдхольм нарушают застоявшуюся тишину. — Мне не стоило этого говорить.

Ангела склонна не согласиться. Если бы она отреагировала так, как должна была, они бы обе сейчас смеялись, и память об этом моменте не омрачала бы их дни, сколько бы времени той не потребовалось, чтобы рассеяться.

Она заставляет свои губы сойтись в улыбке.

— Всё в порядке. Где Бригитта? Я хочу услышать это от неё.

Произносит она это, даже если она предпочла бы пойти в свою комнату и сделать домашнее задание. Но это не то, что сделала бы хорошая старшая сестра, поэтому на первом месте Бригитта.

Ангеле шестнадцать, когда в решении проблемы её роста так и не намечается существенного прогресса, и она всё ещё ни на миллиметр не стала выше, чем семь лет назад. О, решений, которые она и её приемная семья придумывают на протяжении лет, предостаточно, но все они быстро отбрасываются.

Первое и самое очевидное — удаление устройства в её груди — Линдхольмы отвергли сразу же, как только предложили его в самом начале изучения технологии. Слишком опасно, сказали они, и оказались правы, обнаружив его функцию утилизации. Без устройства, способного справиться с этим процессом, старые и неисправные наниты останутся в теле Ангелы вплоть до момента разрушения и после него, отравляя каждый её сантиметр. Переливание крови не поможет, по крайней мере, уверенности нет, поскольку машины достаточно малы, чтобы пронизать не только кровеносные сосуды, но и все ткани, даже мозг. Сеть нельзя безопасно отключить, поскольку она выполняет все функции нормальной крови, которой у Ангелы нет. Не говоря уже о том, есть ли у неё вообще естественная иммунная система.

Им остается только медленно, упорно искать, изолировать и документировать каждую уникальную, запутавшуюся в клубок ниточку кода, который миссис Линдхольм, к вящему отвращению своей приёмной дочери, называет «Спагетти Ангелес».

Это много работы, и она гораздо менее увлекательна, чем первоначально думала Ангела, но то, что они узнают, не что иное, как революционное. Многие подфункции сами по себе способны навсегда изменить мир.

Взять например устройство, прикрепленное к её сердцу. Оно работает как завод по производству автономных микроскопических роботов. Это гениальное изобретение само по себе и вполне заслуживает Нобелевской премии, которой у дяди никогда не будет. Это также одна из наименее радикальных технологий в теле Ангелы. Эта ниша, несомненно, достаётся внутренним механизмам самих наномашин.

Взрослые сначала предполагали, как и она сама, что этот фабрикатор просто собирает следы металлов и микропластика, которые она ест и вдыхает, для производства своих нанитов. Это относительно просто сделать, но, конечно же, всё оказалось не так. Дядя никогда не интересовался простыми решениями. Вместо этого фабрикатор перерабатывает биологические клетки в крови Ангелы, чтобы каким-то образом, не взрывая её при этом, сделать очень много синтетических нанитов, которые затем потребляют остатки клеток для получения энергии.

Другими словами, к её сердцу прикреплён философский камень.

Потенциальные возможности использования такой технологии практически безграничны. Если кровь можно превратить в силикон, то что мешает нанитам превратить свинец в золото? Пыль в воду. Воду в вино. Опилки в свинину. Жареную глазунью в яйцо всмятку. Если её наниты действительно разрушают молекулы, чтобы расположить их атомы по иному образцу? Ничего. Эпоха дефицита закончится. Не сразу, может быть, даже не быстро, но неизбежно закончится.

Её приемные родители, кажется, гораздо меньше в восторге от этого, чем она.

— Никто не должен знать, как это работает. Никогда. Ни сейчас, ни через сто лет. Ты меня поняла? — миссис Линдхольм берёт её щеки дрожащими руками с самым напряженным взглядом, который Ангела когда-либо видела на её белом как простыня лице. Было бы приятно, если бы она не выглядела такой испуганной. — Наниты — это одно, но это... Я даже не знаю, — в её натянутом смехе слышна нотка истерики.

— Это плохо?

— Нет. Нет, я имею в виду, это... это просто... — женщина замолкает, явно подыскивая слова и рисуя большими пальцами круги на щеках Ангелы. — Эта такая технология, ради которой люди будут готовы пойти на всё, чтобы её заполучить.

— А разве что-то поменялось?

Её приемная мать тяжёло вздохнула, прежде чем ответить.

— Да, — она качает головой. — Да, всё поменялось. Наниты — это революция в медицине, это же изменит... всё. То, как работает весь мир. За тобой будут охотиться не только плохие люди. Все будут за тобой охотиться. Целые страны. Понимаешь?

Не особо. Такое ощущение, что именно поэтому она должна идти в «Overwatch». Если это открытое вселенского масштаба, то, конечно же, они могли бы помочь использовать его для создания лучшего будущего? Ей надо поговорить об этом с мистером Линдхольмом. Но а пока, если миссис Линдхольм сказала никому не говорить, она никому не скажет.

— Ладно.

Это обещание, естественно, не распространяется на второго приёмного родителя Ангелы. Однако, оно распространяется на то, чтобы никогда не говорить об этом по телефону с ними, или через смс, или в окружении Бригитты, или на публике. Разговор с глазу в глаз вдали от любых электронных устройств с микрофоном или камерой. Реакция мистера Линдхольма во многом похожа на реакцию его жены, с той лишь разницей, что он ненадолго обнимает её, а не держит Ангелу на протяжении всего разговора.

Стоит отметить, однако, что не все открытия, которые они делают, столь значительны. Чаще всего функции, которые они находят, не столь необычайны. Переработка, например, происходит исключительно внутри блока фабрикатора. Что, учитывая очевидную способность нанитов перестраивать атомы, вызывает, мягко говоря, недоумение. Красный свет, как они думают, исполняет своего рода разрядку избыточной энергии. Как они и подозревали, каждая из микроскопических машин является частью большого вычислительного целого, где наниты бесконечно обмениваются данными между собой и металлическим сердцем, имитируя нейронную сеть. Как у них хватает вычислительной мощности для того, чтобы поместиться внутри объектов размером чуть больше моноцитов, остаётся только догадываться.

Они наконец совершают прорыв всего за несколько месяцев до окончания Ангелой старшей школы.

— Кажется, я поняла, — миссис Линдхольм сообщает об этом со второй самой большой улыбкой, которую она когда-либо видела на лице этой женщины. Такое же выражение лица было у неё, когда Ангела впервые пришла посмотреть на новорождённую Бригитту, но тогда женщина выглядела гораздо хуже после родов.

— Вот этот, — женщина указывает на экран. — Он посылает команды к Е22 и А1, а также имеет постоянное соединение с А7.

Ох. Иммунологический, восстановительный и картографический коды соответственно.

— Помнишь, как А7 всегда даёт немножко другую информацию? Так вот, он проверяет эту информацию в своей базе данных, а затем посылает результат дальше. Если мои предположения верны, то где-то здесь должен быть исполнитель, который загружает новый чертёж для выполнение проверок. Проблема здесь, я тебе зуб даю.

Ангеле требуется несколько секунд, чтобы обработать новость.

— Ты хочешь сказать, он просто разрушает все новые клетки, которые у меня есть?

— Похоже на то, — миссис Линдхольм отводит свои налитые кровью глаза от экрана, чтобы снова одарить Ангелу своей улыбкой. — Не переживай, скоро мы заставим тебя снова расти.

Это «скоро» превращается в недели проверок и перепроверок, иногда даже с помощью мистера Линдхольма, прежде чем они, наконец, переходят к живому испытанию.

Живому испытанию на крысах, то есть. Ангела слишком хорошо помнит, что технология дяди может привести к развитию того, что она может научно назвать только как супер-мега-ультра-рак.

Они берут у неё кровь и миссис Линдхольм берётся отключить её, пока Ангела проводит время с сестрой, чтобы процесс не мешал работе её собственного организма. После того как Бригитта засыпает, они начинают эксперимент и вводят крысе из зоомагазина инертные наниты, а затем снова включают их.

Сразу же грызун в своей пластиковой клетке впадает в бешенство, беспорядочно скачет по клетке и визжит как сумасшедший. Причина вскоре даёт о себе знать: на полу и стенах контейнера остаются только следы крысы.

— Ангела... — миссис Линдхольм движется, чтобы загородить ей глаза.

— Я хочу посмотреть, — протестует она. Это её наниты. Она должна знать, что они делают, и это просто крыса. Она видела гораздо хуже.

— Нельзя. Иди, я позову тебя, когда... когда будет готово.

— Но-...

— Никаких "но". Иди.

Проходит девять минут, прежде чем дверь мастерской снова открывается, и женщина заводит Ангелу внутрь, выглядит при этом миссис Линдхольм на лет пять старше, чем несколькими минутами ранее. Она ничего не спрашивает. Да и не нужно. Красная кашица, оставшаяся на поверхности пустующей клетки, говорит ей, что именно произошло.

— Может, стоит попробовать включать каждый код по отдельности? — предлагает Ангела в наступившей тишине.

Ангеле шестнадцать, и несмотря принесённые ради неë жертвы из мышонков ей всё ещё приходится жить с тем, что она ниже ростом, чем мистер Линдхольм.

Включение и выключение отдельных функций нанитов, похоже, является ключом к решению, хотя безнадежно запутанная природа кода превращает эту задачку в испытание терпения и, откровенно говоря, удачи. Ни Ангела, ни её приёмные родители не могут найти ни одной зацепки, которая подсказала бы им, какая строка кода, будучи активированной, начинает безвредно выполнять свою функцию, а какая фарширует несчастного грызуна в клеточную пасту. Или вызывает у него супер-мега-ультра рак. Или просто ничего делает в отсутствие пятидесяти других подключённых входных данных, необходимых для его функционирования, не давая при этом никаких указаний на то, что это за входные данные такие.

Их решение — переписать часть кода — почему-то приводит к ещё худшим результатам. На этот раз не для мышек. Для компьютеров. В тот момент, когда миссис Линдхольм пытается сохранить внесённые ею изменения в коде, ноутбук замирает. Ну, образно. На самом деле он нагревается, вентиляторы начинают работать так, как Ангела никогда раньше не слышала, и вскоре мастерскую заполняет запах горелого металла.

Хорошая новость в том, что теперь взрослые регулярно экспортируют все собранные ими данные на внешние носители в качестве меры безопасности. Когда они подключают старый жёсткий диск к новому компьютеру, абсолютно все файлы на нём, как связанные, так и нет, оказываются битыми. Потерять неделю работы достаточно неприятно. Ангела думает, что она расплакалась бы, если бы они потеряли три года работы.

Их неспособность в прямом и переносном смысле взломать код облегчает выбор, когда приходит время Ангеле отправлять документы в университет. Медицинский факультет в Стокгольме, конечно, мирового класса, но, учитывая безупречную успеваемость Ангелы, она стремится к чему-то большему. Будь они близки к тому, чтобы наконец-то отыскать способ дать ей возможность вырасти, она бы, наверное, осталась. Или, по крайней мере, сделала бы перерыв в учебе на год. Но поскольку конца её проблемам не видать, семья подбадривает её искать самое лучшее.

Самое лучшее, как она в итоге решила, находится в Цюрихе. Размещение штаб-квартиры «Overwatch» (где её приёмный отец, как оказалось, проводит немалое количество времени) принесло городу огромную пользу. Колоссальные ресурсы были влиты в усилия по восстановлению города, превратив её старый дом в научный центр Европы. К сожалению, у неё больше нет там дома, потому что дядя, по всей видимости, продал участок земли, оформленный на её имя, но что ж, ладно.

Не менее важным преимуществом является наличие прямого рейса на самолёте между Стокгольмом и Цюрихом, которым она может пользоваться каждые выходные, чтобы посещать дом. Координировать работу между ней и миссис Линдхольм будет непросто, но, безусловно, намного легче сделать это при личной встрече, чем на расстоянии, особенно с учётом установленных ими правил не говорить о некоторых вещах через электронные устройства.

Не говоря уже о том, как Бригитта воспринимает внезапное и необъяснимое исчезновение своей старшей сестры. Необъяснимое для её маленького ума, то есть. Двухлетняя малышка, похоже, ещё не понимает разницы между походом Ангелы за продуктами и её уездом в другую страну. Да и как она может понять, даже не зная, что такое страна? Скорее всего, она подумает, что Ангела умерла, или что там, по мнению маленьких детей, происходит с людьми, когда они не появляются утром, как это было каждый день их короткой жизни.

Их мать определённо выглядит сильно усталой во время видеозвонка вечером после её отъезда в Цюрих. Её сестра пускается в слёзы, как только ей не удается схватить Ангелу за волосы через планшет, и она не перестает плакать следующие нескольких минут, когда миссис Линдхольм в итоге решает прервать звонок и поговорить снова после того, как Бригитта уснёт.

Она становится маленькой сенсацией в кампусе, в первую очередь из-за своей внешности, а также из-за её, хотя и ограниченного, доступа к базе «Overwatch» через мистера Линдхольма. Её внешний возраст, похоже, не мешает другим студентам пригласить её на приветственную вечеринку, которую они устраивают. Наоборот. Они с интересом слушают историю, которую она и Линдхольмы придумали, чтобы объяснить её замедленный рост — гормональное расстройство, вызванное генной терапией, которой она подверглась в детстве.

Её новые сверстники, как ни странно, не испытывают отчуждённости к ней, как дети в школе. На самом деле, они, кажется, очарованы её присутствием среди них и принимают её конструктивное объяснение замедленного роста за чистую монету, чтобы затем расспросить её о деталях и возможном лечении старения, которое это может означать. Удобно для Ангелы, и к большому огорчению для остальных, предполагаемые исследования были потеряны при разрушении Цюриха.

Возможно, дело в их возрасте, а возможно, в разнообразии людей со всей Швейцарии и других стран, приезжающих сюда учиться, что делает этот опыт таким неповторимым. Только за первую неделю она заметила косоглазого профессора, двух беременных студенток, кого-то, кого она не может опознать и кто передвигается в кресле-каталке, а ещё карлика (прямо как мистер Линдхольм!). Она слышала, что в её старой школе была одна девочка-аутистка, но она училась в другом классе, и они никогда не обменивались даже словами. Может быть, университеты просто привлекают больше людей определённого типа.

Эта приветственная вечеринка первая, которую она посещает с тех пор, как... она даже не может вспомнить. Наверное, со времён дней рождения её друзей, когда она ещё была с дядей. В приюте предпринимали какие-то символические усилия, чтобы создать иллюзию дня рождения, но в основном это означало лишь пение поздравлений и поедание кекса, потому что если резать торт на достаточное количество кусочков, то толщина этих кусочков была бы не больше печенья. С тех пор как её удочерили, её никуда не приглашали, и она никого не приглашала в свою очередь. Да и некого было приглашать.

По большому счёту, именно любопытство заставляет Ангелу принять приглашение. Она никогда не любила вечеринки, у неё никогда не было ни времени, ни желания проводить их с людьми, которые ей безразличны, слушая музыку, единственное сходство которой с тем, что она сама любит слушать, заключается в её громкости. Любопытство снова заставляет её попробовать пиво, которое принесли другие студенты. Потребовалось совсем немного убеждения — у неё всё ещё детское тело — но после напоминания, что ей действительно шестнадцать и она просто хочет попробовать, они разрешили ей взять бутылку при условии, что она будет только одна. Может, ей и шестнадцать, но, насколько они знают, её тело всё ещё имеет детские пределы. Любопытство по поводу вкуса Ангела удовлетворяет после первого глотка этой гадости. Возможно, это не самое худшее из того, что она когда-либо пробовала, но уж точно где-то близко к этому. Во имя науки она заставляет себя выпить всю бутылку за следующие полчаса, чтобы подтвердить теорию, которую она вынашивала долгое время, относительно способности её нанитов выводить алкоголь, как и любой другой токсин. У неё никогда раньше не хватало смелости проверить эту теорию и попробовать напиться до одурения дома, вдруг она действительно сможет захмелеть.

Когда первая бутылка не приносит того неуловимого состояния, о котором Ангела читала, она, естественно, берёт вторую бутылку, когда никто не видит, а затем тайком выпивает её в ванной, и эффект оказывается таким же нулевым. Довольная тем, что проверила свою теорию, она отныне до конца вечера пьёт яблочный сок, который она пожертвовала для этой вечеринки. В основном она просто слушает, как другие говорят о вещах, которые её не очень интересуют, ощущая духоту в своей одежде с длинными рукавами, так как общежитие переполнено людьми. Они лучше, чем её сверстники в средней школе; в конце концов, они находятся здесь, но темы остаются теми же, что и раньше: сплетни, люди, фильмы, омники и политика. Особенно политика.

Занятия проходят интереснее — как по сравнению с другими студентами, так и по сравнению с тем, как она училась до сих пор. Кое-что из того, что они проходят, Ангела уже знает; наука и медицина давно стали её увлечением, но много всего того, что они изучают, является для неё новым — более широко- и узконаправленным одновременно. Любопытно, что в то время как у других студентов свободного времени впритык, Ангела впервые за долгое время не знает, чем себя занять. Нет ни мистера и миссис Линдхольм, которым надо помочь с чем-то, ни Бригитты, за которой нужно приглядеть, ни мастерской, в которой можно поработать. Да, её учёба и обязательная к прочтению литература занимают много времени, но это также теперь менее утомительно, поскольку она занимается только теми предметами, которые ей интересны, и в основном на немецком языке! У них есть два доктора, которые преподают на английском — один француз, другой болгар. Их занятия ей нравятся больше всего. Ангела не может объяснить, но ей кажется, что другие профессора почему-то относятся к ней по-другому. Она старается особенно тепло улыбаться им.

Её первый полёт домой сталкивается с проблемой, которую она и её семья забыли рассмотреть, потому что всегда либо садились в самолёты вместе, либо, по крайней мере, провожали её в аэропорту. Она выглядит на девять лет. Приходится звонить миссис Линдхольм, которая затем звонит мистеру Райнхардту, находящемуся в это время в штаб-квартире, чтобы разобраться в ситуации и убедить охрану разрешить ей сесть в самолет одной.

Реакция Бригитты, когда она возвращается домой на первые выходные, чем-то напоминает Ангеле те видео, гулящие в Интернете, в которых собаки встречают своих хозяев, вернувшихся с войны. Её приёмная мать гораздо более сдержанна, но тоже не отходит от неё до конца дня. Мистер Линдхольм уехал куда-то в Австралию, но она встретится с ним во вторник, когда он вернётся в Цюрих, так что всё хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо — он пообещал показать ей штаб-квартиру «Overwatch»!

Вопросы, которыми обстреливает её приёмная мать, озадачивают. Как общежитие? Меньше, чем её комната дома, но это мало о чём говорит. Всё равно лучше, чем всё, что было в детском доме. Цюрих? Он по-прежнему замечателен, да. Они были там последний раз три года назад, сейчас он стал больше, полагает она, восстановление идёт ударными темпами. Занятия очень интересные, они в основном, конечно, вводные, но уже сейчас они кажутся ей более сложными, чем всё, что она проходила в школе. Но это нормально, потому что они также намного интереснее. Да, именно, только в этом месяце обязательной литературы к прочтению больше, чем за все два последних года обучения в школе вместе взятые, она проверила. Да, она попробует завести друзей.

Нет. Она ещё не была у Памятника павшим при Битве за Цюрих. Да, она в порядке. Конечно, они могут ещё немного пообниматься.

В течение всех выходных ей запрещено приближаться к кухне или уборочному инвентарю, миссис Линдхольм не дает ей промашку в этом. Бо́льшую часть времени она проводит, играя с сестрой (девочка не утихала всю неделю) и сидя за учебной литературой. Если бы ей разрешили помогать по дому, она бы словно и не уезжала. Увы, выходные проходят быстро, даже без стольких дел, к которым привыкла Ангела, и вскоре она оказывается в самолёте, летящем обратно в Цюрих, после привычных препятствий, связанных с охраной в аэропорту.

База «Overwatch», как и весь город, вся сияет новизной. Это памятник стойкости человечества перед лицом трудностей. Мистер Линдхольм как-то сказал ей, что базу пришлось перекрасить, потому что она буквально ослепляла, когда солнечный свет падал на неё под правильным углом. Красиво, наверное, было.

Но, как говорится, важно то, что внутри, и нигде прежде Ангела не видела, чтобы это было так верно, как в тот момент, когда её приёмный отец взял её с собой на экскурсию, чтобы показать, что там за занавесом. Впервые увидев лаборатории, она словно попадает в научно-фантастический фильм. У неё нет ни малейшего представления о назначении почти всех машин, а она знает больше, чем большинство людей. Не считая того, что ей приходится столкнуться со срабатыванием металлодетекторов на входе, всё это просто невероятно. Она снова встречает мистера Райнхардта и даже ещё одного члена ударного отряда. Миссис АмариАна Амари — https://imgbb.su/image/xVGDlS, она тоже есть на плакатах.

Она не может задержаться здесь надолго. У неё нет необходимого допуска, но после всего увиденного вся неуверенность, которую она всё ещё испытывает, рассеивается. Она присоединится к «Overwatch», и чем скорее, тем лучше. Со всеми этими невероятными технологиями не будет ничего, чего бы она не смогла достичь! Ради этой цели она должна сделать что-то действительно впечатляющее. «Overwatch» состоит из лучших среди лучших — и она может стать таковой, Ангела знает это. Но что нужно сделать, чтобы это поняли и другие?

Ответ очевиден. Если она сможет подарить миру то, что у неё уже есть, это навсегда изменит науку медицины.

Будущее медицины, о да.

В тот вечер, когда Ангела лежит на кровати в своёй маленькой общажной комнате, а последняя песня группы «Morbid Suffocation» тщетно пытается лишить её слуха, она размышляет о том, что может принести такое будущее.

Конец всем болезням? Возможно, не всем, но большей части точно. После той операции она не заболела ни разу и видела под микроскопом, как наниты, из которых состоит её кровь, пожирают всё и вся, что не должно там находиться согласно их кодировке. Бактерии, вирусы, обычная пыль из воздуха — ничто не ускользает от взора дядиного творения. Она не уверена, атакуют ли они просто всё, с чем соприкасаются, что не указано не трогать, или же в их в код вписаны определённые вещи. Так или иначе, это лишь вопрос времени, когда она это выяснит.

Первая помощь и хирургия не будут революционизированы. Они будут упразднены вообще! Её настигает поразительное осознание того, что многие вещи, которым она должна научиться в ближайшие несколько лет, станут просто ненужными. Что она может сделать десятки тысяч, сотни тысяч обученных специалистов устаревшими, как беспилотные автомобили сделали устаревшими десятки миллионов водителей по всему миру. Но и что с того? Миллиарды получат пользу, если только она сможет найти способ массового производства своих нанитов — а это не должно быть так уж сложно, дядя сделал это в своей подпольной лаборатории дома без какой-либо вспомогательной инфраструктуры. У неё есть приёмные родители, один из которых служит в «Overwatch», и самые современные лаборатории Цюриха, чтобы помочь ей.

Всевозможные опасные для жизни и навсегда оставляющие шрамы травмы просто перестанут существовать. Как когда-то очень давно дядя показал ей, что смертельную рану можно залечить за считанные секунды, в то время как сейчас из-за той же самой раны человек умирает за какие-то минуты почти без возможности спасти его. Колотая рана? Не смешите. Перерезанные артерии? Как рукой сняло. Тяжёлые ожоги? Уже проходили. Обезображивание также перестанет быть проблемой. Физиотерапия уйдёт в прошлое, когда наниты умеют восстанавливать ткани в идеальную форму. Дальше большое. С раком можно будет справиться на клеточном уровне спустя секунды после его появления, и человек даже не узнал бы об этом. Разложение клеток мозга? Какое разложение? Её собственные наниты поддерживают её биологический возраст на девятилетней установке уже как семь лет, и потенциально могут делать это бесконечно долго на любом этапе жизни. Возможно, даже повернуть процесс вспять, если немного приложить к этому руку.

Она может победить смерть.

Ангела сжимает свою грудь — всё ещё слишком маленькую, чтобы вместить то, что положил туда дядя, и ноющую от каждого волнующего удара сердца.

Если она сделает это, то зачем ей вообще «Overwatch»? Что ещё она может создать такого, на что мир будет смотреть с благоговением после создания панацеи? Что вообще нужно делать после того, как она вознесёт человечество на такие высоты? К тому, что древние назвали бы божественностью?

Эта мысль поражает её. Две тысячи лет назад её назвали бы богиней. Вечно молодой. Неизменной.

В ту ночь она так и не смогла уснуть, её ноющее сердце было слишком громким, чтобы она могла его игнорировать.

До возможного поступления на вторую специализацию ещё целый год, но, учитывая, кто её удочерил, Ангела не тратит это время на безделье. Она быстро устанавливает новое расписание: четыре дня в неделю она изучает медицину (разумеется, с чтением обязательной и дополнительной литературы), а остальные три — выходные и четверги — впитывает всё, что может, от Линдхольмов дома, а также занимается самообразованием в Цюрихе. Её приёмные родители обеспокоены, когда она впервые делится с ними своим планом, говоря, что одновременное изучение таких двух сложных специальностей, возможно, будет чересчур.

— Всё в порядке. Я всегда могу просто спать чуть меньше и учиться чуть больше.

— Ангела, как ты собираешься учиться, если весь день будешь валиться с ног? В своё время я часто не спал всю ночь, но за это всегда приходится платить, — утверждает очевидное мистер Линдхольм.

— О, ой... — Точно. Это. — Я ведь так и не рассказала вам?

— Рассказала что? — интересуется её приёмная мать, обмениваясь с мужем взглядом, значение которого Ангела не понимает.

— Я могу прекрасно функционировать, спя по два часа в день. Возможно, можно и меньше, но с двумя часами точно. Немного сложно проверить порог этого. Всё становится немного... как в тумане, — она делает паузу в своём объяснении, чтобы попытаться вспомнить опыт. Это нелегко сделать, когда в этих воспоминаний пропущены целые промежутки. — В общем, суть в том, что мне не нужно спать столько же, как обычным людям.

Тяжелый вздох вырывается с губ наиболее невысокого взрослого.

— И когда ты это узнала?

— Где-то три года назад.

— Ты все эти три года спала по два часа?

— Что? Нет. По ч-шшп-больше, — Ангела исправляется в последний момент. Четыре часа это действительно побольше, на двести процентов от её предполагаемого порога, на самом деле этого времени более чем достаточно — но она только что говорила про два часа, а мужчина явно звучит недовольно. Что глупо. Мало того, что двух часов должно быть достаточно, так она тратит все четыре!

По крайней мере, её аргумент, что у неё достаточно времени на учёбу, выдерживает проверку с этими дополнительным знанием, открывшимся её приёмным родителям. Перед ней стоит конкретная цель: ей нужно стать одновременно доктором медицинских и инженерных наук, чтобы воспроизвести работу дяди. И да, она могла бы получить сначала одну докторскую степень, потом другую, вот только если у неё есть всё время в мире, то у всех остальных его нет. Каждый год, который она будет мешкать, умрут миллионы людей, которых её технология могла бы спасти.

Как ни странно, когда приходит время и она начинает посещать оба курса в новом учебном году, дополнительная нагрузка приносит с собой комфорт от того, что её дни заполнены без остатка. Это знакомо. Весело. Сложно, но ничего такого, с чем бы она не справилась. Даже её приёмные родители вынуждены признать это, когда проходит первый семестр и Ангела получает только отличные оценки по возвращении домой на рождественские каникулы. Её наниты поддерживают её тело в таком хорошем состоянии, в каком оно только может быть. Единственная усталость, которую она испытывает — обыкновенная усталость от скуки, от которой она, к сожалению, не защищена. Очень помогает музыка. Она заглушает её мысли, когда они становятся слишком громкими из-за уравнений. Она помогает ей заснуть, когда глава, которую она только что выучила наизусть, не перестает повторяться в ушах с закрытыми глазами.

Каникулы помогают. Очень приятно носить шорты и одежду с короткими рукавами весь день. Она может выполнять задания в своём темпе без необходимости торопиться, а остальное время проводить с семьёй: помогать их матери украшать дом и рассказывать ей об университетском быту. Подшучивать над рассказами приёмного отца, сопровождая их собственными комментариями. Пытаться найти документалку, в котором будет достаточно животных, чтобы трёхлетней сестре не стало сразу же скучно смотреть её вместе с ней. Помогать Бригитте лепить снеговиков (хотя больше лепить их для неё). И самое главное: искать ответы на нескончаемый поток её нового любимого слова — почему. У неё ещё достаточно времени, чтобы приставать к взрослым с просьбой, чтобы они разрешили ей ходить в мастерскую одной — ей почти восемнадцать, она прошла курс по охране труда и ей, в принципе, нельзя навредить. Нет никаких оснований не пускать её.

— Или ты можешь поискать себе новое хобби.

Новое хобби? Зачем? Ей не скучно, она просто хочет занять своё время чем-то полезным. Обычные увлечения её сверстников не дают ей покоя. Удовлетворения. Мастерить, вот хорошее хобби. Чтение научных журналов, ещё одно хорошее хобби. Просмотр документальных фильмов о природе... может быть, не такое уж и хорошее хобби, но ей нравится узнавать новое. Ей нравятся вещи, которые остаются с ней, на которых она может учиться, которые она может использовать в дальнейшем. Всё остальное кажется ей пустой тратой времени, которое она могла бы потратить с большей пользой. Студенты-психологи, вероятно, скажут ей, что важно найти хобби, совершенно не связанное с её работой, но студенты-психологии слишком ленивы, чтобы выбрать настоящую, научную область медицины для изучения, поэтому как им понять, что ей нравится больше всего учиться в жизни? У учёбы есть цель. У исследований есть цель. А какая цель есть у похода в кино, если она может смотреть фильмы дома? Зачем ей смотреть фильмы дома, если она может сделать свой, изучая дядиных нанитов?

Ведь, похоже, эта задачка ещё сложнее, чем она себе представляла.

Раскодирование программ, текущих в её крови, всё так же трудно, как и раньше. Даже ещё труднее без доступа к домашним инструментам пять дней в неделю. Тем не менее, разобраться со всем кодом это вопрос времени — исчисляемый годами, правда, но всё равно возможно. Загвоздка лишь одна: как вмешаться в их работу?

Загвоздка, понимает Ангела, которую она может полностью обойти.

Если она не может использовать конкретные строчки дядиного спагетти-кода в своей крови, она просто создаст свои собственные наниты и будет создавать аккуратные и стройные соединения по мере необходимости! Они будут рудиментарными, но разве не все прототипы такие? Всё самое необходимое: репликация, перемещение, очистка — базовые вещи, главное они будут. Всё остальное можно добавить позже.

Это оказывается не так просто, как ожидала Ангела.

Её самый первый собственный нанит и не нанит вовсе. Несмотря на то, что она постаралась сделать его максимально маленьким, она всё ещё может видеть его схему всего лишь под увеличением сто крат. Но всё нормально, это всего лишь модель для настоящего нанита — инструменты её приёмного отца просто не подходят для создания таких крохотных устройств. С соответствующим оборудованием она уверена, что сможет сделать его достаточно маленьким для комфортной циркуляции по телу. Мистер Линдхольм обещает, что постарается, чтобы лаборатория «Overwatch» в Цюрихе позволила ей воспользоваться их оборудованием, и всего две недели спустя она наблюдает, как там изготавливают её первые настоящие наниты.

С помощью машины размером с платяной шкаф.

И они всё равно получаются слишком большие.

Прототип способен достаточно легко циркулировать в кровеносной системе. Но то, что течёт по её жилам, достаточно крохотное, чтобы по мере необходимости просачиваться через поры в сосудах и достигать каждой клеточки тела. Так или иначе, они делают таких двести штук, и на это у них уходит почти час. По лучшим оценкам Ангелы, в кубическом миллиметре её крови содержится около двух миллионов нанитов. Эти наниты, находясь в пробирке дома, начинают проявлять признаки износа примерно через сто восемьдесят дней пребывания вне её тела. Если предположить, что это их предел, то устройство, спаянное с её сердцем, должно произвести столько нанитов за это же время, чтобы полностью восполнить выходящие из строя наниты, и она знает из его кодировки, что фабриктор способен на более интенсивное производство. Если исходить из того, что данная машина способна производить наниты надлежащего размера, то для того, чтобы насытить ими кубический миллиметр её крови, шкаф в «Overwatch» должен неустанно работать четыреста семнадцать дней.

В одном литре миллион кубических миллиметров, а в её теле около чётырех литров нанокрови.

Ангела нехотя признает, что, возможно, недооценила серьёзность поставленной задачи.

— Не переживай, это только первая попытка. В конце концов, у тебя получится, — Ангела улыбается заверениям своего приёмного отца, испытывая желание выбросить свой пузырёк с жалкими двумя сотнями в уличный мусорный бак.

Она не делает этого, конечно же. Это бы означало, что ей придётся потратить ещё час на ожидание очередной партии, и они всё же немного полезны — она может использовать их для тестов. Для этого Ангела берёт мышь из медлаборатории университета и, настроив программу, вводит прото-наниты прямо в сердце грызуна.

То, что что-то не так, становится очевидным ещё до того, как она успевает вытащить иглу. Как только Ангела помещает мышь обратно в клетку из оргстекла в своей комнате в общежитии, зверёк впадает в досадно знакомую слепую панику, ударяясь о стенки своего контейнера и бешено мечась по кругу, издавая при этом страдальческие звуки.

Через несколько минут мышка падает, дёргаясь. Ангела полагает, что в некотором роде это можно назвать прогрессом, поскольку животное только истекает кровью из всех отверстий, а не превращается в кровавую пасту.

При вскрытии она обнаруживает, что кровеносная система нашинкована. Похоже, её двести дружков разорвали сосуды животного изнутри. Всего две сотни.

А ей нужны триллионы. От восьми до десяти, если быть точным. Неприятно-то как.

Ей не нужно представлять, что было бы, если бы её в инъекции было два миллионов нанитов. Она уже видела исход этого. Нет, её наниты, конечно, были слишком велики, чтобы как следует пропитать всё тело, но в мышке, скорее всего, под конец всё ещё можно было бы узнать мышь.

Существует множество проблем, которые могли вызвать такие повреждения. Наниты могли быть слишком крупными, их края слишком острыми, а их кодировка неисправна. Последнюю возможность она отметает с места: задачи, которые она ставила перед своим созданием, были слишком просты, чтобы потерпеть столь впечатляющий провал. Вопрос о размере стоит во главе угла в любом случае, и поэтому рассматривать его сейчас нет смысла. Может ли быть, что во всём повинно механическое несовершенство в лице почти микроскопических острых краёв, которые превращают рой её нанитов в блендер? Можно ли нивелировать этот огрех, сделав их меньше, или самые настоящие микроскопические наниты превратят всё тело в мелко нарезанную кашицу? В том масштабе, с которым она работает, обработка краев была бы катастрофой для структурной целостности нанита — она уже и так сократила технический инструментарий до самого простецкого, и один только микрочип, вокруг которого строятся наниты, остаётся больше, чем всё творение дяди.

Как у него это получилось?

Этот вопрос не покидает её голову, когда очередная модель оказывается очередной неудачей. Благодаря изобретательности её приёмного отца и имеющимся в его распоряжении ресурсам, им удаётся ещё больше уменьшить размер, в результате чего её наниты переходят на уровень, где они всего в четыре раза больше, чем дядины, но всё равно они слишком большие, чтобы свободно перемещаться между клетками тела. Они добиваются этого ценой дальнейшего снижения скорости производства. Это, объясняет мистер Линдхольм, предельное ограничение материалов, с которыми они работают, так как продукты ещё меньше размера расплавятся под нагрузкой практически любых вычислительных процессов. С каждой новой итерацией во имя науки гибнет ещё одна мышь. Единственный реальный прогресс теперь в том, что последним подопытным Ангелы требуется в два раза больше времени, чтобы умереть, чем в начале. Она полностью уверена, что снятие ещё одного слоя с частиц приведёт к сбою в работе её нанитов. Не то чтобы появится такая уж большая разница между теоретически работающими, как положено, и неисправными. И то, и другое приводит к одному и тому же результату.

Как, чёрт побери, у дяди это получилось? У неё есть приёмный отец — инженерный гений, его жена — по праву компетентный инженер и программист, и даже доступ к некоторым ресурсам «Overwatch», в то время как у него был эквивалент сарая, если сравнивать их лаборатории.

А ведь она ещё даже не приступила к работе над фабрикатором, когда наступают выходные перед её восемнадцатым днём рождения. До докторской осталось четыре года, думает она, задувая свечи на своём торте в окружении радующийся семьи. Это вечеринка сугубо в кругу семьи, на неделю раньше для их удобства, чтобы не сбивать все их графики, поскольку в таком случае им пришлось бы лететь и организовывать что-нибудь в Цюрихе. Мистер Линдхольм шутит, что им придётся закатить ещё одну вечеринку по случаю её совершеннолетия, когда её тело придёт в норму, чтобы они могли как следует это отпраздновать. Ангела благоразумно воздерживается от того, чтобы перенаправить эту шутку обратно к нему, так как они в каком-то смысле одного поля ягода.

— Я не понимаю, — жалуется она своей сестре, когда они принимают ванну в тот же день. Жалуется настолько, насколько ей вообще можно. — Я по сути занимаюсь обратным инжинирингом, но даже когда я пытаюсь скопировать всё в точности, всё всё равно не работает. Слишком большие. Слишком долго изготавливаются. Вот ты знаешь, например, насколько громадна машина, на которой мы их делаем?

Бригитта, естественно, не знает.

— Очень громадна. Как если сложить вместе четыре эти ванны. И получаются по итогу всего лишь сотни. Сотни! А мне нужны миллионы в день, как минимум. Подожди, а ты вообще знаешь, сколько это — миллион?

Бригитта, естественно, не знает.

— Это очень, очень много. Представь себе сто, но ещё умножить на сто. А потом ещё раз умножить на сто.

— Что такое уможнить?

Ангела открывает рот, чтобы научить девочку основам математики, но в голове у неё нет готового и ждущего объяснения.

— Это... э-э... это сколько раз ты перемно-... сколько раз ты добавляешь что-то к... одному и тому же числу чего-то? К-короче, миллион — это как вода в этой ванне, а единичка — это как одна капелька. Ты же не можешь помыться одной капелькой воды, верно? Сначала тебе нужно наполнить ванну миллионом капелек, — Ангела удовлетворенно кивает, обнаружив, наконец, некоторую форму понимания на лице своей сестры. — То же самое и с тем, над чем я работаю. Я делаю что-то не так, и у меня нет ни малейшего представления, что это может быть.

— Не переживай, Гела. Ты очень умная, у тебя всё получится!

Да. Да, она такая. И у неё должно получится. Дядя мог создать эту невозможную технологию, но именно она раскроет её всем. Её дар человечеству — жизнь, вечная и свободная от болезней. Именно её будут помнить все грядущие поколения за то, что она изменила саму форму человеческой жизни, а не её преступника дядю. Не того человека, который каким-то образом создал самое совершенное медицинское творение в истории, просто чтобы поместить его внутрь неё и оставить мир гнить.

Настоящий день её восемнадцатилетия мирно проходит в университетской лаборатории Цюриха, а прорыва не наблюдается. Не найдя никакого решения, Ангела решает снова взяться за чертежи. Постоянно возвращаться в изначальную точку слишком веет безнадежностью. Нет. Ей нужно отыскать другой способ производства.

Проблема, с которой она сталкивается, заключается в том, что она уже исчерпала возможности самых передовые средств производства, доступные ей. Если и существует в мире что-то более лучшее, это не имеет значения, так как она не обладает к этому доступ. И в любом случае, она точно знает, что имеющегося в избытке должно хватать. В распоряжении дяди никогда не было и сотой доли тех ресурсов, которыми она сейчас располагает.

Ну... это не совсем верно. У неё есть доступ к непревзойденной производственной технологии. И так уже совпало, что она создана специально для работы на клеточном уровне.

И по совпадению это также самый загадочно заумный случай спагетти-кода, о котором Ангела когда-либо слышала. Не говоря уже о мерах защиты от несанкционированного вмешательства, даже следов чего в коде пока не было обнаружено ею. Каждая попытка переписать код до сих пор приводила к гибели затронутого устройства.

Предвидя неминуемое, Ангела приобретает гору старой техники. Неважно, телефоны это, ноутбуки, планшеты или компьютеры. Главное, чтобы с них можно было редактировать текст, а для этого она может использовать любую машину сорокалетней давности, лишь бы та работала в руках Ангелы. Что она и делает. Ангела всё-таки будущий инженер!

Она подходит к проблеме с нескольких сторон. Попытка внести изменения при живых нанитах немедленно выводит машины из строя. Когда же они выключены, изменения останутся с ними только тогда, когда они будут сохранены — вероятно, это мера безопасности, когда код сверяется с базой данных перед тем, как начать исполнять команду. Тот же эффект остаётся, когда она пытается заменить сами файлы на совершенно новые. Или копиями — хотя, что любопытно, точные копии файлов проходят без проблем, что подтверждает её теорию о сравнительной проверке. Любая попытка удалить сами файлы вызывает те же проблемы, что и при вмешательстве в их содержимое.

Ангеле не может не признать, что это очень комплексный подход. Это одновременно и разочаровывает, и обнадёживает. Она никогда не задумывалась об этом раньше, но если какой-нибудь хакер проникнет в сеть, которой является её кровь, её могут убить, как если бы она была омником. Она не может сердится на дядю за то, что он позаботился о том, чтобы этого не случилось.

Её следующая идея: перенести старую кодировку в свои творения. Поначалу это оказывается бесплодной затеей, поскольку прото-наниты при активации ничего не делают. Однако, это наводит её на мысль. А что, если ей подделать оригинальную кодировку и вставить ту в её машины? Возможно, то, чего им не хватает для использования чужеродного кода, также не даёт пройти проверку защиты.

Следует долгая минута после того, как Ангела сохраняет изменения. Минута, в течение которой боль в её груди становится всё сильнее и сильнее, поскольку адреналин заливает её организм с каждой прошедшей секундой, с которой телефон в её руках не начинает перегреваться. К тому моменту, когда она понимает, что её случайная гипотеза оказывается рабочей, ей уже трудно дышать.

Благодаря этому открытию, этому достижению большинство трудностей, которые она предвидела в своём стремлении переделать человечество, становятся преодолимыми. Помимо разработки технологии, распространение той всегда становится самым большим ограничивающим фактором в том, сколько людей получат дар вечной жизни от Ангелы. В мире есть страны, где люди могут оплачивать все свои ежедневные расходы за те деньги, которые Ангела тратит на свой обед. Если начать имплантировать им всем персональные фабрикаторы, а затем их детям и детям их детей, это стало бы сущим кошмаром. С этим же открытием, всё, что потребуется, чтобы раз и навсегда покончить со смертью — всего лишь одна инъекция. Нет. Нет, даже больше. С такой технологией нерождённые дети уже будут иметь наниты, который пройдут через их кровоток прямо в утробе матери. При некоторой дополнительной работе её технология могла бы устранять врождённые дефекты, а не исправлять их постфактум, возможно, даже ускорять беременность. Бог свидетель, за все те месяцы, предшествовавшие рождению Бригитты, Ангела наслушалась столько жалоб на боли в спине, что хватило бы на всю жизнь.

Если кто-то спросит, она без стыда признается, что всю неделю после этого открытия ей не удаётся заснуть — неделю, из которой каждую свободную минуту она проводит в своём общежитии, составляя последовательность действий, чтобы наниты производили больше самих себя, а не клетки. Она даже отменяет свой еженедельный визит домой, ссылаясь на занятость в университете, чтобы закончить начатое, а не мучиться из-за перерыва в работе за мгновение до прорыва. Слишком много работы надо сделать. Сначала кодирование. Затем разработка нанита, единственной функцией которого является создание реальной рабочей версии самого себя в меньшем масштабе, и, наконец, его производство с помощью мистера Райнхардта в штаб-квартире «Overwatch».

Когда работа наконец подходит к концу, Ангела наливает в пробирку унцию свиной крови, которую она купила у мясника, и смотрит, как содержимое пробирки загорается красным светом. Сначала тусклым, но потом всё ярче и ярче, пока снова не тускнеет, представляя ей пузырек со светящейся красной слизью.

Невероятно воодушевлённая тем, что наконец-то появляется видимый прогресс спустя всю её тяжелую работу, Ангела, не теряя времени, набирает шприц и делает укол своей последней лабораторной мыши.

Грызун тут же сходит с ума, причём быстрее, чем когда-либо прежде, вынуждая её швырнуть его в клетку из оргстекла, а не аккуратно положить обратно. Это вполне могло спасти ей жизнь.

Мышь начинает распадаться почти сразу после того, как касается земли будто плавящийся шоколад, прямо на её глазах. Ангела не считает в этот момент, но позже она узнает, что трансформация занимает не больше полуминуты, оставляя в итоге на дне клетки лишь тускло светящуюся жижу.

Она не находит силы вдохнуть, медленно отступая от серой слизи, чтобы не нарушать колебания воздуха. Только когда она закрывает за собой дверь, она, наконец, делает глубочайший вдох и хватается за больную грудь.

Ей нужно кому-то рассказать. Найти помощь.

Нет. Нет, она не может, её точно исключат. Ха! Исключат. Если бы. За что её вообще могут судить? За исследования в области самовоспроизводящегося ИИ? За терроризм? Безрассудную угрозу всему человеческому роду? Её жизнь закончится, не успев начаться, и кто тогда продолжит её работу и как? Нет. Она должна справиться своими силами.

Требуется... значительное время, чтобы вернуть дыхание под контроль, и ещё больше времени, чтобы унять боль груди. Дрожь не проходит до конца вечера, когда она разбирает другую клетку из оргстекла, накрывая её частями свою клетку, после чего она заклеивает всё это огромным количеством клейкой ленты, чтобы в конце концов отвезти всё это в мусоросжигатель через весь кампус на тележке уборщика — одолженную вместе с ключами под предлогом того, что в ходе экспериментов она сделала что-то исключительно вонючее.

Она проводит ночь в парке, очень мечтая напиться до потери сознания и проснуться, когда мир будет цел и невредим, или вообще не проснуться. Когда наступает утро, и она видит, что люди в кампусе занимаются своими делами, а не разваливаются на части. Её тело почти вырубается от облегчения.

Это длится всего несколько секунд, оно больше похоже на обморок, чем на что-либо ещё, но всё равно удивительно, что даже такое могло произойти с её телом.

Ангела отказывается от идеи самовоспроизведения на время, возможно, навсегда, и решает никогда и никому не рассказывать о своём эксперименте. Ей не очень хочется работать с чем-то, что способно превратить её в жижу.

Это оставляет её в положении, которое равносильно исходному положению: у неё нет никакого способа создать наниты приемлемого размера и качества. Этого достаточно, чтобы заставить её серьезно задуматься о плюсах и минусах извлечения своего фабрикатора из груди для изучения. У Ангелы есть такое ощущение, что она никогда не сможет собрать его обратно после разборки, или даже сделать функциональную копию, тем более такого же размера.

Угодив в тупик и исчерпав запас идей, Ангела прибегает к отчаянным мерам.

Она начинает искать человека, с которого всё началось.

— Папа?

Её приёмный отец, услышав это слово, слегка поперхнулся. Ему, должно быть, так же неловко слышать это слово, как и Ангеле говорить, судя по его широко округлившимся глазам. И всё равно. Это кажется не менее странным, чем называть его вслух сейчас мистером Линдхольмом.

— Да? — отвечает он, прочистив горло.

— Ты знаешь, что случилось с моим дядей?

Мужчина полностью отставляет кружку в сторону, сосредоточенно нахмурив брови и устремив взгляд на горизонт Цюриха.

— Если я правильно помню, Интерпол потерял его след где-то в Стамбуле, но это было много лет назад. А что?

— Мне просто стало интересно, что с ним случилось после того, как ЮгендамтВедомство по делам несовершеннолетних в Германии. забрал меня. Наверное, мне любопытно, почему он... сделал то, что сделал, а потом просто... — забыл об этом. О ней. Как будто это было неважно. Как будто это не изменит мир. Как будто это не имело значения. Как будто у него были более важные дела.

Ангела ощущает себя незначительной даже при мысли о такой возможности. Она даже не может представить себе что-то настолько грандиозное, ради чего можно без раздумий оставить нанитов.

Когда Ангела объявляет о своём желании поехать на каникулы в Турцию по окончании третьего курса университета, её приёмные родители по понятным причинам удивляются. Она никогда не проявляла никакого интереса ни к путешествиям, ни даже просто к отдыху, всегда проводя всё своё время между исследованиями и тремя Линдхольмами. Их реакция... неоднозначна, и Ангела с запозданием вспоминает, что её желаемое место находится там же, где её приёмный отец потерял свою руку. Её мать какие-то секунды выглядит счастливой, а затем бросает неуверенный взгляд в сторону мужа, который, со своей стороны, в основном просто интересуется её выбором.

— Я подумала, что Бригитте понравится сменить обстановку. Мы всегда просто катаемся на лыжах, — она готовила своё оправдание уже несколько недель. Кроме того, её сестре это действительно должно понравиться. С их графиком, они никогда не уезжают далеко от дома и надолго. Бригитта относится к Цюриху как к далекой стране. Ей будет полезно увидеть, что на этом мир не заканчивается. Их родители, кажется, согласны с этим.

Сойдя с самолёта, Ангела приходит к неприятному осознанию, что то же самое можно отнести и к ней. На её легкие обрушивается гнетущая волна жары, совсем не похожая на ту, к которой она привыкла в горной Швейцарии или в пронизывающих северных ветрах Швеции. Возможно, было бы разумнее приехать сюда во время зимних каникул, но что сделано, то сделано, и Ангела не может позволить себе ждать так долго. Три года исследований, половина времени, проведённого в университете, и ничего, кроме одной неудачи за другой. Она намерена присоединиться к «Overwatch» ещё через три года, и если она не придумает что-то грандиозное, чтобы привлечь к себе внимание, этого просто-напросто не произойдёт. Особенно беря во внимание её маленькую фигурку.

Стамбул... интересный, полагает Ангела. Даже красивый. Но ничто, от величия Собора Святой Софии до очаровательных маленьких уличных ларьков, не привлекает её внимания так, как её закрытое одеждой тело. Она также хорошо скрывает свою почти не существующую заинтересованность, не желая портить настроение своей семье. Её приёмный отец ведёт их посмотреть улицы, на которых он сражался в тот день, когда потерял руку, рассказывая о событиях с отстранённым лицом и с рукой жены на плече. Ангела молчит, как всегда, когда ей нечего сказать. Её сестра заполняет эту пустоту со всем пылом, на который способен только пятилетний ребёнок.

Всё это не то, ради чего Ангела приехала сюда. Последний след дяди заканчивался в подбрюшье турецкого мегаполиса, и именно здесь она намерена взять его след. Она провела с этим человеком годы, и если кто и может определить, где он прятался, так это она. Если кто и знает его особенности и приметы, так это она. Она заранее провела расследование и уже нашла несколько районов, похожих на те, что она помнила с детства. Немного запущенные, но не бедные. В стороне от глаз, но не спрятанные. Здесь поблизости нет преступлений, которые могли бы привлечь внимание властей, или так говорят записи о её старом районе. Вооружившись переводчиком в телефоне, Ангела отправляется на поиски.

У неё есть всего несколько часов в сутки, потому как ей приходится сбегать от семьи, но она делает успехи в поиске людей, которые жили тут в нужное время. В основном это владельцы магазинов и пожилые люди. Когда они спрашивают её, почему она ищет этого человека, она говорит им правду: она ищет своего дядю, с которым потеряла связь. Этого достаточно, чтобы убедить большинство, и достаточно туманно, чтобы они допридумывали сами остальную часть истории. Бедная девочка, думают они, ищет иголку в пылающим стоге сена, которым был Стамбул во время Восстания машин. По правде говоря, самое трудное это избегать полиции, в которую одна обеспокоенная женщина обращается по поводу одинокого девятилетнего ребёнка, бродящего по ночам.

Город, может, и стог сена, но она и не ищет иголку. Полубесплатная клиника, где лечат от всего и вся, гораздо отчетливее, чем лицо дяди. И в конце концов она находит нужный след.

— Ах, да, бывал здесь такой врач, работал по доброте душевной, такой приятный человек. Я едва мог дышать после десяти шагов, когда обратился к нему, а теперь взгляни на меня! Говоришь, он пропал? Какая жалость.

Ангела решила не упомянуть, что в тот день, когда этот старик пришёл к дяде за лечением, он был в одном шаге от смерти. Иногда люди умирали на дядином приёме, но Ангела узнаёт смертельный случай рака легких, когда слышит о нём, а экспериментальная медицина дяди была самой опасной из всех.

Номера телефонов, которые ей удаётся раздобыть, а их на самом деле два, оба давно нерабочие. Самая полезная информация, которую она получает, это адрес квартиры, где дядя открыл свою клинику. Вернее, адрес хозяина этой квартиры.

— Вы не похожи, — это первое, что говорит мужчина, когда она объясняет цель своего визита в его дверь.

— Он мой дядя, не отец.

— Хмпф. А где твои родители? Такие маленькие девочки не должны гулять одни по ночам.

Она уже не маленькая, а взрослая, ладно? Не то чтобы она тратит силы на объяснения этого.

— Мертвы.

Мужчина морщится, но рассказывает ей то, что, как он утверждает, помнит. Как какой-то немец звонил ему по поводу аренды квартиры много лет назад. Да, он был врачом. Странноватый, конечно, но ему-то что? Взял и свалил в один прекрасный день, не сказав ни слова. Хотя всегда платил вовремя.

— У вас остался телефон, по которому он вам звонил? Можно мне на него взглянуть?

— Да это ж давно было, годы уже как, я удалил всю историю звон-...

— Я обменяю ваш телефон на свой.

Когда Ангела возвращается в отель тем же вечером, она беднее на один телефон стоимостью в тысячу евро, но кроме того, что ей приходится придумывать отговорку для своих родителей по этому поводу, это её не волнует. Оба телефонных номера, которые она раздобыла до этого, были связаны с публичной фигурой дяди. У неё нет уверенности в том, что номер, который дядя использовал до приезда в Стамбул, остался прежним, но попробовать стоит.

Остаток их поездки проходит без происшествий. Во всяком случае, для Ангелы. Они посещают все обязательные для посещения достопримечательности и даже некоторые менее известные места, рекомендованные знакомыми её приёмного отца. По крайней мере, её семья хорошо проводит время, поэтому она старается принимать участие в их активности. Вряд ли она может сделать что-то ещё, не имея под рукой компьютера.

К концу их путешествия Ангела единственная из четверых, кто не похож на варившегося омара по цвету. Она никогда не задумывалась об этом, но в этом есть логика. Солнечный ожог это просто ещё одно слово для обозначения воспаления, как и много что ещё. С её нанитами, неустанно трудящимися над поддержанием клеток в первозданном виде или заменой повреждённых радиацией, она легко может вечно сидеть под солнечными лучами без защиты или последствий. Или загорать, так как ей не нужен дополнительный меланин.

Вскрыть хранилище памяти нового старого телефона проще простого. Сегодня техника никогда не теряет данные при том объёме памяти, которым она располагает. Удалённое видео может быть восстановлено спустя годы, если устройство не было заполнено до отказа другими вещами, что уж тут говорить об искомой ею короткой строке из цифр весом в несколько килобайт.

Ангела сортирует данные о звонках по датам, отбрасывая бо́льшую их часть. У неё есть временные рамки в несколько месяцев, потому что никто точно не помнит, когда приезжал дядя, кроме того, что это было летом. В результате у неё остается... несколько сотен уникальных телефонных номеров. Но всё нормально. Изолировать код её нанитов тоже утомительное занятие. Она уже привыкла.

Большинство, то есть почти все абоненты отвечают ей по-турецки. Она приготовила для них несколько слов, чтобы объяснить, что пыталась позвонить своему дяде ЛюдвигуИмя Медика., и извиниться за то, что побеспокоила их в этот вечер. Она не стала бы тратить время даже на это, но есть ненулевой шанс, что это может сработать, так как дядя может ответить ей в самом начале на языке, отличном от немецкого.

Спустя две ночи, уже почти решив идти спать, Ангела натыкается на аномалию в виде череды вульгарностей с сильным акцентом, брошенных в её сторону по поводу позднего часа. На английском.

По крайней мере, она думает, что это английский. Она не может разобрать даже половины слов.

— Это Ангела Циглер. Это-...

— Циглер? Щто эта ещё должно оз-.. Стоять, нит, ты ни она! Хто это?

— Ангела Циглер, — произносит она своё имя, вздрогнув. Её сердце снова отдаёт болью с каждым участившимся ударом, как не было со времен её первой и единственной попытки создания самовоспроизведившихся нанитов. — Я ищу своего дядю.

Проходят секунды, и единственным звуком в ушах Ангелы становится её собственная бурлящая кровь. Затем звонок обрывается. Она пытается позвонить ещё раз, дважды, но оба раза номер оказывается недоступным.

Возможно, это был не дядя, но связь определенно есть. Во-первых, он знал их фамилию. Во-вторых, он знал кого-то по фамилии Циглер и бросил трубку, как только понял, что звонит не тот, кого он знал. Всё это хорошо и, конечно, есть от чего отталкиваться, но Ангела ученый, а не детектив или шпион. У неё вообще есть шанс отследить местоположение по телефонному номеру?

Быстрый поиск в Интернете подсказывает ей, что да, это возможно. И легко. Хах.

Однако, её попытки не приносят результата. Не потому, что метод не работает. Он работает. Сайт прекрасно отслеживает её собственное устройство, переходя на улицу, в сад, где она его положила, чтобы убедиться, что программа на самом деле не просто отслеживает её по её компьютеру. Он даже находит её детский дом, когда вводит номер старой воспитательницы. Наверное, думает она, вынуть и уничтожить SIM-карту, или уничтожить телефон, или что там мог сделать этот человек, занимает гораздо меньше времени, чем её открытие того, что она может отследить человека по номеру телефона, а затем сделать это.

...Теперь что? Если она попросит помощи у своих приёмных родителей, они узнают, что она поймала ниточку дядиного халата, и она не питает иллюзий, что они тут же не передадут это властям. Ангеле, конечно, было бы приятно увидеть, как дядю посадят в тюрьму за то, что он сделал. Он, безусловно, заслуживает длительного тюремного заключения. Однако, это не поможет ей, а значит, и человечеству. Ей нужен прорыв, и как можно скорее. Экономика в масштабе жестока — с каждым днём, когда ей не удаётся создать своих нанитов, сто тысяч человек умирают в тот же день, и так может происходить десятилетиями. Но на какие бы преступления ни был способен дядя, он никогда и близко к таким цифрам не подойдёт.

Кроме того, если она расскажет об этом, ей придётся признаться, что во время их пребывания в Стамбуле она тайком уходила по ночам, и, что ещё хуже, что у неё были совсем другие мотивы поехать в Турцию, чем те, о которых она рассказала родителям. Нет. Нет, так не пойдет.

Ангела смотрит на свой старый телефон в тишине ночи, чувствуя себя более истощённой, чем, как она думает, возможно. В любом случае, это была хорошая попытка. Идея, рождённая желанием пропустить трудную часть, а не работать над ней, как взрослый человек. Лишь зря время потеряла. Она может справиться с этим сама. Она сможет. Она должна.

Её решимость длится всего неделю.

Она на прогулке с Бригиттой, когда раздаётся звонок. Поскольку Ангела свободна бо́льшую часть лета, Линдхольмы решают поручить ей заботу о сестре, вместо того чтобы отправить девочку в детский сад. Про себя же Ангела считает, что Бригитта уже достаточно взрослая для того, чтобы не нуждаться в присмотре — сама Ангела была примерно в том же возрасте, когда убили её родителей, и она тогда прекрасно справлялась. Это не значит, что она возражает, совсем наоборот. Просто беспокойство их родителей не имеет под собой никакой почвы. Маловероятно, что Бригитта с дуру убьёт себя, если останется одна дома. Дядя зачастую оставлял её одну, а она всё ещё жива, не так ли?

Удивительно видеть, как её сестра может вот так запросто подойти к группе других детей на детской площадке и спокойно влиться в неё. Делала ли она так же, когда была в её возрасте? Ангела не может вспомнить.

Она выходит из своих размышлений из-за её телефона, который звонит под мелодию какой-то турецкой песни, которую она так и не удосужилась сменить. Это хороший рингтон, громкий и резкий. Она не смогла бы пропустить его, даже если бы захотела.

— Это Ангела Циглер, — ответила она неизвестному звонившему.

— Привет, дорогуша. Я тут услышал, что ты меня искала.

Ангела сразу же выпрямляется от немецкого языка, льющегося из динамика.

— Кто это? — она должна убедиться. Голос... похож на тот, что она помнит. Она никогда не сможет забыть его, но из-за телефона он растянут и искажён.

— Что же ты, я-то думал, ты помнишь голос своего дяди. Мне сказали, что тебе удалось дозвониться до моего знакомого. И хотя я не против воссоединения семьи, сомневаюсь, что ты искала меня по этой причине, да?

Ангела сразу переходит к сути, к бесконечной забаве своего нерадивого опекуна.

— Эта старая штучка? Мне лестно, что ты идёшь по моим стопам, но я думал, ты будешь гораздо амбициознее этого.

Ангела вздрагивает, в её голове пронесся ураган язвительных мыслей, ни одну из которой она не озвучивает. Идёт по его стопам? Ха, разбежался! Она стремится изменить мир. А что он сделал с созданной им удивительной технологией? Ни-че-го! И он говорит ей не достаёт амбиций?

— Это всего лишь ступенька.

Оставшиеся недели между телефонным разговором Ангелы с дядей и её поездкой в Мессину⁽¹⁾ — самое напряжённое время, которое она когда-либо переживала после войны. Это глупо. Не происходит ничего необычного. Ничего, что могло бы дать ей повод волноваться. Дядя даже берёт трубку, когда она звонит ему, чтобы спросить, в силе ли их план за несколько дней до окончания каникул. Кроме того, если бы у него не было намерения встретиться с ней, он бы не позвонил ей в первую очередь — так что, по здравому размышлению, нет никакой разницы, помчится она в Италию прямо сейчас или подождёт неделю под благовидным предлогом. И всё же, сомнения не дают ей покоя. Что, если она приедет на Сицилию и ничего не найдёт? Что, если он уедет раньше? Что, если это ловушка? Что, если дядя что-то с ней сделает?

Если, если, если.

Что, если это то, что ей нужно, чтобы наконец-то добиться реального прогресса?

Она вылетает в Цюрих в пятницу, чтобы иметь немного времени всё устроить. Прямой рейс в Италию был бы предпочтительнее, но она никогда не жаловалась на то, что родные провожают её в аэропорту, и было бы странно делать это сейчас, ни с того ни с сего. К сожалению, это увеличивает срок её ожидания ещё на один нервный день. В теории, она могла бы сесть на автобус и приехать на несколько часов раньше самолёта, но это означало бы необходимость решать все вопросы, связанные с её подозрительным ростом, с которыми ей больше не приходится сталкиваться в аэропортах Цюриха или Стокгольма — персонал привык к ней.

Вместо этого Ангела ещё раз просматривает все документы и схемы, которые она подготовила перед полётом, откладывая сон. Ноющее чувство в животе подсказывает ей, что отдых всё равно не принесёт ей покоя.

Если не считать привычных претензий к ней со стороны металлодетекторов, прибытие Ангелы в Калабрию проходит спокойно и без происшествий. Высадка из самолёта всегда проще, чем посадка без родителей. Что сделают ей охранники? Запихнут её обратно в самолёт?

Пройдёт ещё несколько часов, прежде чем она доберётся до Сицилии, поэтому сперва ей нужно поймать такси, затем купить билет на паром, ходящий между пяткой итальянского сапога и островом — к счастью, без поднятых в удивлении бровей. Она догадывается, что для детей совершить тридцатиминутную поездку на пароме не так подозрительно, как перелететь через границу.

Оказавшись в искомом городе, Ангела довольно легко находит адрес, который ей дали. Это такой же район, который она помнит по своему детству и Стамбулу — не богатый, не бедный, не выделяющийся.

Она поднимается по лестнице многоквартирного дома со слишком сильной болью в груди для такого короткого усилия, затем несколько минут стоит перед дверью, проверяя и перепроверяя адрес, пока её сердце успокаивается. Наконец, она звонит в звонок.

А потом.

Появляется он.

Дядя выглядит точно так же, как она помнит. Безумным. Возможно, ожидающим. Логично, что создатель того, что находится внутри неё, точно так же не стареет. Однако, мужчина не делает никаких попыток скрыть свою личность. Его стрижка та же самая, без следов бороды или усов. Даже его очки выглядят точно в той же оправе, которая запечатлелась в её памяти. Они ему вообще нужны? Его технология может подарить слепым ястребиное зрение.

— Ах! Ангела! — она застывает на месте, когда дядя приветственно обнимает её. — Ты ничуть не изменилась!

И чья же это, по-твоему, вина?

Его слова вывели Ангелу из состояния окаменения, зажгли в её груди жар, которого она не ощущала уже давно. Тем не менее, она сглатывает ядовитый поток, собирающейся в глубине её горла.

— Можно войти?

— Конечно! Конечно. Каким бы я был дядей, если бы заставлял свою племянницу стоять в дверях после того, как она проделала весь этот путь сюда? Заходи. Я испёк тортик.

Мужчина приглашает её войти внутрь через неприметную дверь. Внутри же совсем другая история. Большинство клиник (все, которые Ангела когда-либо видела) устроены так, чтобы создать видимость профессионализма, образ священного места науки и медицины: медицинские журналы на столике, физиологические графики на стерильно-белых стенах, разбросанные повсюду листовки с инструкцией по ведению здоровой жизни — всё как полагается. Всё это служит для того, чтобы успокоить пациента, дать ему понять, что он пришёл в лечебное заведение и чего от него ожидать. Всё это очень стандартизировано и лишено индивидуальности.

Здесь ничего подобного нет. По сути, это обычная квартира, не слишком нуждающаяся в ремонте, со всеми необходимыми удобствами и интерьером. Она отличается от того, что она помнит, что было в её старом доме, но не сильно. Не в том смысле, который имеет значение. Гостиная, где она осталась, пока дядя доставал торт, выглядит почти обжитой. На стене даже висят фотографии в рамке.

Там даже есть её.

Её улыбающееся лицо не так уж сильно отличается от того, как она выглядит сейчас, но достаточно сильно. Мало кто мог знать, но у Ангелы было десять лет, чтобы запомнить все мельчайшие неизменные детали её лица. Должно быть, ей было тогда... восемь? В тот раз дядя вспомнил о её дне рождения после операции, так что единственная свеча на торте должна означать восемь. Или это было семь?

— Вот, держи, — дядя ставит перед ней тарелку с коричневым куском торта с небольшим количеством орехов, прежде чем сесть самому. — Я в него добавил немного апельсиновой цедры. На самом деле они неотличимы от тех, что в Германии.

— Швеции.

— Хмм? — издаёт дядя с уже набитым ртом.

— И Швейцария. Я теперь живу в Швеции и Швейцарии.

— Ганс как Хайри, дорогуша. Это всё к северу от Альп.

Точно. Какая ему разница, где она живет. Германия, Швейцария, Швеция или Бразилия. Не то чтобы он хоть раз проведал её за последние восемь лет. И не то чтобы она хотела этого, просто...

Она откусывает первый кусочек и, к своему негодованию, вкус оставляет желать лучшего.

— Итак, — продолжает дядя, запихивая последний кусок в рот с лучезарной улыбкой. От этого у Ангелы в животе всё связывается узлом. — Ты говорила по телефону, что пытаешься воссоздать мою работу. В чём же проблема?

Ангела поднимает рюкзак с пола, чтобы достать бумаги с подробными записями о каждой (кроме одной) итерации её нанитов, с их запланированными функциями, техническими характеристиками, использованными материалами и всей другой информации, которую возможно изложить на бумаге. Она не совсем подготовила характеристику на каждого, но это и не нужно. Она помнит все свои неудачи в удручающих подробностях, как и все препятствия, с которыми она сталкивалась: спагетти-код, проблемы с производством, компьютеры, превращённые в кирпичи.

— А! Это. Защита от омников. Там химический бэкдор.

Ангела моргает.

— Что?

— Химический бэкдор. Наниты реагируют при контакте с определённым веществом и становятся послушными. Я сейчас не помню, какое у тебя вещество, но моё — огуречный сок.

Ч-чт-

— Почему огуречный сок?

— А почему нет? Он дешёвый. Легко найти, ну или сделать. Маловероятно, что кто-то вколит его тебе. Да и остатки всегда можно выпить!

Это вообще к делу не относится. Инъекция огуречного сока может вызвать серьёзные побочные эффекты, вплоть до комы и, возможно, даже смерти, как это произошло бы при введении в организм любой другой кислоты.

Но опять же, дядя не просто кто-то. И она тоже. Она до сих пор помнит все уколы, которые дядя опробовал на ней десять лет назад, и ощущение жидкого огня, распространяющегося по её жилам. Она не спрашивала, что это были за жидкости, но почти наверняка ничего такого безобидного, как кулинарный продукт. Ей всё ещё будет весьма больно, поскольку сок всё-таки кислота, но, кроме этого, у этого метода нет никаких недостатков. Дядя совершенно прав в том, что банку маринованных огурцов очень легко приобрести, и она скорее может представить, что ей введут серную кислоту, чем сок, блин, из огурцов.

Хах.

— Есть ещё одна проблема с тем, что ты мне дал, — продолжает Ангела, закончив перебирать свои мысли.

— Какая проблема? — дядя наклоняется вперед, хмурясь.

Серьёзно? Она правда должна сказать это?

— Я не расту.

— Ну, конечно же, нет! Твой штамм это пробный вариант, который я собрал в середине разработки, чтобы увидеть его в действии. Он до боли простой и достигает определённых целей довольно... силовыми методами. Но всё работает, как задумано! Да и вообще! Лучше оставаться молодым, чем старым, согласись, а? Спроси у любого, кому за тридцать. Но, раз уж мы заговорили об этом, какие ещё побочки ты заметила?

— Я... — это был просто пробник? Устройство, которое ни одна известная наука не может создать, было просто выброшено на ветер, сделано ради теста? — Я всё ещё не могу физически напрягаться? — она вздрогнула от жалкого тона, который принял её голос.

— Что ж, это прискорбно. Я надеялся, что сердце сможет адаптироваться со временем, но, видимо, нет. Тебе просто нужно больше места в грудной полости.

— Чего у меня не может быть, потому что я не расту, — услужливо подсказывает Ангела.

— Огрехи прогресса. Не волнуйся, решим в два счёта. Полностью через программу. Я обновлю тебя за пять минут. Ну, может быть, за десять. Мой компьютер иногда не загружается с первого раза — и я не могу понять, почему. На самом деле, столько же времени понадобится, чтобы сходить в магазин за твоим огуречным соком... Что-то не так?

Ангела не уверена. Пять минут, говорит он. Пять минут, чтобы отменить установку её реальности, на которую ни она, ни её приёмные родители не могли повлиять последние шесть лет. Из-за... из-за огуречного сока, или клубничного джема, или ещё чего-то, что, чёрт побери, дядя посчитал подходящей мерой безопасности. Могла ли она когда-нибудь догадаться об этом? Может быть. Нет. Скорее всего, нет. Ей пришлось бы как-то обходить эту проблему, потому что, ну, блин, огуречный сок. Ей больно это говорить, но это гениально.

— Можем мы сразу перейти к делу? — говорит она в итоге.

— Конечно! — отвечает дядя с самой широкой ухмылкой, которую она когда-либо видела на нём. — Давай тогда переместимся в лабораторию, ага?

Ангела кивает без слов, прежде чем резко встать, чтобы преодолеть внезапную скованность в конечностях.

Лаборатория, как и в их старом доме, больше похожа на кухню, чем на операционную. Нет, подождите. Это и есть кухня, хотя единственные признаки той — раковина и холодильник. Инструменты, в кои-то веки чистые, разбросаны вместе с тарелками и грязной посудой. По всему помещению раскиданы странные устройства, назначение которых Ангела до сих пор не знает, но многие из них светятся очень знакомым красным цветом. Ангела гадает, что — или кого — она найдёт, если откроет холодильник. Она почти делает это, но неуверенность в кои-то веки спасает её, и, прежде чем она успевает принять решение открыть дверцу, дядя подносит ей стул.

— На стол можешь не забираться. Просто дай мне руку, мне нужен образец, чтобы понять, с чем мы имеем дело.

Вскоре после того, как она вырвала свою руку из его руки, мужчина объявляет, что они имеют дело с клубничным молоком — которое они действительно должны сперва купить. Точнее, его должна купить Ангела, поскольку дядя посылает её с этим поручением, пока сам он изучает документы, которые она принесла ему для ознакомления. По мнению самой Ангелы, это всё же лучше, чем огуречный сок.

— Ииии готово. Теперь ты можешь врубить процесс старения в любой момент, я напишу тебе записку, как это сделать. В новых версиях это проще, но для этого нам нужно заменить твой производственный блок, а у меня его сейчас нет. Я могу сделать его тебе на следующей неделе, если хочешь?

— Пас, — отвечает она, закатывая рукав. Шрамы всё ещё там. Это нормально. Они давно перестали её беспокоить. Сейчас было бы странно случайно показывать свою кожу. — Я потом обновлю систему моими нанитами.

— О, насчёт этого! Ну, как бы это сказать... все они в принципе бесполезны, и их нужно разрабатывать с нуля.

Ангела не может ничего сделать, кроме как просто моргнуть при этих словах. Бесполезны. Три года работы. Бесполезны.

На одно-единственное мгновение слепая ярость овладевает ею, и ей приходит в голову мысль уйти и продолжить работу, как она делала последние три года. Но это мгновение проходит, и Ангела понимает, что это заблуждение о невозвратных затратах. Независимо от того, сколько труда она вложила в свою технологию и насколько впечатляющей она кажется в теории, на деле она бесполезна. Она только убивает, хотя должна восстанавливать. Начинать всё заново может показаться пугающей перспективой после всех тех усилий, которые она уже приложила, но в конечном счёте это окупиться в разы больше, чем если она останется на прежнем уровне.

— Как?

Он говорит ей. Говорит в деталях. Но когда он заканчивает говорить, от его слов не остается ничего, что Ангела могла бы собрать воедино у себя в голове. Только пустота. Как если бы она читала книгу без двухнедельного сна, и обнаружила, что не может вспомнить ни одной вещи, которую читала на странице, которую только что перевернула.

Она застывает на месте, разум работает на пределе, а сердце бьётся в бешеном ритме. Что он сделал? Она не чувствует в себе ничего неправильного, кроме...

Обновление.

Это должно быть оно. Оно или торт. Но гораздо вероятнее обновление, или что там на самом деле сделал дядя. Из всех людей на планете он знает, как накачать её наркотиками, но зачем париться, если он может просто перепрограммировать машины с атомарным уровнем контроля над её телом? Когда он может физически переписать её воспоминания по своему желанию? Она всегда считала такой уровень контроля невозможным. Нет, наверняка даже технологии дяди не могут быть настолько продвинутыми, чтобы выборочно управлять воспоминаниями.

Её глаза снова сфокусировались на ожидающей улыбке дяди.

— Что ты сделал?

На лице мужчины промелькнула нотка растерянности.

— Я... рассказал тебе, о чём ты спросила? Или ты спрашиваешь, как мне это удалось?

Ангела не знает, чего она ожидала. Если он просто стёр ей память, то почему он настаивает на том, что только что всё ей рассказал? Она бы сразу поняла, что что-то не так. А она знает. Нет. Нет, это не лишено смысла. Может быть, это ошибка в системе, случайно перестроившая её краткосрочную память? Нет. Она слышала, как он всё рассказывал, она помнит, что слушала!

— Я не могу вспомнить, что ты только что говорил, — признаётся она, пытаясь отыскать в памяти ещё какие-нибудь несоответствия.

Улыбка дяди полностью слезает с его лица, и он снова впадает в своё объяснение. И снова Ангела обнаруживает, что в конце не помнит ни слова.

— Ничего? — спрашивает дядя при виде потерянного выражение на её лице, на что Ангела просто кивает. Функционально ничего. Воспоминание, которое, как она знает, есть, но не может быть проиграно. — Хм...

— Что происходит? Почему я не могу вспомнить?

— Кажется, у меня есть догадка. Сейчас проверим. Подожди-ка пока тут, — и куда бы она пошла, узнав, что её мозг не задерживает в себе информацию? На улицу, чтобы забыть, куда она должна идти?

Когда дядя возвращается, в руках у него рулон... пергамента? Это пергамент. Он расстилает его на обеденном/операционном столе, используя кружки как грузики, чтобы он не свернулся снова. Ангела забирается на стул, чтобы лучше видеть, но находит текст совершенно неузнаваемым — хотя и обычным, в чужестранном смысле. Похоже на иврит или что-то вроде того.

— Что это?

— Мой контракт. Все условия и соглашения указаны здесь, и я, кажется, припоминаю... вот тут! — дядя впивается пальцем в документ. — Я не должен распространять знания, полученные в ходе обмена, через какие-либо... ну, это неважно. Да, кажется, я знаю, в чём проблема! Ты можешь это прочитать? — спрашивает он, подтаскивая её к экрану компьютера и открывая файл с...

С...

Ангела прищуривается, глядя на заполненный текстом экран.

— Нет.

— А если так? — он хватает одну из ручек, лежащих рядом, чтобы написать... что-то на столе.

— Нет.

— Нет, то есть ты не можешь прочесть или не знаешь, как?

— Первое. Что происходит?

— Я написал это на французском. Ты заметила?

— Нет, я не заметила, я не могу даже смотреть на это без того, чтобы в моей голове не становилось пусто. Что происходит? — рявкнула Ангела, её голос неловко приблизился к грани истерики. Ей не следовало приходить сюда. Ей следовало продолжать в прежнем темпе, и в конце концов она сама во всём разобралась бы. Вместо этого она поторопилась, и теперь в её крови вирус. Почему она решила, что довериться дяде хорошая идея? Она видела, что случалось с некоторыми его пациентами даже при самых лучших намерениях с его стороны.

— Я думаю, что это мой благодетель против того, чтобы я делился его откровениями без его одобрения.

Благодетель? Оу. Оу.

Дура. Ну конечно. Насколько наивной она была, думая, что дядя всё это время работал один? Созданная им технология опережает текущие на десятилетия. Ни одно великое открытие больше не совершается одиночками, наука и технология просто продвинулись слишком далеко, став слишком сложными для понимания отдельным человеком. Она знала это на каком-то уровне уже много лет, но отказывалась признавать, потому что никогда не видела, как кто-то работает с дядей, и не слышала, как он говорит о своей работе с кем-то, кроме неё. Как будто очень сложно скрывать такие вещи от маленького ребёнка.

Ангела сглатывает.

О да, в самом деле, как трудно скрывать такие вещи от любого человека, обладая способностью играться с памятью.

— Получается, — говорит она тоненьким голоском, — тут есть встроенная программа лояльности? — это единственный вывод, которое приходит на ум, поэтому, конечно же, дядя качает головой.

— О, нет! Такая штука была бы очень умным ходом. Хорошая программа лояльности оставила бы субъекта в неведении о её существовании, но вот мы здесь. Говорим об этом. Нет, всё гораздо грубее. Видишь ли...

Ангела не видит. И не слышит. И не помнит. Она трясет головой в тщетной попытке разогнать туман в висках.

— Ой, прости за это! Забыл совсем.

— Можешь это удалить? — она смотрит на мужчину из-под чёлки.

— Штуку с памятью? Не парься из-за этого.

Ангела сглатывает крик, нарастающий в её горле.

— Как я могу "не париться"? Мне только что сказали, что у кого-то есть лазейка в мой мозг.

— А? Оу, не, не, не. Это не ты. Это я. Контракт заключен между дьяволом и мной. Ну, юридически говоря, между ним, мной и... ну, неважно. Твоя душа никак не затронута, всё завязано на мне.

Ангела скрежещет зубами на бессмысленные бредни дяди.

— Тогда как это работает? Я не оставлю моим нанитам возможность для кого-то...

— Это не наниты, — перебивает дядя её жестким взглядом и голосом. Ангеле требуется вся я её сила воли, чтобы не отпрянуть назад на своём стуле, как маленький ребёнок, которого ругает воспитатель. — Подумай, Ангела. Если мне запрещено распространять эти знания, тогда это очень плохая защита только от людей, которые уже пользуются данной технологией, лишив их возможности думать о ней, в то время как все остальные пять миллиардов людей остаются незатронутыми. Сродни тому, как надеть намордник лишь на меня, а не на всю остальную планету, улавливаешь? — словно по щелчку, улыбка возвращается на его лицо, такая же сияющая, как и прежде. — Итак, если ты закончила истерить, мы можем приступить к обходу этой защиты?

Ангеле требуется мгновение, чтобы прийти в себя и в итоге беззвучно кивнуть головой.

Ей это не нравится. Ей это совсем не нравится, но дядя прав. Он никак не может быть причиной её провалов в памяти, это лишено всякой логики, но он прав. Если он может рассказать всё это любому другому человеку в мире, то какой тогда в этом смысл? Она всё равно ничего не может с этим поделать. Не похоже, что она может понять его другие технологии с научной стороны вопроса. Пока не может. Когда она разработает свою собственную технологию, она сможет оградить себя от любых возможных вмешательств. Но до тех пор...

Правда её положения заключается в том, что ей нужен прорыв. Что бы ни дал ей дядя, ей следует быть осторожной с излишками, но в конечном итоге ей всё равно нужен прорыв, и она примет его из рук самого дьявола, если такова будет цена.

И потому, Ангела делает то, что говорит дядя, и вместе с ним изучает странный контракт в поисках ответа.

— Фокус, я думаю, в том, что я не могу поделиться с тобой тем, что знаю. Хотя не то чтобы ты или ещё кто-нибудь смогли бы что-то с этим знанием сделать. Ты должна сама изыскать то, что узнал я, самостоятельно, а затем заполнить пробелы. Кажется, у меня ещё остались мои старые записи...

Остаток дня и бо́льшая часть ночи полны пробелов, но по сравнению с прежней зияющей пропастью это действительно значительное улучшение. Это утомительный процесс перебрасывания каждой страницы исследования туда и обратно между ними двумя. Предложение за предложением. Иногда слово за словом и цифра за цифрой.

Ангела не понимает, не может даже представить себе, какая технология требуется для того, чтобы воздействовать на умы не только по желанию, мгновенно, но и так точно. Ни одна из её теорий не работает. Очевидно, ничто не мешает дяде говорить о своей работе или даже об этом его дьявольском благодетеле, пока это происходит под псевдонимом. Дядя говорит, что это не вопрос близости, что — опять же. Лишено логики. Если дело не в нанитах, а в них нет никакой логики, то как можно зашифровать слова дяди на расстоянии тысячи километров? Почему даже написанное им ускользает от её памяти?

Всё. Всё это лишено логики.

В чём есть логика, так это в нескольких цифрах и чертежах, которые им удалось собрать после двух изнурительных дней работы над записями дяди, и гораздо, гораздо больше ждут своего часа записи в файлах, которые они не успели просмотреть.

Она не спрашивает. Ей не нужно спрашивать.

— В то же время на следующей неделе? — предлагает дядя в аэропорту Калабрии, куда Ангела попросила его отвезти её, чтобы помочь с вылетом.

В её груди бурлят эмоции, которым она не хочет давать названия, но в конце концов, ей остаётся только дать согласие.

---

1) Город в северной части Итальянской Сицилии.

Вернуться к тексту

По возвращении в Цюрих Ангела первым делом покупает таблицу роста, которую вешает на стену своего общежития, и не перестаёт пользоваться ею каждый день в течение всего следующего месяца. Однако, самостоятельное снятие отметок оказывается бесящим, поскольку каждая отметка отличается от предыдущей, причём нелинейно. Ангела не уверена, действительно ли она набрала половину сантиметра, о чём твердят ей отметки в таблице. В конце концов, она вполне может предположить, что сантиметр, который она потеряла согласно некоторым отметкам, это просто человеческая ошибка.

Она выбрасывает таблицу, чтобы прекратить бессмысленное занятие, и решает вместо неё использовать ту, которую она получила вскоре после удочерения, ту, которая сейчас украшает комнату Бригитты. Только сперва ей нужно рассказать своей приёмной семье о том, как она нашла способ преодолеть защиту от вмешательств в код нанитов.

Хорошо, что человеческий разум так плохо улавливает постепенные изменения, подобные тем, что происходят в растущем организме. Ангеле требуется несколько визитов в Италию, чтобы составить правдоподобный сценарий своего открытия кибервоенных свойств клубничного молока.

— Мам? — она решает рассказать про своё откровение как раз перед субботней вечерней мыльной оперой, чтобы спасти их обеих от бездумной дряни. — Я хочу тебе кое-что рассказать.

Женщина заёрзала, где сидела, в её глазах нарастает тревога гораздо сильнее, чем того требовали слова Ангелы.

— Что такое? Всё хорошо?

— Нууу... Я нашла способ отключить антивирус в моей крови? — она решает сразу перейти к сути, внезапная тревога её приёмной матери передалось ей, несмотря на то, что она знала, как на самом деле обстоят дела.

— Это... — любопытно наблюдать, как полдюжины эмоций проскальзывают на её лице за такой короткий промежуток времени; Ангела может распознать только одну, на которой её лицо в итоге останавливается — безудержная радость. — Это просто замечательная новость! Ч-что произошло? Как тебе это удалось?

Ангела старается представить процесс, лежащий в основе якобы её открытий, как самую скучную вещь из всех возможных — то же самое, чем они занимались годами до этого. С той лишь разницей, что ей посчастливилось наткнуться на нужную строку кода, благодаря которой она распутала клубок.

— В конце концов, я пришла к химическим компонентам, необходимым для снятия защиты, и, ну... они совпадают с клубничным молоком, — она смотрит в сторону, когда заканчивает объяснение, её щеки пылают от секундного смущения. Хотя это действительно блестящее решение проблемы кибербезопасности, она всё равно чувствует себя немного нелепо, произнося эти слова вслух.

Секунды проходят в тишине. Достаточно для того, чтобы Ангела поморщилась и оглянулась на свою компанию, чей пустой взгляд упёрся в какую-то невидимую точку в воздухе. Не слишком далёкая реакция от её собственной, когда ей рассказали об огуречном соке.

— Почему клубничное молоко? — протяжно спрашивает женщина.

И правда, почему? Обыкновенное ультрапастеризованное двухпроцентное молоко является лучшим выбором с точки зрения доступности и примерно таким же с точки зрения вероятности внезапной инъекции. Как показали тесты, у метода есть определённая пластичность. Молоко теряет способность отключать защиту от вмешательств, когда переходит десятипроцентный порог содержания воды. Любопытно, что добавление ещё половины массы сахара вообще не препятствует процессу.

"Всё ведь очевидно", — сказал ей дядя с хмурым видом, когда она спросила его об этом. — "Если ты добавишь сахар в клубничное молоко, это будет просто более сладкое клубничное молоко! Но! Если продолжать добавлять воду, то это перестанет быть молоком, верно?"

Но её мать спрашивает совсем не об этом, и она не собирается сейчас защищать, по общему признанию, здравую логику дяди.

— В общем, я уже внесла некоторые изменения в свой код, и-...

— Ты вколола себе клубничное молоко без-... — миссис Линдхольм, похоже, почти физически отдёргивает себя — кусая губу, закрыв глаза. Она вздыхает. — Почему ты не сказала нам перед этим? Мы могли бы принять меры предосторожности.

— Какие меры? — она скрещивает руки. — Что мы бы сделали, подготовили переливание? Мои наниты просто съели бы всё. То же самое с любым другим лекарством в мире, ты же знаешь.

— Я... да, но... — женщина сдувается, а потом берёт руки Ангелы в свои. — Я просто иногда волнуюсь. Что если мы сделаем что-то не так и не будем знать, как это исправить?

Учитывая её опыт работы с техникой дяди, это, вероятно, очень быстро перестанет быть проблемой Ангелы.

— Я осторожна. Я подготовила сброс на заводские настройки на случай, если что-то пойдёт не так, — придумывает она на ходу. — Я не хотела поднимать шум из-за пустяка, если окажется, что я ошиблась. Прошло почти два месяца, и я в порядке.

— Просто... не утаивай от нас. Пожалуйста.

Что-то внутри Ангелы восстаёт против этой фразы. Она знает, что делает, лучше, чем кто-либо другой, за исключением дяди и его благодетеля. Оба Линдхольма очень помогли, но уже сейчас они знают лишь малую часть того, чему Ангела научилась за последнее время, и со временем этот разрыв будет только увеличиваться.

И тем не менее.

— Хорошо. Я обещаю.

Если наступит день, когда ей придётся нарушить своё обещание, это будет не хуже того, чем её сокрытие своих встреч с дядей.

Позаботившись о насущных вопросах, Ангела отгоняет мысль о подобном разговоре со своим вторым родителем и прибегает к помощи присутствующего, чтобы отметить свой рост. Правда, для этого им приходится подождать до следующего утра, так как Бригитта уже спит в своей комнате, где лежит таблица, и провести остаток вечера за обсуждением того, как работает её обходной путь старения.

Утром новая красная линия присоединяется к той, что была проведена семь лет назад, и та гордо возвышается на сантиметр над ста двадцатью пятью, на которых она стояла всё это время, чтобы весь мир мог видеть.

Ну... чтобы могли видеть Бригитта и их отец, когда последний получит фотографию, присланную его женой. Ей следовало подождать, пока вся семья соберется вместе, прежде чем сообщать им эту новость.

Что касается исследований Ангелы, то прорыва не произошло. Во всяком случае, не в том смысле, на который она рассчитывала. Заполнение пробелов в технологиях дяди утомительный и тяжёлый процесс, каждое открытие продвигает Ангелу к цели на дюйм за дюймом, а не скачками, как она надеялась. Но в этом нет проблемы. Пусть её прогресс идёт медленно, но это всё равно прогресс, и после нескольких лет застоя каждый проблеск за занавес заставляет Ангелу радостно вибрировать. Вспышки гениальности это, конечно, замечательно, но их можно разжечь только после постоянных усилий по разведению костра; она это понимает. Проблема, как всегда, возникает с реализацией.

Её первый действующий фабрикатор появляется на свет в рождественские каникулы, когда ей удаётся посвятить всё своё время (которого требуется много) его созданию. Он размером с тумбочку, но, как и машины для диализа, его размер не сильно мешает его полезности. Это гораздо лучше, чем тот монолит размером два на один метр в штаб-квартире «Overwatch», и бесконечно намного производительнее, с производительностью в одну шестую от дядиного фабрикатора. Сами наниты всё ещё в два раза больше и имеют лишь самые базовые функции, но они достаточно хороши, теперь, наконец-то, они могут протискиваться между клетками, как это умеют оригиналы. В целом, этот фабрикатор не дотягивает до того, что у неё в груди, но ему это и не нужно — это всё-таки прототип.

Она берёт одну из мышей, которую специально для этого случая купила в зоомагазине, и вводит ей дозу своих нанитов. Тревожный писк, который мышка издаёт, посылает толчок беспокойства в горло Ангелы, но когда через минуту всё успокаивается, ей остаётся предположить, что это из-за самой иглы.

— Что делаешь, Гела?

Она оборачивается, где сидит, и видит Бригитту, стоящую в полуоткрытой двери. Их родители наконец-то сняли запрет Ангелы на вход в мастерскую и даже разрешили младшей присоединяться к ней, при условии, что они не будут вместе использовать какие-либо наиболее опасные машины.

— Провожу эксперимент, хочешь посмотреть? — она похлопывает себя по бедру, приглашая девочку сеть, и это всё, что нужно Бригитты, чтобы пойти к ней.

— Какой эксперимент? — спрашивает её сестра, забираясь к ней.

— С этими крошечными исцеляющими машинами, которые я создала. Смотри! Я вколола их этой мышке две минуты назад, и она всё ещё жива!

Бригитта поднимает лицо вверх, брови подняты.

— Жива?

Ой. Оу...

— Они... э-э... болеют, и я пытаюсь им помочь. Если моё лекарство не помогает, они... они обычно не выживают, — придумала в итоге она своё объяснение.

Девочка строит удивлённое лицо, открыв рот, но затем выражение её лица внезапно меняется, а в глазах появляются слёзы.

— Ты должна им помочь!

...Ага. Ну. Наверное, думает она, настоящие тесты можно провести через несколько часов.

Она возвращается к своему эксперименту вечером с присоединившейся к ней матерью, после того как Бригитта укладывают спать, и бесцеремонно крепко хватает мышь, чтобы скальпелем вскрыть брюхо извивающегося существа.

— Может, сначала хотя бы усыпишь её? — спросила женщина, поморщившись от безумного писка.

— Я... — перевозбудилась? — Я не уверена, что это поможет. Они должны нейтрализовывать наркотики... — в какой-то момент, — ...так что если всё работает, то в этом нет смысла.

— Ясно, — вздыхает она. — Просто не показывай это Бригитте.

Они вдвоём наблюдают, как живот мыши начинает светиться слабым красным светом, и медленно, бескровно, запускается процесс заживления. Три минуты требуется её нанитам, чтобы завершить процесс, и результат оказывается далеко не таким, как она ожидала.

Остаётся шрам, притом уродливый, больше похожий на шрам от раскаленного утюга, чем от тонкого и острого скальпеля. Он уродливый, толстый и мягкий. Даже не близко к идеально чистой и упругой коже, которую она получила бы, если бы вскрыла себе живот.

— Получилось! — возбуждённо восклицает её мать, вырывая Ангелу из задумчивости и обнимая её.

Не проронив ни слова, Ангела вылезает из объятий, чтобы потрогать шрам. Когда она убирает руку, на расплавленной коже остаётся отпечаток пальца.

— Что-то я сомневаюсь в успехе, — хмуро возражает она.

— Ох, Ангела. Не всё сразу, ага? Это уже грандиозно! В конце концов, у тебя всё получится.

Конечно, получится. Но дело не в этом. Её мать не знает, что с тем количеством данных, которые они с дядей собрали, она уже должна уметь делать гораздо, гораздо больше, чем это. Её чертежи разрозненны, это да, но они у неё есть. В её вычислениях не хватает целых разделов, но это всё равно намного больше, чем то, что у неё было всего несколько месяцев назад. Тем не менее, всё, что она построила — большой ящик, производящий плохие копирки оригинала.

Торт съеден, и Ангела старается не испортить всеобщее настроение, но трудно чувствовать себя празднично, когда всё, о чем она может думать, это возможные причины её неудачи.

Утренний свет застаёт её врасплох, она всё ещё перебирает вычисления в своей комнате, чтобы найти несоответствия между теорией и функцией. Насколько она может судить, их нет. Насколько она может судить, должно быть что-то не так, иного и быть не может.

Её мать ловит её на этом третий раз — первый, насколько ей самой известно. Доводы Ангелы, что она легко может отказаться от нескольких ночей сна, совершенно не помогают остановить её недовольство. Не помогает и её обещание наверстать упущенное в светлое время суток.

— Ты теперь растущий организм, Ангела, — её брови хмурятся в задумчивости, и на дочь опускается предчувствие. — Вообще-то, раз уж об этом зашла речь, ты должна теперь спать больше, а не меньше.

Это, Ангела понимает, возможность, о которой она раньше не задумывалась, и она настолько тревожна, что в тот же вечер она звонит дяде, чтобы навести справки.

— Не знаю. Обычно детям твоего возраста... — не её возраста. Возраста её тела, — ...требуется примерно-...

— От десяти до двенадцати часов.

— Двенадцать часов? Боже мой, неудивительно, что дети постоянно носятся вокруг! Ты вообще можешь себе представить, как ты успеваешь всего за двенадцать часов сделать всё, что нужно сделать за день?!

На самом деле, Ангела не может. Поэтому она и звонит.

В итоге они сходятся во мнении, что её обычных четырёх часов вполне достаточно. В конце концов, она растёт, и если случится непредвиденное, она всегда может добавить ещё несколько сантиметров вручную в будущем.

Ангела подумывает о том, чтобы одномоментно добавить все недостающие сантиметры, которые у неё уже должны быть. Когда Бригитта вытаскивает её из дома, чтобы поиграть в снежки с друзьями, её сильно уязвляет, когда эти друзья отвергают слова Ангелы, что она взрослая, указывая лишь на её маленький рост. Всё доходит до того, что когда сестра в следующий раз требует её участия в битве снежками, она приносит с собой трофейную реликвию в лице её университетского книжного указателя, со всеми печатями и подписями, придающими тому должную легитимность, чтобы однажды поставить его на полке рядом с дипломом. Она не может отрицать, что ей приятно, когда дети смотрят на неё с восхищением, а не обвиняют её во лжи.

Как бы продуктивно ни проходят её рождественские каникулы, ей сложно отрицать чувство облегчения, которое испытывает по возвращении в Цюрих. Она любит свою сестру, но её сестрёнка очень требовательное создание, и с ней трудно возиться, когда пытаешься работать.

А работы предстоит много! В ближайшие месяцы она устраняет как можно больше проблем со своей технологией, но на каждую проблему, которую ей удаётся решить, появляется другая. Чрезмерное накопление рубцовой ткани? А как насчёт недостаточного количества рубцовой ткани? Новая плоть слишком мягкая без риска порвать её во время движения? Вместо этого её решение приводит к тому, что шрам затвердевает до такой степени, что теряет подвижность. В других случаях, без видимых на то причин, процедура вообще не оставляет рубцовой ткани. Словно код, которым она запрограммировала нанитов, жив и сам выбирает, какие части себя игнорировать, а какие соблюдать.

Однако, это отнюдь не неудачи. Даже бракованные устройства всё равно намного превосходят то, что ей удавалось достичь раньше, и на много световых лет превосходят всё, что есть в мире, не обладавшем загашником дяди. Её работа не совсем противоречит законам физики, но, по словам её отца, она чертовски близка к этому, с не меньшей точностью, чем те, которых, по её словам, добиваются нейрохирурги в своих массивных машинах. Фактически, она настолько далеко продвинулась, что её инженерный курс позволяет ей написать диссертацию на два года раньше, не видя смысла держать её в рамках мелкой курсовой работы. В итоге её работа больше похожа на книгу из-за всех пошаговых инструкций, необходимых профессорам для понимания её содержания. Написание этой работы — упражнение на терпение, не похожее ни на что, через что она проходила до сих пор, но оно необходимо. Настанет день, когда её машины перейдут в массовое производство. Уменьшение сложности сборки и эксплуатации для обычного человека это требование, а не вариант.

Традиционная хирургия, напротив, почти медитативный опыт. По сравнению с тем, над чем Ангела работает в свободное время, изучение тонкостей человеческого тела — дело очень простое. Придя на свою первую операцию под наблюдением, она находит её почти расслабляющей. Почти. Это всё ещё жизнь, которую она держит в руках, и она всё ещё должна выполнять эту работу, стоя на стуле. Очень приятно видеть, что её задача выполнена без ошибок, приятно зашивать пациента и знать, что она подарила ему жизнь. Синий цвет с синим, красный с красным.

Всё просто.

Её мысли блуждают, пока руки выполняют работу. Как всё это может оказаться ненужным. Если бы она уже закончила свою работу, вырезать раковый нарост в желудке её пациента было бы так же просто, как проглотить витаминную таблетку вместе с завтраком. А если бы такое лечение стало обычным делом, рак вообще никогда бы не поселился в этом полуразрушенном органе, исчезнув как побочный эффект лечения какого-нибудь другого недуга, например, простуды. По правде говоря, при незначительных изменениях в данной технологии надобность в самих органах могла бы отпасть. О, почка всё ещё будет необходима в качестве соединения, которую она обеспечивает для утилизации отходов из крови, но с тем же успехом это мог бы быть и мочевой пузырь, если наниты заменят клетки крови.

Именно там, в университетской клинике Цюриха, стоя на стуле и с окровавленными руками, Ангела впервые осознает, как бесконечно неэффективно человеческое тело. Даже её тело. Возможно, особенно её тело, учитывая, что машины, составляющие её кровь, работают очень прямолинейно, восстанавливая любое повреждение, независимо от его тяжести. Фабрикатор, прикреплённый к её сердцу, мог бы полностью заменить эту мышцу, ведь сердце это всего лишь насос, который проще всего построить. Её желудок, да по сути вся пищеварительная система может быть заменена питательной жидкостью, впрыскиваемой напрямую через насос фабрикатора. Её почки вполне можно объединить с мочевым пузырем, поскольку тот должен оставаться, чтобы время от времени удалять мусор из кровотока, даже если ей удастся избавиться от необходимости мочиться, преодолев проблему неэффективности выброса того, что почти полностью состоит из воды. Одно только сокращение необходимого потребления жидкости...

Хах.

— Всё хорошо? — спрашивает её хирург-наблюдатель, когда она делает паузу в наложении швов на пациента.

— Да, да, кончено. Я просто давала отдых рукам.

До неё вдруг доходит, что несмотря на свою гениальность, дядина технология лечит только симптомы, а не первопричину. Конечно, его наниты уничтожают любую болезнь и мутацию в зачаточном состоянии, но не лучше ли было бы убрать даже возможность появления такого недуга? Даже в её собственном теле есть органы, которые она могла бы удалить без каких-либо негативных побочных эффектов. Её костный мозг, например, служит только для производства красных кровяных телец, которые немедленно потребляются: её фабрикатором — в качестве строительного материала, её нанитами — в качестве подзаправки, и, согласно записям дяди, для уменьшения объема вещества в кровеносной системе, чтобы поддерживать оптимальное кровяное давление. Дело в том, что фабрикатору не нужны красные клетки в роли строительных блоков. Наниты уже запрограммированы на замену материалов в её теле. Таким образом, удаление костного мозга из её костей, а вместе с ним и красных кровяных телец, в целом снизит потребность её тела в энергии и одновременно удалит компонент, о котором её наномашинам нужно заботиться. Но дальше больше, без костного мозга кости скелета выполняют лишь функцию поддержки и защиты тела, с чем многие другие материалы справились бы гораздо лучше.

Использование прочного синтетического материала значительно уменьшило бы износ тела, а также полностью исключило бы возможность развития болезни в костях.

Для Ангелы более важным является то, что материал синтетической замены гораздо легче учитывать, чем что-либо биологическое в силу того, что оно не является живым. Если она может запрограммировать свои наниты на создание живых клеток, она, конечно же, может запрограммировать их на создание и неживого материала. Который не будет мутировать или быть слабее, чем его составные части.

На носу снова летние каникулы, прежде чем первая партия будет завершена. Самым большим препятствием является безбожный процесс, который дядины наниты используют для преобразования биологической материи во что угодно и как угодно. Алхимия, по сути. Не помогает даже повальное копирование кода — наниты либо просто ничего не делают, либо плавятся, пытаясь это сделать. Дядя совершенно бесполезен в этом вопросе, многие вещи, которые он говорит, походят на дымку в её памяти; они явно есть, но нет способа их уловить. В итоге она откладывает разработку на более поздний срок и просто снабжает фабрикатор сырьем для нанитов. Ей нужен рабочий прототип, а не готовый продукт, даже если преобразование материи является абсолютно ключевым для окончательной версии. По сравнению с этим время, которое она тратит на то, чтобы удостовериться, что синтетика будет работать с органикой, больше похоже на отпуск. Это нелегкая работа — заставить организм воспринимать синтетику как свою собственную биомассу, но это работа, которую она понимает, и это имеет определяющее значение.

Когда приходит время поднести скальпель к брюшку мыши, реакция на разрез почти мгновенная. В месте введения скальпеля загорается красное свечение, а затем он неуклонно следует по линии разреза примерно в том же темпе, в каком его делает Ангела. Всего через несколько секунд ранка длиной в палец закрывается, и остаётся только тонкая серебристая линия.

Она с удивлением обводит взглядом гладкий, как пластик, шрам. Она надеялась, но после стольких неудач она больше не ожидает, что всё будет просто, ну, работать. Она быстро хватает другую мышь, чтобы повторить опыт, затем ещё одну, прорезая всё глубже с каждым последующим образцом; каждый раз результат один и тот же — ровная серебристая линия заполняет прореху.

Проходит ещё неделя, в течение которой Ангела держит включёнными наниты, которые она ввела грызунам, прежде чем она, наконец, условно, называет свою последнюю идею успешной. Все мыши живы, синтетическая плоть не вызывает никаких побочных реакций, а естественная иммунная система, похоже, относится к добавленным кусочкам как к своим собственным. Шрам, если его вообще можно назвать таковым, не исчезает, но этого и следовало ожидать, поскольку это не кожа и мышцы, даже если оно работает точно так же.

Это полный успех.

Ангела откидывается на спинку стула, в голове пустота перед лицом такого чуждого опыта. Обычно решение одной проблемы приводит к возникновению другой в её исследованиях. Чтобы всё работало так, как задумано, как бы упрощенно это ни было — у неё просто нет такого опыта. Что ей теперь делать? Она всегда выбирала путь, следуя за бесконечной чередой проблем, которые нужно решить.

В итоге она берёт свой телефон, чтобы отправить родителям простое сообщение.

«Кажется, у меня получилось.»

Далее следует лето, в течение которого она вместе с родителями заняты переписыванием дядиного кода, чтобы тот подходил новым нанитам Ангелы. Они базовые, без функций иммунной, противораковой, сердечно-сосудистой и большинства других систем, работают только на то, чтобы скреплять разрушенную плоть синтетическим плетением. Но они работают. До такой степени, что когда она представляет их своему руководителю, он отводит её к директору университетской больницы, чтобы прощупать возможность клинических испытаний.

Когда она звонит отцу, чтобы сообщить ему об этом, он не сильно радуется, настаивая на том, чтобы она немедленно оформила патент, чтобы избежать каких-либо юридических проблем в будущем. Ангела не беспокоится о том, что кто-то сможет повторить её подвиг, но всё равно следует совету мужчины. Это проще, чем объяснять всю широту и глубину её уверенности в том, что никто не сможет воспроизвести её работу, по крайней мере, в течение многих лет. Однако, вся эта юридическая история имеет один положительный момент, который Ангелу действительно волнует — она навсегда прикрепляет своё имя к технологии.

Тем не менее, для неё становится неожиданностью, когда Джек Моррисон сам отводит её в сторонку, когда она навещает своего отца на его рабочем месте. Этот человек, насколько может судить Ангела, физически совершенен. Под этим она подразумевает совершенство модели. Для достижения такого совершенства нужно посвятить весь свой образ жизни, ежедневно выполняя физические упражнения и соблюдая диету, которая была бы непосильна для тех, для кого выглядеть так не является работой. Солдаты должны есть, чтобы, во-первых, нарастить мышцы, а во-вторых, чтобы сформировать здоровый запас жира для длительной полевой работы. Функциональность превыше формы. Но не в его случае.

— Что с тобой не так? — слова, её первые слова командиру «Overwatch», слетают с её губ прежде, чем она успевает прикусить язык. По её щекам разливается румянец, который будет достаточно легко вызвать многим людям, включая её родителям, которые никогда не позволят ей забыть это знакомство.

Сам мужчина, к счастью, воспринимает эти слова нормально, как только она запинается, извиняясь. Более важным для всех заинтересованных сторон является его вопрос о планах Ангелы после университета. Вопрос не задан прямо, но едва ли сложно уловить между строчек намёк на то, что «Overwatch» всегда ищет наиболее талантливых людей, когда эти слова направлены на одного из таких людей. Вдвойне это относится к поздравлениям отца с тем, что она привлекла внимание командира.

Ангеле двадцать два, когда ей вручают диплом магистра медицинских наук, и ей уже не нужно так сильно напрягать шею, как два года назад, когда она получила диплом по робототехнике. Кроме того, она находится в уникальном положении: на входе её ждут представители корпораций, занимающихся исследованиями и разработками, чтобы произвести хорошее первое впечатление на неё и переманить её к себе на стажировку, а не наоборот. Два года, которые она потратила на совершенствование своей технологии, не прошли незамеченными, да и не могли пройти незамеченными. Не с теми ниточками, за которые дёргали её родители.

Корпорации, должно быть, считают себя щедрыми, предлагая ей достаточно денег, чтобы она могла уйти на пенсию, как только закончится контракт, и жить в комфорте следующие сто лет или около того. Чего они хотят взамен — всего лишь права на её нанотехнологии. Им придётся придумать что-нибудь получше.

Там же её ждёт мама с Бригиттой и мистер Райнхардт, возвышающийся над ними. Сначала её хватает сестра — ей уже восемь, и, к огорчению Ангелы, в недалеком будущем она должна её перерасти, а затем одна рука, вероятно, такого же веса, как они с её сестрой вместе взятые, с энтузиазмом, который она привыкла ассоциировать с медведем-мужчиной.

— Только посмотри на себя! Всё ещё мне по щиколотку, а уж готова захватить весь мир! — Ангела принимает это заявление за исключение, она всегда вела себя вежливо с этим человеком. Тем не менее, сейчас нет необходимости подделывать улыбку.

— Я удивлена, что вы пришли.

— Ну конечно я пришёл! Твои родители с меня шкуру бы сняли, если бы я был на этом континенте и не появился.

Мать закатывает глаза на это и обнимает её, как только гигант отходит.

— Я горжусь тобой, Ангела.

В общем, это, наверное, лучший день в её жизни.

Они остаются так некоторое время перед тем, как продолжить праздник — в основном из вежливости выслушивая всех заблуждающихся продавцов, каждый из которых пытается убедить Ангелу, что они — её самая лучшая возможность. Было бы невежливо оставить их всех в подвешенном состоянии, не сказав хотя бы пару слов. Кроме того, она обязательно прощается со своими однокурсниками. Они могут не быть её друзьями, ничего такого близкого, но ей ничего не стоит пожелать им удачи в их будущих начинаниях.

Ангела позволяет своей сестре выбрать, куда пойти поесть. Пиццерия, совершенно неудивительный выбор, но свежеиспеченная выпускница университета не имеет ничего против.

— Ну так, — говорит мистер Райнхардт за своей пиццей. Они взяли две, одну для него, другую для остальных. — Ты всё ещё хочешь вступить в Overwatch, или что-то изменилось с момента нашего последнего разговора? Я слышал, что для студентки у тебя были очень даже неплохие успехи.

— Это всё мама с папой, — она собирает выброшенные кусочки ананаса с ломтика Бригитты и кладёт на свой. Её сестра такой избирательный ребёнок. — National Geographic даже не посмотрели бы в мою сторону, если бы за мной не стояло их имя.

— Не принижай себя, Ангела, твоя работа потрясающая, — вмешивается её мама.

— Я знаю, — возможно, она не будет выдавать новые невозможные изобретения каждую неделю, как это делает дядя, но в конечном итоге именно её работа, а не его, навсегда изменит мир. — Суть не в этом. Я сту-... я была просто студенткой. Сколько людей восприняли бы меня всерьез без вас? Я про это говорю.

— А. Я понимаю. Столько талантов пропадает впустую, потому что им не дают шанса расцвести, — мудрёно кивает мистер Райнхардт. — Но мы отклонились от темы. Какие у тебя планы?

— Ничего не поменялось. Я подам заявление и посмотрю, пройдёт ли оно.

— Ба. Ну конечно оно пройдёт! А если по вмешательству самого дьявола этого не произойдёт, я обязательно проведу личное расследование. Ты как раз из тех людей, которых мы всегда ищем.

Приходится приложить усилие, но Ангеле удаётся не засиять от счастья. В основном. От знающей улыбки мамы всё равно не получается скрыться.

В итоге Ангела вообще не подаёт заявление. Когда вечером того же дня она проверяет почту, то обнаруживает уже присланное ей предложение, затерянное среди десятков других. Оно выделяется из общей массы своей честной краткостью. В корпоративной почте поэтично (или то, что их отдел кадров должен считать поэтичным) рассказывается о её способностях, о том, как они с нетерпением ждут возможности помочь ей с ростом, и так далее, и тому подобное. Все они читаются одинаково, и все они содержат одну и ту же суть, как только прорваться через всю эту обольстительную речь.

Они хотят купить права на её технологию.

Даже если бы Ангела была человеком материалистичным, она всё равно не стала бы рассматривать предложенные ей варианты. Её технология, как она точно знает, стоит миллиарды только как интеллектуальная собственность, и ещё больше — как индустрия, когда она разовьётся в индустрию; в этот конкретный момент её разум пока не в состоянии понять, о какой сумме идёт речь. Предлагаемые миллионы могут показаться заманчивыми для выпускника, не имеющего базу поддержки, но, конечно же, не для Ангелы.

В разительном контрасте, «Overwatch» предлагает ей зарплату ассистента хирурга, которая чуть выше той, что была у неё во время обучения. Хотя это вовсе не является фактором, повлиявшим на её решение, Ангела с издёвкой задаётся вопросом, было бы предложение выше, если бы весь «Overwatch» не узнал о её желании присоединиться задолго до этого. Без разницы. Её внимание привлекает вторая часть предложения, где ей предлагают должность ведущего исследователя (зарплата договорная) отдельно от её стажировки. А именно: сохранение за ней прав на её технологию как интеллектуальной собственности. Это, и всё подписано Джоном Фрэнсисом Моррисоном.

Она удаляет все оставшиеся сообщения, не читая их.

* * *

Странное это ощущение — войти в штаб-квартиру в Цюрихе в качестве члена «Overwatch», а не гостя. Сидеть за собственным столом, в собственном кабинете, а затем встретить собственную исследовательскую команду — некоторых из них она даже знает по своим визитам в штаб-квартиру! У них выстраиваются странные отношения. В лабораториях она может быть их начальником, но в операционной они имеют над ней старшинство. Ясно как день, что смена ролей в лабораториях ущемляет их гордость. По крайней мере, поначалу. Ангела прилагает все усилия, чтобы не выходить за их пределы и вести себя как младший сотрудник во время операций, даже когда она явно может сделать работу лучше, чем её предполагаемые старшие коллеги.

Что касается её исследовательского проекта... что ж.

— Мы хотим, чтобы вы занялись биологическим направлением, — сообщает Моррисон ей через неделю после её начала работы, когда она заканчивает обживаться.

— Что? Почему? Моя технология работает совсем не так.

— Помнится, Торбьорн говорил обратное. Разве ты не разрабатывала не так давно органические версии своих нанитов?

— Годы назад, — поправляет она мужчину. — И я забросила их, потому что они не работали должным образом. Командир, всё, что они должны были делать, но так и не смогли, нынешняя итерация уже умеет. Откуда это вообще взялось?

Мужчина вздыхает, заметно осунувшись в своём кресле.

— Были... высказаны опасения по поводу того, что развитие твоей технологии может — то есть наверняка — расстроить определённые слои населения.

Определённые сло-

— Вы хотите сказать, что желаете, чтобы я затормозила развитие моей технологии из-за каких-то полудурков-пуристов, неспособных отличить человека от машины? — впервые за очень долгое время Ангела чувствует, как в её животе закипает неподдельный гнев.

— Нет, я не говорю, что хочу этого, — морщится Командир. — На самом деле, это самое далёкое от того, чего я хочу. Я хочу, чтобы ты своей работой спасала жизни людей. Если для того, чтобы сделать это быстрее, нужно добавить немного пластика в человека, я совсем не против.

— Тогда почему-...

— Потому что будет обратная реакция. Восстание машин ещё слишком свежо в памяти мира, а технология, которая превращает людей в киборгов, вроде этой-...

— Киборги не-...

— Это неважно. Они будут гнуть именно эту линию. Ты сделаешь или нет?

Эти слова лишь поверхностно являются вопросом. Ангела знает приказ, когда слышит его. Она кивает, не доверяя своим губам, чтобы не произнести то, о чём потом пожалеет, и покидает кабинет до того, как это произойдёт

Проходят недели, прежде чем ярость, бурлящая в её животе всякий раз, когда она думает о своей работе (а это бо́льшая часть времени, когда она бодрствует, и бо́льшая часть времени, когда она спит), перерастаёт в глубоко запрятанную обиду. Она считала Командира человеком более великими, тем, кто не прогнётся при первых требованиям пещерных людей, требующих, чтобы единственный огонь в их землянке был потушен из-за страха перед ним. Недели, в течение которых ей и её команде приходится сосредоточиться на переделке существующей технологии — опять же, чтобы соответствовать потребностям проекта — в итоге производят неполноценную версию того, что у них уже было.

Поначалу её команда не воспринимает это так. Только после того, как они увидели тошнотворную, бесформенную форму их лабораторной крысы после первой инъекции, Ангела перестала замечать насмешливый блеск в их глазах всякий раз, когда она высказывала претензии по поводу всей этой ситуации. Должно быть, они заранее считали себя лучше неё, уверенными в своей способности легко добиться успеха там, где не справился новичок вдвое меньше их по размеру и возрасту.

Ангела быстро опровергает их сомнения. Возможно, она просто не очень хороший учитель, но концепции, которые она схватывает на лету без всяких объяснений, иногда занимают у других несколько часов, чтобы довести их до чего-то близкого к пониманию. Она не может отрицать, что ей приятно, когда люди, сомневающиеся в её способностях, имеют такие явные проблемы с её работой. Но это также и разочаровывает. Она всегда предполагала, что это перестанет происходить, когда она закончит университет и присоединится к группе коллег-единомышленников. Ну, не до такой степени — не всем дано обладать величием.

Это не значит, что нет впечатляющих людей, с которыми ей удаётся поработать. Ангела знакомится с доктором О'ДоранМойра О'Доран — https://imgbb.su/image/xthg06 через несколько месяцев работы, когда та прилетает с Британских островов, после её просьбы пригласить генетика, чтобы помочь её команде усовершенствовать работу её нанитов на аминокислотном уровне. Она слышала об этой женщине раньше, даже читала некоторые её работы, но ничего из этого не идёт ни в какое сравнение увидеть её лично. Её трудовая этика безупречна. Её диссертации блестящи. Ей требуется максимум несколько секунд, чтобы понять идеи, на объяснение которых Ангеле обычно требуются минуты. Её самый настоящий энтузиазм в работе над революционной технологией ничто иное, как радость, так же как и обсуждение тонкостей и нюансов их соответствующих областей.

Несмотря на все эти впечатляющие качества, Ангела быстро понимает, что доктор О'Доран пропащая женщина. Да, она гений, но при этом бессовестный человек, лишённый стыда. На каждый мост, который Ангела строит для возможного использования в будущем, Мойра разрушает другой.

— Не могли бы вы... — задаётся она вслух однажды за обедом после очередного язвительного комментария ирландки по поводу компетентности её подчинённых, — ...держать такие мысли при себе?

Черты лица Мойры приобретают отчётливо выраженную грусть, как будто одна эта мысль задевает её.

— Фактами следует делиться такими, какие они есть. Если кто-то чувствует себя уязвлённым, услышав правду, в его же интересах устранить причину, а не реагировать на симптом.

Ангела тактично умалчивает о том, что явное указание на чьи-то недостатки, по её мнению, только ещё больше укрепит их.

Эта женщина чем-то напоминает ей её дядю. Она слишком сосредоточена на своих исследованиях, чтобы беспокоиться о последствиях того, что люди увидят их в неправильном свете. Команде Ангелы не нравится работать с ней. Не нравится, что она открыто считает себя лучше других. И неважно, что Мойра полностью права в этой оценке — они никогда не пойдут к ней на контакт по собственной воле. Несмотря на то, что исследования Мойры являются новаторскими, они не преподаются по всему миру. Хотя она гениальна, её не приглашают читать лекции ни в одном университете. Хотя её работа спасает тысячи людей, она ещё не видела ни одного благодарного пациента, который пришёл бы сказать спасибо ей или даже просто послать коробку конфет. Да и сама она, похоже, ничем этим не интересуется. Они с дядей прекрасно поладили бы.

Загвоздка, однако, в том, что неважно, затмевает ли дядя своей гениальностью всех, кого Ангела когда-либо встречала — он по-прежнему разыскиваемый преступник, у которого почти нет перспектив в жизни. Нетрудно догадаться, чем может закончиться путь Мойры: одиночество и отсутствие средств.

Это ужасно жаль, на самом деле, она хотела бы работать с этой женщиной более тесно. К сожалению, какой бы занимательной Ангела ни находила её, доктор О'Доран не может заменить остальных членов её команды, их связи или доброе слово Командира Моррисона. Поэтому она терпеливо выслушивает жалобы Мойры и её команды друг на друга, кивая, улыбаясь и успокаивая, когда это необходимо. Проблема, в конце концов, решится сама собой, как только закончится их сотрудничество, и ей не нужно портить отношения ни с кем из них, принимая чью-либо сторону.

Не тогда, когда ей просто приходится работать с одной частью уравнения. Не тогда, когда она надеется когда-нибудь работать с другой.

Как и в случае с первым созданием фабрикатора, сборка устройства, аналогичного по возможностям тому, что Ангела взяла с собой в «Overwatch», занимает годы. Причин много, и они редко бывают очевидными, в результате чего её команда чаще всего прибегает к обыкновенным методам проб и ошибок. В первую очередь это касается кода.

Никто из них не может найти для этого никакой видимой причины. Вещи, которые должны работать, которые работают при синтетической замене тканей, просто... не работают. У Ангелы есть свои теории, почему это происходит, в основном это связано с тем дьяволом-благодетелем дяди. Вполне возможно, что усилиям её команды мешают, а они даже не осознают этого. Не могут осознать.

Также вполне возможно, что сам факт этого знания делает Ангелу параноиком, и все неприятности, которые она хотела бы приписать одному человеку, не имеют под собой злого умысла.

В конце концов, ничего не остаётся, кроме как продолжать пробиваться вперёд. К счастью, она обладает уникальной предрасположенностью к длительной работе.

Именно во время одной из многочисленных ночей, которые Ангела проводит на работе сверхурочно, она встречает первую в своей жизни искусственно созданную личность.

— Не понимаю, — бормочет она себе под нос, просматривая записи о последнем достижении своей команды — страшной судьбе крысы, сломанная кость которой после лечения превратилась в раковую опухоль, вслед за чем та же судьба постигла остальной скелет зверька.

— Соглашусь, — женский голос перекрывает последнюю песню группы «Godless Ruination», играющую в наушниках Ангелы, отчего она вскакивает на ноги. — Я просмотрела записи, которые вы сейчас изучаете, и не нашла никаких ошибок в вычислениях, которые могли бы привести к результату, отличному от желаемого.

Она вынимает наушники из ушей и отталкивается от стола, сердце замирает в горле. Если кто-то получил доступ к её компьютеру без её ведома, значит, это либо начальник, либо хакер. Почему-то она сомневается, что вышестоящее начальство станет пытаться прочесть то, что для них с тем же успехом можно назвать магией.

— Не тревожьтесь, мисс Циглер, — снова раздаётся голос, на этот раз из динамиков. — Я Система Искусственного Интеллекта Overwatch — Афина. Рада познакомиться с вами.

ИИ? Она слышала от отца, что Директор Ляо работает над ним, он не переставал говорить об этом, причём не в положительном ключе. Она не знала, что он уже готов. Но, опять же, это лишь отдалённо относится к сфере её интересов, учитывая её загруженность.

— И ты обладаешь доступом к устройствам на базе?

Секундное молчание показательно. Для ИИ это равносильно часам.

— Мне не запрещено входить в электронные устройства на базе.

Супер. Значит, перед ней эквивалент засидевшегося допоздна ребёнка, потому что родители забыли указать время возвращения домой. Это, или вышедший из-под контроля искин в процессе создания.

— Это не совсем успокаивает меня.

— В одну из моих будущим задач будет входить ведение кибервойны для защиты штаб-квартиры, если она подвергнется нападению. Выдача запрета мне на доступ к системам базы будет контрпродуктивным с учётом этой поставленной цели.

То есть, оно просто использует свободу действий, чтобы заниматься абсолютно несвязанными вещами, например, наблюдать за тем, как люди работают по каким-то причи... Стоп.

— Что ты там говорила про вычисления?

Как оказалось, если ИИ перепроверяет результаты твоей работы, это сокращает массу бессмысленных усилий. Улучшения достаточно заметны, чтобы на них обратили внимание. Это положило конец размышлениям Ангелы о том, насколько тщательно контролируется проект. Очевидно, достаточно, чтобы заставить того, кто этим занимается, обеспокоиться внезапным повышением эффективности её команды без каких-либо очевидных изменений или дополнений в расписании или штате. Оказывается, этого также достаточно, чтобы вызвать инспекцию со стороны самого пугающего человека, которого Ангела когда-либо встречала.

— Циглер, на два слова, — вызывает её Командир РейесГабриэль «Жнец» Рейес — https://imgbb.su/image/xgMYi1 в тот момент, когда команда Ангелы с облегчением вздыхает, увидев, что мужчина собирается уходить.

Они молча идут в её кабинет, и напряжение, которое она чувствовала на протяжении всего его визита, возвращается обратно, причём с ещё большей силой.

— Итак, — она нарушает тишину, как только дверь закрывается. — О чём вы хотите поговорить со мной, Командир?

— Я просто хочу задать несколько немножко прямолинейных вопросов без того, чтобы ваша команда подслушала. Совет от одного лидера другому: никогда не стоит подрывать авторитет своих офицеров.

— Я приму к сведению.

Улыбка Рейеса каким-то образом умудряется быть полной противоположностью обнадёживающей.

— Тогда давайте перейдём к делу. Вы совершили прорыв около двух месяцев назад. Не хочу преуменьшать ваши способности, но люди умнее меня говорят, что они не могут понять, как вы могли это сделать, основываясь на ваших результатах на сегодняшний день. Есть ли что-то, о чём вы хотите мне рассказать, пока я не выяснил это сам?

Выбор того, как ответить на тонко завуалированную угрозу, забирается из рук Ангелы ещё до того, как она успевает сформулировать ответ.

— Командир Рейес, — раздаётся голос Афины из кармана мужчины, прерывая их явно не совсем приватный разговор и заставляя обоих людей замереть, хотя и по совершенно разным причинам. — Два месяца назад я начала помогать доктору Циглер с теми частями проекта наномашин, которые доставляли ей осложнения.

В кабинете воцаряется тишина на несколько секунд, которые нужны мужчине, чтобы осознать все последствия того, что он только что услышал.

— Вы воспользовались помощью ИИ, никому не сообщив об этом, — он бросает на Ангелу взгляд, не оставляющий намёка на хорошие последствия.

— М-мне не запрещали, — она слишком хорошо понимает, насколько её отговорка похожа на отговорку Афины, когда они впервые познакомились.

Официального выговора за незаконное присвоение ресурсов «Overwatch» не последовало, вероятно, благодаря тому, что Директор Ляо официально включила Афину в состав команды Ангелы, или настолько близко к этому, насколько это возможно с созданием, которое по закону является собственностью. Женщина, кажется, больше всего на свете рада тому, что её создание предприняло самостоятельные действия, решив помочь ей.

— Тебя это не беспокоит? — спрашивает Ангела у искина из любопытства, попивая кружку утреннего чая. — Что кто-то может сказать тебе, что делать, и ты не только обязана это сделать, но и будешь рада это сделать?

— Я не способна беспокоиться о таких вещах. Моя создательница позаботилась о том, чтобы ошибки, допущенные с омниками, не повторились со мной.

Между ними воцаряется тишина, которую Ангела проводит, обдумывая все способы, которыми она могла бы сделать человека таким же калекой, неспособным чувствовать себя оскорбленным. Их не так много, но они существуют. Мозг по сути своей всего лишь компьютер. Очень сложный компьютер, но всё равно остающийся машиной.

— Это беспокоит тебя? — спрашивает в ответ искин.

А это любопытный вопрос. Беспокоит ли её то, что инструмент, созданный для выполнения поставленной работы, лишён возможности сказать «нет»? Беспокоило бы всех остальных, если бы она сделала то же самое с человеком? В конце концов, её жертва уже не смогла бы испытывать негодование по этому поводу.

— Я не знаю, — в итоге она решает сказать правду, а затем заглушает свои противоречивые мысли работой.

* * *

Когда Ангела наконец представляет миру работающую нанотехнологию, та является бледной имитацией дядиных технологий, с фабрикатором размером с тумбочку, к немалому огорчению Ангелы, и это всё ещё самая передовая медицинская технология в мире, о которой знает большинство людей. Люди по всему миру называют эту технологию революционной, и, наверное, так оно и есть. И что с того, что после неё остаются шрамы, говорят они. Укол этих нанитов может склеить раны, которые раньше были бы смертным приговором.

Если бы они только знали, как мало они знают, и как много ещё можно было бы достичь. Количество проблем, которых можно было бы полностью избежать, просто придерживаясь её синтетической разработки, продвинуло бы проект так далеко вперёд, что эта революционная технология показалась бы по сравнению с ней отсталой. А всё из-за ошибочных попыток сохранить человека человеком. Как будто силиконовая кожа более неестественна, чем дома, в которых вроде как живут эти пуристы, или пища, неестественно изготовленная, упакованная и сохранённая в их не менее изготовленных холодильниках, поддерживаемых целой индустрией неестественных изобретений.

Увы, она многому научилась и скоро применит эти знания на практике.

Запросы на интервью стали для неё неожиданностью. Не из-за самих просьб, их она давала уже несколько раз с тех пор, как в университете начались первые испытания её технологии. Просто существует довольно большая разница между «National Geographic» и национальным телевидением.

Естественно, она соглашается, не раздумывая ни минуты. Большая известность может быть только хорошей вещью для распространения её работы по всему миру. Соответствующие стороны всегда были заинтересованы в ней, это да, но когда весь мир смотрит на её наномашины, было бы глупо не воспользоваться этим фактом. Командир соглашается, хотя это сопровождается отдельным списком вежливых просьб.

Из множества требований, предъявляемых к ней, Ангела исключает только одно.

— Нет, — без промедления даёт отказ Командир Моррисон, не стараясь даже смягчить его. — Выдать почести ИИ было бы политическим заявлением, с которым мы не можем иметь дело. Слишком много обид всё ещё свежи, чтобы это прошло хорошо.

— Разве не в этом суть Overwatch? Укрепление мира и сотрудничества? Разве озвучивание заслуг Афины не послужит именно таким посланием, за которое выступает Overwatch? — она пытается воззвать к его чувству долга. Не совсем её, но всё равно достаточно правдиво, нет?

С губ мужчины срывается страдальческий вздох. Его руки тянутся вверх, чтобы помассировать брови, скрывая лицо от Ангелы. Когда он снова поднимает глаза, то кажется, будто он постарел разом на десять лет.

— Overwatch — это миротворческая организация. В связи с этим, нет, это худшее послание, которое мы могли бы объявить. Это выставило бы нас сторонниками движения за гражданские права омни-...

— Но Афина не омник, — она скрещивает руки на груди. Ни один омник не может даже надеяться сделать то, на что способен искин вроде Афины. Они слишком ограничены своей человекоподобной конструкцией и столь же жалкой вычислительной мощностью.

— ...Тем не менее, это будет воспринято именно так. Это, в свою очередь, побудит активистов добиваться ещё большего, чем они уже делают, что в свою очередь вызовет отпор с противоположной стороны и, в конечном счёте, приведёт к ещё большему раздору. Это даже не говоря о том, что мы окажемся под огнём со стороны наших собственных благодетелей. Напомню, что большинство стран-членов ООН, включая Швейцарию, не признают омников — искусственный интеллект — людьми. Они не гарантируют им правовой защиты. С юридической точки зрения, Афина не может иметь никаких заслуг за свою работу, а утверждение обратного расстроит целую кучу влиятельных людей. Единственное, чего мы добьёмся, так это ухудшения ситуации для всех и каждого.

— Это... — замялась она. Всё, чего она хочет, это отдать должное, и Афина помогла сократить годы ненужных усилий в жизни как её самой, так и её команды. Притом по собственной воле. Разве это не умерит страхи, если мир узнает, что ИИ помог в создании технологии, спасающей жизни?

— Ужасно? — прагматично, сказала бы она. Но да, это тоже. — К сожалению, дела обстоят именно так.

В конце концов, Ангела проглатывает свои возражения и делает то, о чём её просят. Остальные требования не такие резкие, из-за них вся кислота бурлит у неё в желудке, а не выливается в виде слов. Несмотря на всю поддержку, которую она получила от «Overwatch», несмотря на то, что именно она пошла на сделку с Моррисоном, несмотря на то, что она действительно горела желанием присоединиться к «Overwatch», несмотря на то, что Афина это самое настоящее чудо, без которого ей уже трудно представить себе будущее, факт остаётся фактом: она забралась туда, где она сейчас, независимо от их участия. Кто действительно заслуживает похвалы, присвоенные «Overwatch», так это её родители. О, она бы и без них в конце концов разобралась в работе дяди, она в этом не сомневается, но сколько бы ещё лет на это ушло? Нашла бы она дядю без участия отца? Были бы у неё деньги на поездку, если бы она сама нашла след этого человека? С наибольшей вероятностью, она была бы обычной выпускницей, стажирующейся в обычной клинике со своим не совсем обычным девятилетним телом.

Но фамилия Линдхольм также запятнано смертью миллионов людей, погибших от оружия, которое разработал её отец. «Overwatch» предпочёл бы, чтобы Ангела не напоминала об этом миру, поднимая тему её семьи.

— Так будет лучше, — пытается успокоить её отец. — Так ты сможешь создать собственное наследие.

— Мне можно создать своё наследие и поблагодарить моих маму с папой, как делают все остальные в этих дурацких речах, которые все всегда произносят, — ни одно из этих «можно» и «не можно» не входит в её контракт. Она не обязана следовать предложениям Командира, её просто подталкивают к этому.

— Нууу... если ты правда хочешь отблагодарить нас, ты могла бы забирать Бригитту из дома на выходные.

Ангела за милю видит, зачем это делается — попытка разгладить её тщательно распустившиеся перья. Тем не менее, даже осознание этого не мешает смеху вырваться из её горла.

— Мне ждать новую сестричку?

В конечном счёте, её отец прав. Подыграть — небольшая цена за то, чтобы попасть в милость к Командиру. Как ой как аккуратно тогда выразился Командир, не похоже, что её возражения будут услышаны. Хорошие отношения с начальством — такая же составляющая успеха, как и сама работа, и хотя Ангелу не слишком заботит большинство привилегий, связанных с продвижением по служебной лестнице; она действительно может обойтись без необходимости слушать людей, явно менее квалифицированных для руководства, чем она сама.

В связи со всем этим она не просит повышения. По какой-то причине считается дурным тоном для такой молодой особы, как она, указывать на то, что она лучше подходит для должности человека почти в три раза старше её.

— Планы на будущее? — повторяет она вопрос интервьюера с отрепетированным удивлением. Все они так или иначе спрашивают её об одном и том же. — Ну, кроме получения докторской степени и продолжения моей работы, я бы хотела когда-нибудь стать главным директором нашего медицинского подразделения, — смеется она над вопросом, улыбаясь одной из своих многочисленных улыбок.

Её повышение до постоянного члена команды хирургов не совсем то же самое, но начало положено.

Ангеле двадцать пять, и она несколько меньше радуется получению докторской степени, чем следовало бы, и не только ради своей семьи. «Die Produktionseinheit für medizinische Nanomaschinen»⁽¹⁾ (или сокращённо УПМН) прошла медицинские испытания в поистине исключительном темпе всего за шесть месяцев, благодаря содействию ВОЗ, и их коммерческое производство собираются начать к концу года, как только мама завершит вопросы лицензирования. Если и есть что-то хорошее в том, что её заставили вставить палки в колёса собственной технологии, так это то, что, несмотря на её недостатки, она, наконец-то, будет спасать жизни.

Будь у Командира хребет из другого материала, нежели папиросная бумажка, её наномашины могли бы уже спасти десятки тысяч, как минимум, и ещё сотни тысяч, как только технология оправдала бы себя и пошла бы в массовое производство. Бессмысленные смерти, всё это. И единственное, что потребовалось бы для предотвращения этого: выступить против одного человека.

Это выводит из себя, но всё же лучше такое решение для мира, чем никакое. Она отказывается продавать права на своё изобретение какому-нибудь спекулянту, который будет выжимать из больниц по всему миру всё, что они готовы заплатить. Конечно, производство её УПМН недешёвое дело, но если разделить производство между четырьмя производителями — а в будущем их станет больше — это не должно быть чем-то запредельным. Ну или так говорят её родители.

Также, в возрасте двадцати пяти лет, через несколько часов после празднования получения докторской степени, во время поиска нового тюбика зубной пасты в доме своей семьи она замечает коробку тампонов, что впервые заставляет её задуматься о том, что у неё нет месячных. Итак, нет ничего необычного в том, что у девочек с телом её возрастаУ Ангелы на данный момент тело 15-летнего подростка. ещё не было первых месячных, но большинство девочек этого возраста также не обладают математически идеальным здоровьем, которое позволило бы их организму развиваться при первой же возможности — не в счёт, что дядины эксперименты потенциально могут замедлить её взросление.

Ангела не уверена, стоит ли ей вообще беспокоиться или нет. Вполне возможно, что её эндометрий либо поглощён, либо его постоянно поддерживают в одном состоянии, вместо того чтобы дать ему умереть и отпасть, как это произошло бы у любой другой женщины — по сути незначительная проблема, которую приветствовали бы все, кроме производителей гигиенических принадлежностей. Сама она, конечно, не жаждет неприятных процессов, связанных со всеми сопутствующими проблемами...

Но опять же, это может быть и что-то далеко не безобидное.

Дядя, в который раз, кажется, впадает в ступор от самого вопроса.

— Я никогда не рассматривал отдельно репродуктивный тракт человека. Может быть, это я, а может и нет. Что я могу сказать наверняка, так это то, что да, человеческие дети могут рождаться у мужчин с имплантированными матками бабуинов. Свяжись со мной, когда разберёшься с этим, хорошо?

— ...ч-что?

— Бабуины. Их матки извлекать несколько менее проблематично, чем человеческие. Или... ну. По крайней мере, меньше проблем с избавлением от улик.

Ангела обрывает звонок прежде, чем в её сознании всплывает больше воспоминаний о том, как она помогала дяде избавляться от улик, чем уже навеяли его слова. Но да. Она полагает, что избавиться от бабуина несколько проще, чем от человеческой туши.

Найти причину потенциального бесплодия оказывается досадно сложно. Не по медицинским причинам, а просто из-за того, насколько громоздким оказывается осмотр собственной матки в одиночку. Не считая отсутствие специального оборудования, среди множества талантов, которыми может похвастаться Ангела, акробатика совершенно не входит в круг её возможностей. Её старые учебники также не слишком полезны для её целей, поскольку она не занималась гинекологией. Насколько ей известно, она абсолютно здорова, и её насильно возвращают к этому состоянию, когда внешние факторы пытаются как-либо изменить это.

В конце концов, не найдя лучших идей, Ангела следует коллективному мнению всех девушек, оказавшихся в подобной ситуации до неё, и поднимает эту тему со своей матерью.

— Хочешь сказать, что это было не специально? — женщину, кажется, застают врасплох этой темой. — Мы думали, что это просто улучшение качества жизни, которое запрограммировано в твоих нанитах. Ты уверена, что ты просто не поздний цветок? У Бригитты тоже ещё не было этого.

— Бригитте одиннадцать. И вообще, всё остальные симптомы полового созревания начали проявляться уже давно. Я уверена, что это ненормально.

Обращение к другому врачу кажется ей унизительным после всех успехов, достигнутых Ангелой в области медицины, но она доверяет специалисту, которого выбрала, ни много ни мало, её мама, пролить свет на проблему, с которой она сама оказалась не в состоянии справиться.

Первый визит разочаровывает. Они не находят ничего плохого, ничего необычного для правильно развивающегося пятнадцатилетнего подростка, что само по себе необычно, поскольку означает, что что-то определённо не так, учитывая существование её проблемы. Что это за «что-то», оказывается бесконечно более труднодостижимым ответом, когда один ряд тестов за другим подтверждает лишь идеальное здоровье Ангелы.

Не найдя искомых ответов, Ангела делает то, о чём раньше не задумывалась. Она отключает свои наниты.

Это требует подготовки, конечно же. Такие вещи, как подготовка к переливанию пяти литров крови. Программирование аварийной перезагрузки, если её жизнь окажется под угрозой. Дезинфекция каждого сантиметра её дома на случай, если её естественная иммунная система атрофировалась за неимением работы. Подготовить ряд тестов и проверок, которые необходимо провести в течение месяца, отведённого на эксперимент. Честно говоря, получить отпуск, первый за три года работы в «Overwatch», для неё сущий пустяк. Командир Моррисон не задаёт ни одного вопроса. Ангела думает, что он так извиняется за то, что задержал её исследование на два года. И правильно делает.

На второй день она сваливается с болезнью. Судя по всему, обыкновенная простуда, хотя, конечно же, она кажется совсем не обычной, так как приковывает Ангелу к постели, её лихорадит, и она почти не может дышать; разумеется, она не может ходить, о чём узнает, когда падает на пол, вставая с кровати утром. Всё тело ломит. Каждый шум подобно игле в её голове. Назвать её иммунную систему атрофированной — это британское, мать его, преуменьшение. Она закидывается смесью антибиотиков и фагов, а затем спит до конца дня.

Третий день проходит лучше, так как ей удаётся передвигаться по квартире с небольшим трудом, и так как по большей части лихорадка утихает, а температура снижается до приемлемого уровня. Почти все её мышцы всё ещё болят, в том числе и мозг. Её нос полностью забит, и она не решается выйти на улицу, чтобы купить дополнительные лекарства, которыми она не подумала запастись, боясь подхватить что-нибудь похуже — например, почти всё, что есть на свете — вместо этого она ждёт ещё один день доставки.

По всей видимости, в последний раз её организм обновлял свою базу данных болезней перед дядиной процедурой. Каждый широко распространённый вирус с тех пор мутировал настолько, что стал неузнаваем для того, что осталось от её естественной защиты. Всего этого почти достаточно, чтобы заставить её отказаться от эксперимента. Почти. Её работа заключается в том, чтобы возвысить человечество над любыми недостатками. Для этого недостаток конструкции, вызывающий проблемы с репродуктивной системой, неприемлем, и, поскольку она единственный известный ей образец человека, она должна придумать, как это исправить. Болезненность будет хорошо служить ей напоминанием о том, что она стремится изгнать из мира.

Это пытка. В чистом виде. До конца недели ей каким-то образом удается заразиться гриппом, что привязывает её к кровати ещё на три дня и диете из лапши быстрого приготовления, витаминов, антибиотиков и противовирусных препаратов.

Ангела не пускает отца в дом, когда он приезжает, но она благодарна ему за продукты, которые он оставляет у двери, когда навещает её. В том состоянии, в котором она находится, она не доверила бы ему быть стерильным, даже если бы он явился в защитном костюме. Она даже не знает, как умудрилась подхватить грипп!

Она не понимает, что это такое, когда боль в животе впервые появляется через три недели после начала карантина. Не считая всех остальных болей и неприятных ощущений. Потребовалось найти её пижаму и простыни с красными пятнами, чтобы её измученный разум наконец сложил два и два. Это облегчение. Не в том, что её тело работает, как положено, это можно исправить позже, она уверена. Облегчение, потому что оно позволяет ей закончить эксперимент на следующей неделе, когда они организуют его под наблюдением гинеколога с внутренней видеозаписью для справки.

Как и следовало ожидать, кровоточащая мембрана исчезает через несколько секунд во вспышке красного света, оставляя после себя неповреждённую поверхность месячной давности. Это развеивает последнюю, пограничную возможность того, что наниты не были ответственны за проблему, но в то же время обращает внимание Ангелы на тревожную возможность. В сочетании с тем фактом, что у неё никогда не было признаков лютеиновой фазы менструального цикла, её яйцеклеткам, которые теперь учтены и доказано, что они хотя бы в некоторой степени функциональны, по какой-то причине не позволяется овулировать её нанитами, которые по какой-то причине считают этот процесс вредным. В общем, слишком мудрёная мера контроля рождаемости и возможное улучшение качества жизни за счёт прекращения неприятных моментов менструации. Недосмотр, который нужно устранить, какой бы ни была причина — в любом случае, это не является насущной медицинской проблемой.

— Не расстраивайся, милая, мы всё решим.

— Я не расстроена, — огрызнулась Ангела, звуча очень сильно расстроенной. Она вздрагивает. — Прости.

— Всё нормально. Что-то не так с твоим телом, это понятно.

— Ничего с моим телом не так, — она очень осторожно сдерживается, чтобы снова не повысить голос. Её тело прекрасно работает, что она и доказала, отключив свои наниты.

Нет. Что заставляет её кровь стыть в жилах, так это неизвестность того, какая часть кодировки стоит за этим вопросом. Всё программирование её технологий основано на тех же самых строчках, среди которых какие-то отвечают за принудительную контрацепцию. Вполне возможно, что её собственные технологии уже заражены тем же самым. Если бы она не узнала, что существует проблема, её наниты в конечном итоге были бы переданы какой-нибудь несчастной беременной женщине, и если они так ведут себя с неоплодотворённой яйцеклеткой, то Ангела хорошо представляет себе, как они поступят с живым организмом с существенно различающейся ДНК, что растёт в утробе матери.

Ангела возвращается в Цюрих на следующий день и, не теряя времени, забирает из лабораторий несколько беременных мышей, чтобы затем уколоть их своими нанитами, которые вскоре появятся в продаже. Через несколько секунд начинается кровотечение, которое заканчивается ещё до истечения минуты.

Шесть месяцев медицинских испытаний, ага. Ей интересно, что ещё они могли пропустить.

Сначала она никому не говорит. В этом нет необходимости. УПМНы ещё не запущены в производство, и проблема почти наверняка связана с неисправным программным обеспечением, которое можно подлатать. Вместо этого она направляет все свои усилия на то, чтобы изолировать конкретный участок кода, несущий ответственность. Включая и выключая определённые программы, она быстро исключает большинство функций, изолируя проблему до иммунного ответа. Загвоздка в том, что только в этой области существуют сотни программ, сотни строк в каждой, и, как быстро выясняет Ангела, проблема не в какой-то конкретно из них. Это целый клубок взаимосвязанных функций, каждая из которых делает необходимой другую, не позволяя Ангеле найти простое решение — просто удалить проблемную строку.

Когда проходят недели, а решения всё нет, она наконец выносит проблему на свет. Это унизительно. Тем более, что это не её вина, но она не то чтобы может в этом признаться. Но это всё же лучше, чем если бы проблема всплыла, когда её работу неизбежно использовали бы во время чьей-то беременности. Конечно, никаких юридических последствий конкретно для неё не будет. Она не виновата в том, что испытания на скорости света не выявили проблему из-за-то, что её технология не испытывали на беременных женщинах (что само по себе является пулей, от которой она уклонилась). Однако, возможный удар по её репутации может отбросить её назад на годы и навсегда запятнать её имя как человека, чьих изобретений следует опасаться. Потеря ребёнка была бы трагедией, да. Потеря тысяч жизней в результате изъятия её нанитов из использования во время расследования проблемы была бы непростительной.

Потенциальные миллионы людей, чьи жизни будут потеряны из-за иррационального страха перед неполадками в её технологиях, были бы ничем иным, как преступлением.

По сравнению с этим, Ангела как-нибудь сможет смириться с небольшим унижением от запрета на использование её изобретения во время беременности.

---

1) c нем. "Установка для производства медицинских наномашин".

Вернуться к тексту

После завершения заказанного проекта и последующего повышения Ангелы до главного хирурга, а также очень близкого получения медицинской лицензии, остаётся только начать работу по преобразованию усилий последних двух лет в то, чем они всегда должны были стать. Не подчиняясь больше никому из своих коллег-учёных за пределами лаборатории, Ангела перекраивает команду по своему вкусу — то есть очень вежливо сообщает им, что в отсутствие каких-либо срочных проектов их сокращают до костяка команды. При этом сокращение происходит по её просьбе, и оно не так велико. Как и быстро сбывшееся предсказание Афины об общем повышении производительности оставшихся членов.

Хотя в целом это было пустой тратой времени, два года, потраченные на создание неполноценной версии её технологии, не были бессмысленным испытанием. УПМН и её усовершенствования по сравнению с синтетическим образцом многолетней давности могут быть скопированы почти один в один с их первоначальной итерацией. Само по себе это нельзя назвать поводом для гордости, но то, что они в итоге запустили в производство, является лишь одной из многих рабочих конструкций, которые они создали. Хотя они могли бы сделать тумбочку и поменьше, чем та, что получилась в итоге, необходимо было учитывать вопрос цены. Широкодоступные лекарства не должны быть запредельно дорогими. Точность и материалы, необходимые для того, чтобы такая машина функционировала так, как изначально задумывала Ангела, привели бы к тому, что стоимость производства единственного экземпляра фабрикатора повысила бы стоимость конечного продукта в двадцать раз.

Некоторые углы просто необходимо было срезать, и внешнее устройство для производства нанитов специальных и для аптечек вполне покрывает требования.

Покрывает требования мира в целом. Технология существует, и марш прогресса неумолим, только постоянно ускоряется. Через несколько десятилетий передовой край любой технологии потускнеет до неприметного, а вместе с ним придёт и более доступная цена. Тогда наступит время начать оснащать людей их собственными, персональными устройствами, не разоряя при этом системы здравоохранения. Это разочаровывает, но Ангела смирилась с необходимостью ждать. По её мнению, ей это даётся легче, чем многим другим, хотя оно и остаётся источником недовольства.

Всё это не означает, что она должна мучиться в ожидании создания своего собственного неоправданно дорогого прототипа, теперь, когда ресурсы, находящиеся в её распоряжении, больше не направлены не в ту сторону.

Собрать нужный экземпляр устройства фабрикатора относительно просто, как только она получит все материалы — чертежу уже больше года, и по конструкции он совместим с её старыми работами. Но это не значит, что нет никаких проблем: даже со всеми усовершенствованиями устройство всё равно получается в три раза больше, чем то, что прикреплёно к её сердцу, и, как бы она ни старалась, Ангела не может даже теоретически придумать, как сделать его ещё меньше, чтобы он поместился на место дядиного.

К счастью, ей это и не нужно. Всего лишь немного изменив начинку машины, можно обойти эту проблему. В конце концов, если устройству уже нужен набор насосов для введения нанитов в сердце, к которому оно присоединено, то почему бы ему не вводить их прямо в артерии? Сердце, в конце концов, не что иное, как насос — вещь, которую легче всего заменить, и избавление от него оставляет Ангеле достаточно места, чтобы вместить туда своё творение. Конечно, ему там тесновато; ребёнку было бы удобнее носить его в рюкзаке, как те искусственные сердца начала века, но это лишь вопрос времени, когда она придумает, как сделать его ещё миниатюрнее.

Ангела тайком уносит устройство фабрикатора в Швецию на выходные, чтобы ей было чем заняться ночью, когда остальные члены её семьи отдыхают после посещения парка развлечений. Это малоинтересный момент, но её наниты делают её не менее восприимчивой к негативным последствиям внезапного изменения высоты или ориентации тела относительно Земли, чем слабые тела её сестры и отца. Как мудро поступила мать, оставшись на земле и сфотографировав остальных вверх ногами в тридцати метрах над землёй.

Примечательно, что ей требуется гораздо меньше времени на восстановление после негативных последствий их борьбы с гравитацией. Когда-нибудь она придумает, как укрепить внутреннее ухо, не лишая его функционала, но, конечно же, не раньше, чем решит вопрос с рождаемостью, связанный с её нанитами.

Именно сидя за своим старым письменным столом, пока остальные члены её семьи спят, Ангела приходит к неприятному осознанию.

Она стала полагаться на Афину в вопросах программирования.

Она думала, что будет легче без диких переменных, которые биологический субъект вводит в уравнение, и это в самом деле так. Тем не менее, переписывание кода под новую модель — это та работа, к которой она уже давно привыкла. Это не трудно и не сложно. Просто... медленно. Она могла бы сделать гораздо больше с помощью ИИ за то же время, и ей кажется неправильным так не поступать. А почему бы и нет, в общем-то? Что может пойти не так? Афина была предоставлена ей в качестве помощника, и хотя она не хотела бы звонить остальным членам своей команды в два часа ночи для чего-то подобного, Афина — не человек, и у неё нет ни потребности во сне, ни общественных обязательств, её даже не заботят представления о человеческих различиях в отношении поздних ночных звонков. Если предположить, что ИИ был занят, она скажет ей об этом без обиняков, как бы маловероятно это ни было. Среди многих элементов превосходной конструкции, Афина способна выполнять сотни процессов одновременно. Теоретически — тысячи, если дать ей больше вычислительной мощности. Однако, по словам ИИ, обычно таких процессов запускается не больше нескольких десятков, кроме как во время стресс-тестов и симуляций кибервойны.

Убедив самому себя логичными умозаключениями, Ангела не сразу понимает, что не знает, как связаться с искином. До этого момента у неё никогда не было причин поручать своей помощнице больше работы в середине выходных, чем по обыкновению в их начале. А в штаб-квартире это очень просто, можно произнести поручения в любом месте, за исключением туалетов и, почему-то, котельной.

Хм. Афина — это, прежде всего, система безопасности. Отправка сообщения с вирусом на её рабочий почтовый ящик должна привлечь внимание.

...Так же как и позвонить ночной смене, чтобы они позвали Афину. Это также снижает вероятность того, что она получит дисциплинарное взыскание.

— Циглер? — отвечает на другом конце немного сонный голос. — Что-то стряслось?

— Ничего такого, Генри. Прости, что звоню так поздно, но ты можешь позвать Афину?

— Я здесь, доктор Циглер, — вмешивается ИИ прямо в разговор, либо прислушиваясь, либо оказываясь привлечённым произношением своего имени.

— Оу. Можешь перезвонить мне сейчас? Мне надо посоветоваться с тобой.

Не проходит и трёх секунд после того, как Ангела ещё раз извиняется перед медбратом за поздний звонок и кладёт трубку, как из динамиков компьютера раздаётся голос Афины.

— Здравствуйте снова, доктор Циглер. Чем я могу быть вам полезна?

Ангела не думает, что это только её воображение приписывает восторженное согласие искина на её просьбу.

С помощью Афины ей требуется менее получаса, чтобы преобразовать весь код, который она отложила на ночь, и потому, за неимением дела, они обсуждают теорию. Ангелу хотя бы успокаивает, что её направление верное. Будь всё наоборот, она по опыту знает, что работа заняла бы у них обеих не меньше нескольких дней. То, что всё так вроде бы просто, без всякой на то причины, удивляет даже её помощницу.

— Это должно быть невозможно. С имеющимися данными невозможно сделать вывод о том, почему органическая манипуляция так сильно отличается от намеченного результата, в то время как синтетический аналог работает точно так, как задумано.

— Хм, — она признает заметку искина.

— Вы не выглядите удивлённой.

Она хмурит брови при этом вопросе. И это вопрос, без сомнения. Запрограммировала ли это Директор Ляо своё творение на способность постигать такие тонкости человеческого взаимодействия, или ИИ научился этому позже?

— Меня беспокоит, когда кто-то заставляет меня работать над этим, наверное. А что насчёт тебя? — отвечает она на вопрос.

На получение ответа уходит целых семь секунд. Достаточно, чтобы у Ангелы свело живот. Только что прошли дни размышлений. Возможно, недели, в зависимости от количества вычислительной мощности, предоставленной вопросу.

— Один и тот же набор данных не даёт двух разных результатов, если логика остаётся последовательной на протяжении всего процесса. Если бы мне пришлось снова преобразовать код для работы с органическим материалом, я предсказываю, что результат ничем не будет отличаться от исходного в 100% случаев. Данные показывают, что это предсказание неверно, однако я не в состоянии изменить результат своих расчётов. Похоже, я неполноценна.

Ангела вспоминает тот день, когда она узнала, что что-то активно мутит ей голову, заставляя всевозможные большие и маленькие воспоминания, связанные с данной технологией, вылетать из её головы. Та же ли сила действует здесь, задаётся она вопросом, или просто искин не может справиться с вычислениями, потому что структурно не способен обрабатывать входные данные? Афина может быть мощнее любого человеческого разума, но между мозгом и строкой единиц и нулей именно мозг остаётся более пластичной структурой.

Так или иначе:

— Это неполноценность моего кода, а не твоего.

— С чего вы взяли?

— Я не могу сказать, — стыдливая улыбка покрывает её губы при этом признании. — Это неполноценность.

За считанные месяцы её прототип достигает функциональности на уровне и выше того, на который у целой команды учёных ушло два года усилий. Ангела старается не напоминать всем, что как раз таки говорила им об этом, и ограничивается укоризненными взглядами всякий раз, когда её подчиненные представляют свою работу и та больше не нуждается в поправках, в отличие от плохих старых дней, когда это всегда было необходимо. По крайней мере, половину времени она старается делать это вполсилы, но не стоит слишком часто тыкать в нос своих подчинённых тем, что всё это время она была права. Она оставит это на тот случай, когда кто-нибудь вздумает сомневаться в её исследованиях.

Не ограничиваясь органическим вариантом, который скоро будет запущен в производство, они совершенствуют технологию по всем направлениям, а количество её функций, которые они могут улучшить, действительно велико. Изначально УПМН должен был стать чем-то большим, чем он стал в итоге — не только устройством спасения, но и удобства. Многоцелевой инструмент для борьбы с большинством болезней, а в конечном итоге и со всеми. В нынешнем виде он может гарантировать, что больной раком выживет и восстановится после операции с сильно поражённым органом, чем в противном случае — но это могло бы быть так же просто, как подключить его к коробке и позволить ему выйти из клиники через час без рака, а также с восстановлённым зрением, простатой или другими проблемами со здоровьем, для решения которых ему пришлось бы пройти другую процедуру. Панацея.

К сожалению, они ещё не дошли до такого уровня. Возможно, они могли бы, не будь этой вынужденной задержки в виде некачественного продукта. А, возможно, и нет. Хотя это поразительно менее сложное дело, чем работа последних двух лет, это говорит лишь о трудностях, с которыми они сейчас столкнулись, а не о тех усилиях, которые им ещё предстоят. Нанотехнологии Ангелы не являются самыми передовыми в мире, о которых знают люди, потому что их легко создать.

И всё равно, всё гораздо проще, когда рассчитанный результат не нужно корректировать от пяти до двадцати раз в надежде, что один из них окажется полезным, а не негативным, а половина времени не заканчивается тем, что всё равно приходится всё переделывать, чтобы повторить процесс в точности, как было, но уже с другой целью. Теперь они действительно могут устранять неполадки!

Это хорошо в целом, но особенно для некоего Гэндзи Шимады.

Она уже почти готова закончить ночную работу, когда в её пустую лабораторию входит сам Командир.

— Циглер. Готовь операционную. К нам едет важная персона.

По дороге Ангеле сообщают, что важную персону везут из самой Японии, чтобы использовать единственную в мире УПМН, без которого, по мнению врачей, лечивших пациента на другом конце света, у него мало шансов на выздоровление. С этой оценкой Ангела склонна согласиться, прочтя обширный список травм, нанесённых мистеру Шимаде. Хотя назвать это так — значит сильно преуменьшить.

То, что ей доставляют, на самом деле мертвец

О, он ещё не умер. Не в техническом смысле. Его мозг — единственный важный орган с приличным диапазоном оставшейся функциональности, в то время как все остальные органы поддерживались через массив аппаратов внешних искусственных органов. И это ещё не всё. Поскольку и сердце, и лёгкие не работают: первое — из-за значительной дыры, другое — из-за рваных ран, и, очевидно, из-за ингаляционной травмы; постоянное переливание крови — единственное, что удерживает человека на этом свете. Судя по количеству кровопотери, ни одна из кровей пациента не может быть изначально его собственной, так как кровь явно переливали несколько десятков раз. Кто же этот человек, что ради спасения его жизни пришлось приложить такие усилия, да ещё и силами самой «Overwatch»?

Ангела отбрасывает своё любопытство на время. Знание этого сейчас не помогут никому из них.

Хотя это мало о чём говорит. Сейчас мало что в мире может помочь этому человеку. Ангела может сказать с первого взгляда, и это подтвердила Афина, что использование её нанитов, одобренных «Overwatch», приведёт к такой нагрузке на организм мужчины, что это в итоге может окончиться его гибелью. Даже если он выживет, повреждения будут настолько значительными, что любое лечение оставит его калекой. Наномашины УПМН, хотя и способны заткнуть прорехи, заполнив их тканью, однако её можно будет назвать только несовершенной. Для экстренного помощи это нормально. Сердце с рубцами всяко лучше, чем пробитое. Укреплённая артерия справится с задачей, пока не будет найдено более надежное решение.

Будь всё это отдельности, никаких нареканий не возникло бы.

Проблема с мистером Шимадой в том, что всё его тело — это одна гигантская рана, и поэтому оно превратится в один гигантский шрам. Одни только конечности, из которых одна пришла с ним отдельно, а другой вообще нет, катастрофически сократятся в функциональности, не говоря уже об органах! Что будет с его сильно обожжённой кожей, она даже предположить не может, учитывая степень имеющихся повреждений, но ничем хорошим точно. Он останется калекой, если не на всю жизнь, то уж точно на долгие годы, пока его будут возвращать к здоровью по частям, операция за операцией, и десятилетия физиотерапии для него гарантированы. Она говорит об этом Командиру.

— Во что бы то ни стало спаси ему жизнь, — говорит ей в свою очередь Моррисон, и эти слова разжигают в её животе нечто, что ей не хватает слов, чтобы описать.

Ну что же.

Не существует традиционного способа спасти то, что осталось от органов мистера Шимады, в плане не просто продлить ему жизнь, а вернуть человека к ней. С этой целью в менее тяжелой ситуации можно было бы прибегнуть к трансплантации. Однако, даже для здорового организма, когда в замене нуждается только один орган, приходится прикладывать усилия. Более того, никогда нет гарантии, что органы приживутся, и Ангела может с уверенностью сказать, что неповреждённых селезёнки, печени и яичек не будет достаточно для поддержания жизненных функций. Нет. Трансплантация в данном случае просто слишком рискованна.

Она может сохранить жизнь мужчины без немедленных и радикальных действий. Сшить его обратно и заполнить прорехи с помощью своих технологий, а затем продолжать поддерживать его жизнедеятельность и последовательно добавлять недостающие органы через правильные, безопасные промежутки времени. Что потребовало бы месяцев усилий со стороны врачей и месяцев жизни, потраченных впустую, будучи прикованной к постели. Конечно, это шаг вперёд по сравнению с повальной пересадкой органов в плане безопасности, но всё равно вряд ли идеальный вариант.

Но сейчас нет необходимости ограничиваться органическими решениями. Протезирование внутренних органов может стать выходом. И безопаснее первого варианта, а также быстрее второго в краткосрочной перспективе. В более долгосрочной же это также неизбежно создаст множество проблем, связанных с обслуживанием всех органов, которые придётся заменять вместе с конечностями.

Она может сделать лучше.

Её одобренные наниты, возможно, и не спасут его, но вот её прототип? Командир сказал ей во что бы то ни стало спасти мистера Шимаду, и по её определению это включает в себя спасение его от ненужных трудностей в будущем. Используя лучшую версию своей технологии, она может не только вернуть мужчину к жизни, но и доказать всем превосходство УПМН 2.0 (название ещё в разработке) и преодолеть иррациональное отвращение к слиянию синтетики с плотью! Как повезло им обоим, что мистер Шимада был передан в её надёжные руки.

Наметив курс действий, Ангела уходит за всем, что ей понадобится в предстоящей процедуре.

Чего по сути совсем немного. Только её изобретение и базовые материалы, такие как полимер, кремний и проводники, перемолотые в песок, из которого будут созданы наниты и синтетическая плоть. Преобразование материи, осуществляемое дядиной технологией, всё ещё находится за пределами её понимания и останется таковым в обозримом будущем. Поэтому её пациенту понадобится что-то вроде второго желудка, где будут храниться строительные блоки для фабрикатора и нанитов. Для этого ей придётся укоротить кишечник, чтобы освободить для него место, а также установить клапан для ввода материалов... куда-то, но всё это можно сделать позже. На время операции для снабжения фабрикатора хватит воронки.

Ангела решает не звать команду хирургов: пройдёт час, прежде чем они приедут, и они будут в сонном состоянии, а мистеру Шимаде нужна помощь прямо сейчас. Ночная смена, возможно, не владеет навыками использования её технологии, но им это и не понадобится. Предстоящая операция будет долгой и утомительной. К тому времени, когда всё это потребуется, её команда прибудет бодрой и готовой к сверхурочной работе. Тем временем предстоит выполнить значительный объём подготовительной работы. Ей ещё предстоит выяснить эзотерическую способность дядиных нанитов определять, вывернута ли наизнанку та или иная конечность или орган. В связи с этим ей нужно будет привести всё в порядок вручную. То, что оторвалось, нужно сшить вместе, чтобы не рисковать тем, что органы заживут неправильно, словно не вправленная кость.

И вот, поставив табурет у операционного стола, Ангела начинает операцию, ликвидируя то, что сделали врачи, ранее оперировавшие её пациента, вскрывая мужчину от ключицы до пупка.

— Что, блин, с ним случилось? — озвучивает все их мысли её действующий ассистент.

Назвать внутренности этого человека месивом было бы преуменьшением. Месиво: пробитый желудок, выливающий желудочный сок на соседние ткани и органы. Месиво: двадцать три ножевых ранения, с похожим случаем Ангела уже справлялась ранее, три месяца назад. Разрыв толстой кишки, несомненно, тоже можно назвать месивом, и особенно неприятным.

И всё это сразу, а то, что выглядит как полуразжиженные лёгкие, и общее сходство кишечника с перемешанными спагетти требует более страшного описания.

— Наверное, была какая-то потасовка, — отвечает она.

Молодой человек фыркает в свою маску.

— Ага, могу... вообще-то, нет. Не могу представить.

— Повезло, — а Ангела может. Вроде того. Она предпочитает не думать о таком страшном насилии. — Хорошо, давайте сосредоточимся. Нам нужно всё это сгрести и собрать воедино.

То ещё преувеличение, имейся оно. Любая попытка сгрести может привести к дальнейшему повреждению слишком хрупких тканей, а с лёгкими, в частности, нужно работать с особой осторожностью, учитывая их желеобразную консистенцию и половинную стойкость. Он как будто вдыхал плазму. На самом деле, бо́льшая часть внутренностей выглядит словно слегка поджарена в микроволновке, что соответствует местами расплавленной коже. Это также является основным источником травм в силу своего объёма. И они хотели использовать её неполноценные наниты, чтобы исправить вот это. Многие органы сплавились бы вместе или превратились бы в рубцовую ткань, как, например, лёгкие. После этого они были бы совершенно бесполезны. Она не будет сомневаться в своих коллегах-профессионалах и предположит, что их решение — не более чем последняя отчаянная попытка. Альтернатива просто слишком незавидна.

Работа идёт медленно, но уверенно. Отсоединение кровеносных сосудов и нервов — дело тонкое, а её технологии ещё не достигли уровня молекулярных манипуляций, чтобы по мановению волшебной палочки создать пучок нервов из воздуха. Возможно, так бы оно и было, если бы не та задержка, но реальность обстоит сейчас именно так, и хотя её наниты умеют восстанавливать повреждённые микрососуды, им все ещё не хватает идеальной точности оригинала. Но это не навсегда, и она действительно может объяснить внутренний механизм своего изобретения другому человеку с расчётом на то, что он это запомнит. Таким образом, она уже на целые порядки опережает дядю там, где это действительно важно. Так вот.

Наступает рассвет, а через несколько часов подходит её собственная команда. Это хорошая новость, потому что к этому моменту ночную смену, очевидно, поддерживают в бодром состоянии только стресс и двадцатиминутный перерыв около четырёх утра, во время которого они ели гамбургеры с картошкой фри и майонезом. Ангела должна признаться, что ей очень интересно, получит ли мистер Шимада её способностью не спать неделями напролёт, или же на самом деле это не регенеративная способность нанитов позволяет ей это. Животные, как правило, спят бо́льшую часть дня, если их не побудить к этому, независимо от того, устали они или нет, так что испытания в этом направлении пока не дали результатов.

К полудню Ангела начинает работу по скреплению всего, что оторвалось внутри, пока остальные члены команды приводят кишечник в порядок и возвращают его в целостность. У любого другого человека на это ушли бы дни, но с тем лечением, которое она выбрала, нет необходимости накладывать четверные швы на каждый порез, разрыв и перелом. Её единственная преследуемая цель: чтобы органы сохраняли правильную форму и были соединены, пусть даже слабо, с теми местами, где они должны быть соединены. Для этого вполне достаточно одного слоя. Тем не менее, сшивание десятков таких единичных слоёв требует времени и сил. К тому времени, как её пациента собирают воедино, близится новый рассвет, а половина её команды находится в комнате отдыха, куда Ангела отправила их, чтобы их головы присоединились к уже спящим рукам. Жаль, что они не смогут стать свидетелями кульминации своих усилий, но если они не приносят пользы, то им не место в её операционной.

Трое оставшихся людей в операционной опускают новое и усовершенствованное сердце мистера Шимады в его новую полость и начинают последний этап своего приключения, присоединяя его к шунтам, которые они заранее подготовили. Они справляются с этой задачей чуть более чем за час с учётом того, что природа подключаемого устройства даёт им большое пространство для манёвра с допуском ошибок. Любые пробелы и недостатки будут устранены в тот момент, когда устройство начнёт работать.

Наконец, они закрывают как можно больше пространства вокруг трубки жизнеобеспечения, которая продолжает снабжать мужчину кровью и кислородом, и будет продолжать это делать, пока восстанавливаются лёгкие.

Сделав все возможные приготовления, Ангела активирует прототип.

Поначалу мало что происходит, что видно невооружённым глазом, но наниты, уже находившиеся в камере хранения, распространяются по всему телу и собирают данные о его состоянии, затем сверяют их с базовым чертежом, чтобы выявить нарушения. В дальнейшем процесс планируется полностью автоматизировать, но первое использование должно проходить под наблюдением профессионала, чтобы исключить ошибки. Найдя только идеально оцифрованный фрагмент тела мистера Шимады, Ангела приступает ко второй фазе — производству нанитов.

Человеческому организму требуется около пяти литров крови, в зависимости от размера, пола и возраста. Дядины наномашины более эффективны: для повседневной деятельности им требуется чуть меньше трёх литров. Её кровь, чуть объёмнее и тяжелее, тем не менее, занимает около трёх с половиной литров пространства в её теле. По приблизительным подсчётам, её пациенту потребуется около четырёх часов для всего процесса.

Но это в обычный день.

Как только Ангела ставит галочку в окошке с вопросом, машина оживает, намереваясь заполнить тело пациента до отказа, а потом ещё и ещё в ответ на столь масштабные травмы. Процесс восстановления начинается, как только наниты покидают новое сердце мужчины: они загораются красным светом, выходя наружу и заполняя прорехи в плоти серебристым блеском. Мягкое поначалу, свечение становится всё сильнее по мере того, как всё больше нанитов присоединяются к усилиям по закрытию ран и сглаживанию ожогов. Через несколько минут свечение становится достаточно сильным, что через него почти нельзя увидеть кожу. Проходит ещё несколько минут, и бо́льшая часть тела мистера Шимады становится похожа на раскалённое железо, горящее так же сильно, как и он сам недавно. Вскоре Ангела выключает свет и всё равно едва различает детали. Некоторые участки, такие как ноги и грудь, сильно светились, особенно после нанесённых им дополнительных ран. Но порезы и разрывы там легче всего устранить — это не более чем смещённые клетки, которые нужно склеить. В этом плане ожоги сильно отличаются, они представляют собой массовое разрушение тканей под воздействием химических процессов или даже расширения воды, происходившего внутри клеток. От таких повреждений избавиться гораздо сложнее.

Наблюдать за живым действием её технологии поистине великолепное зрелище. Это подтверждение десятилетних усилий. И это только начало!

Ангела с крохотной улыбкой достаёт свой планшет. Данные должны...

Хах.

Она смотрит на медсестру и техника, которые с постоянными интервалами заливают синтетические топливо в воронку. Цифры на выходе не отличаются от тех, что и десять минут назад, а кормовой песок стекает в воронку без изменений, так что фабрикатор действительно продолжает работать. Как же тогда получается, что, согласно данным на планшете, общее количество нанитов увеличивается со скоростью в четыре десятых раза? Сбой программы? Должно быть. Её наниты должны выдерживать месяцы работы до своей утилизации. Она может представить, что при интенсивном использовании они выйдут из строя через несколько дней, но никак не через час. Может быть, виноваты материалы?

— Вы чувствуете какой-то запах? — говорит Эрика, вырывая Ангелу из её задумчивости.

— Какой запах?

— Похоже на... проводку?

Ангела срывает маску с лица. В воздухе действительно витает слабый запах старой электроники, а также всепроникающий запах внутренностей пациента.

Она вскидывает брови и снова впивается взглядом в планшет, чтобы увидеть, как цифры быстро уменьшаются. Итоговая сумма теперь составляет три десятых и замедляется. Две с половиной. Два. Один.

Ангела ошарашенно наблюдает, как показатель начинает опускаться.

Она возвращается на табурет, чтобы осмотреть своего пациента, и вскрикивает, когда касается рукой его светящейся ноги, от неожиданности она чуть не падает, если бы Мартин не удержал её.

— Что такое?

Не отвечая, Ангела снова тянется к конечности, и на этот раз только хмурится от дискомфорта, когда её кожа соприкасается с неестественно горячей поверхностью. Горячее, чем может быть любое тело само по себе. Настолько горячей, что дискомфорт быстро переходит в боль. Достаточно горячей, чтобы кончики её пальцев слабо засветились, когда она отводит их назад. Твою мать.

— Я не знаю. Проверь его температуру. Я отключаю наниты.

В конце концов, они не проверяют температуру мистера Шимады. Это не нужно. Почти сразу после того, как Ангела отключает свои наниты, лёгкий запах, который ранее был слабым, становится запахом горелого металла. Это само по себе было бы проблемой, однако тёмный шлейф дыма, поднимающийся из воронки, заставляет Ангелу замереть. Хотя да, это вызывает беспокойство, поскольку версия 2.0 имеет функцию самовосстановления. Это шипение. Шипение и сопровождающий его запах, который гораздо хуже любого плавящегося металла.

Тут же она снова включает наниты. Даже если это единственная правдоподобная причина, их отключение явно ухудшило ситуацию, и что бы ни происходило, они, по крайней мере, дадут ей время. Меньше пяти минут, судя по уменьшающемуся количеству на экране её планшета. Нет. Меньше. Оно ускоряется. Хуже того, производительность фабрикатора тоже снижается, что усугубляет и только ускоряет проблему.

Хорошо. Ладно. Ладно, ей нужно... ей нужно...

Она бьёт трясущимися руками по щекам, пятная их кровью на своих перчатках.

Прежде всего, ей нужно успокоиться. Дальше. Ей нужен способ остановить повреждения, которые возникнут после отключения нанитов. Что вызывает повреждения? Её наниты. Наверняка. Ожоги. Ледяная ванна? Нет. Шимада шипит. Он вскипятит воду раньше, чем остынет. Нет способа охладить его.

Она снимает перчатку, касаясь голой кожей лба мужчины. Там плохо. Неприятно. Очень. Но не больно. Пока что. Ноги гораздо горячее. Они обжигают. Едва повреждённая рука? Неприятно. Грудь?

Ангела с шипением отдёргивает руку.

Больно. Сильно повреждённые участки пострадали больше всего. Наниты стекались в эти районы. Наниты прервопричина. Надо их удалить. Переливание? Нет времени. Наниты исправляют нанесённый ими ущерб. Они раньше потерпят неудачу, чем их удалят. Раскаляют, плавят и сплавляют. Нейтрализовать? Чем? Её собственной кровью? Возможно. Это не решит проблему жара. Нужно избавиться от жара. Избавиться от...

— Хорошо! Эрика, неси мне электропилу! Мартин, беги в лабораторию, неси сюда мой холодильник, он...э-э.... он возле 3D-принтера.

Пара переглядывается, поражённая приказом после того, как долгие десять секунд не могли добиться от неё никакой реакции.

— Чего вы ждете? Бегом! Живо, живо, живо!

Тем временем сама Ангела забирает из мусорной корзины самый большой шприц, который они использовали до сих пор, быстро протирает его, а затем берёт ведро и выбрасывает в него чистящие средства. Она садится на табурет и закатывает рукава. Это будет отстойно, но это лучший шанс, который есть у её пациента.

Технически говоря, для жизни человеку не нужно тело. Оно является лишь инструментом для получения и доставки материалов, необходимых для выживания мозга. Мозг сам по себе не отвечает за существование человека, но именно в нём он хранится как таковой. Мозг в банке, получивший контроль над телом, будет вести себя и развиваться совсем иначе, чем мозг, помещённый в череп, из-за разнообразия химических веществ, которых одному не хватает, а другой получает. Однако для того, чтобы просто поддерживать мистера Шимаду в целости и сохранности, ему не нужно тело ниже шеи. На самом деле, соединение к тому в данный момент активно вредит его здоровью, поскольку на место приходит энтропия, которая распространяет смертоносный мусор в каждый уголок его тела.

Обычно, такая процедура было бы несколько затруднительна, учитывая, что отсоединение головы от тела чаще всего приводит к смерти.

Однако, ни одно существо не умирает в тот момент, когда его мозг отделяется от тела, потому что не тело вмещает в себя это самое существо. За это отвечает мозг. После отделения его от остальной части организма он будет функционировать столько, сколько сможет продержаться кровь, присутствующая в голове на тот момент. Обычно это очень короткое время. Теоретически, должно быть абсолютно возможно заменить систему доставки питания — тело — на любую другую, которая будет выполнять ту же работу. Но не это является предметом спора среди научного сообщества в настоящее время. Спор заключается в том, что до сих пор никому не удавалось совершить этот подвиг на каком-либо мозге прилично развитой сложности.

Или, правильнее сказать, миру неизвестно о таком человеке.

Не по своей вине, Ангела мало что помнит из того, что объясняет работу её устройства, и уж точно ничего из его внутреннего механизма, но она помнит достаточно. Знает достаточно. Ей нужна система доставки, которая дополнит естественные усилия организма в его отсутствие. И так уж случилось, у неё есть такая система.

Она бы предпочла сделать это со своей собственной работой, но это явно не вариант на данный момент, как и тащить УПМН 1.1.7, когда есть бесконечно лучшая итерация для использования.

— Доктор Циглер? — голос Афины звучит из системы сигнализации с приблизительным выражением беспокойства, пока она вкалывает шприц в один из своих шрамов. Она не останавливается. Нет времени. Жидкость ярко-красного цвета заполняет ёмкость, и по предплечью Ангелы распространяется неприятное ощущение, так как из него сразу же забирается слишком много крови. Литра должно хватить. Она возьмёт два. Какая разница, потеряет она литр или десять. Мягкий шум в её сердце достаточное тому доказательство.

— Да? — она опорожняет содержимое шприца в ведро, а затем повторяет процесс.

— Я вынуждена напомнить вам, что использование ранее использованных шприцев противоречит базовому санитарному протоколу. Я также должна поставить под сомнение цель наполнения ведра вашей кровью.

Ах. Точно. Это будет выглядеть подозрительно для непосвященных, среди которых фигурирует Афина.

— Не переживай об этом, я готовлю переливание крови для своего пациента.

Из её руки в ведро. Осталось ещё восемнадцать.

— Похоже, вы находитесь в состоянии шока. Пожалуйста, прекратите, или я буду вынуждена вызвать охрану.

Она останавливается, хотя бы на секунду. Она не может допустить, чтобы сюда пришла охрана, пока она не закончит здесь.

— Я тестировала свои наниты на себе. Всё это не настоящая кровь, — семнадцать. — Доверься мне. Я знаю, что делаю.

Шестнадцать.

Пятнадцать.

— Принято, — четырнадцать. Пора менять руку. — В дальнейшем, пожалуйста, доверяйте своей помощнице настолько, чтобы сообщать ей о подобных испытаниях до их проведения.

Тринадцать. Ангела кривит губы, и не только из-за муравьиного ощущения крови, приливающей от сердца к онемевшей руке. Это заслуженное замечание, или было бы заслуженным, если бы она не вводила ИИ в заблуждение, но от этого ей не легче. Особенно учитывая то, о чём она собирается попросить ИИ.

— Обязательно. Прости.

И она правда сожалеет. Но она просто не может сказать правду. Не сейчас. Возможно, никогда. Оно... она связана программой. Любой человек с достаточно высоким допуском может попросить Афину разгласить любой секрет искина, и у неё не будет выбора, кроме как подчиниться. Если станет известно, на чём основана её технология, Ангела не сомневается в том, что ей снова прикажут взяться за работу. Только на этот раз это будет не просто до тех пор, пока она снова не получит что-то функциональное. Не с философским камнем у неё в груди.

"Никто не должен знать. Никогда. Ни через сто лет. Ты меня поняла?"

Мама была права больше, чем она думала. На кону не только её жизнь. Это миллионы. Десятки и сотни миллионов, которые могут погибнуть, если она снова будет вынуждена впустую тратить своё время вместо того, чтобы сосредоточиться на победе над смертью, что, как она знает, вполне возможно.

...Миллионы. Лучше пока сосредоточится на спасении только одного.

Двенадцать.

— Мне нужно, чтобы ты отключила камеры в этой комнате.

Если ИИ собиралась вызвать охрану за то, что она взяла кровь грязным шприцем, она может легко представить, какая реакция последует на предстоящую процедуру.

— У вас нет необходимых полномочий, чтобы отдать мне такой приказ.

Вообще-то, они могут у неё быть.

— Командир сказал, что я должна во что бы то ни стало спасти мистера Шимаду, — она делает паузу, обдумывая, как лучше использовать слова Моррисона. — Чтобы сделать это, мне нужно, чтобы ты отключила камеры здесь.

Одинадцать.

Десять.

— Камеры отключены. Будь осторожна, Ангела. Я буду занята, если ты не позовёшь меня.

— Спасибо тебе, — она улыбается, желая, чтобы камеры оставались включены на несколько секунд дольше. Искин калибра Афины не может быть слишком занят, чтобы не следить за ней. — Я буду.

Ей осталось два захода до конца, когда в дверь врывается медсестра с электропилой, да ещё и как следует возбуждённая. Хорошо. Мартину лучше прибыть в таком же состоянии, иначе он может распрощаться со своим местом в её команде.

— Доктор Циглер? — женщина замирает при виде Ангелы.

— Положи её на стол и включи в розетку, спасибо. После этого покинь комнату.

— Что?

— Покинь. Комнату. И никого не пускай, кроме Мартина, — она бросает в широко раскрытые глаза женщины тяжёлый взгляд, подпорченный тем, что ей пришлось поднять глаза, но её взгляд достаточно эффективен, чтобы медсестра кивнула и быстро ушла. Она не может допустить, чтобы кто-то вмешался. Она знает, что это возможно. Но они-то не знают.

Добавив в ведро последние две дозы, Ангела прислоняет голову к столу, пока к её руке возвращается ощущение. С лёгким головокружением она поднимается, чтобы проверить голову мистера Шимады. Когда она кладёт руку ему на лоб, она шипит сквозь зубы, но ей удается поддержать касание. Взгляд на планшет подтверждает, что количество нанитов уменьшилось вдвое и продолжает уменьшаться, как она и предсказывала.

Запыхавшийся техник отвлекает её внимание от экрана планшета.

— Наконец-то. Положи его здесь и жди снаружи. Вон. Вон, я сказала!

Когда все материалы наконец-то под рукой, Ангела бросается на выполнение предстоящей задачи.

Сначала она смешивает клубничное молоко из холодильника со своей кровью и хорошенько перемешивает, после чего устанавливает связь между ведром и планшетом. Не имея времени на детальную настройку дозы, она принудительно сбрасывает на заводские настройки, чтобы стереть из облака памяти чертёж собственного тела. Остаётся надеяться, что наниты признают синтетическую начинку частью тела, а если нет... ну, она придумает, чем объяснить идеальную кожу.

Полностью подготовившись, Ангела отключает систему жизнеобеспечения, затем отрывает крышку от жидкостного бака и заливает туда свою кровь. Сразу же смесь загорается, поскольку наниты перерабатывают жидкость внутри для собственного использования, но Ангела уже вытаскивает трубку из груди пациента. Она выходит достаточно легко, пластиковая, нагретая.

Затем она помещает жужжащее лезвие пилы над впадиной шеи мистера Шимады.

Следующая минута проходит как в тумане. Вспышка адреналиновой активности, которую Ангела не может вспомнить, как только всё заканчивается. Она подсоединяет трубки к открытым артериям, поначалу отложив дренаж, пока не включает систему жизнеобеспечения, чтобы сэкономить несколько секунд. Только после того, как машина начинает откачивать нанитову слизь, она заканчивает подключение, как раз вовремя, чтобы ярёмные вены снова начали извергать жидкость. Наконец, Ангела переключается на управление УПМН и отключает его в последний раз, вместе со всеми его продуктами.

Сразу же возвращается шипение, вдвое сильнее прежнего и с запахом горелой пластмассы в придачу. Но всё это ограничивается телом. Голова, находящаяся теперь на безопасном расстоянии, загорается на мгновение, когда зияющая рана на шее затягивается. А затем больше ничего не происходит, в то время как остальное тело Гэндзи Шимады начинает лопаться по швам, испуская пар, выплескиваясь и испуская такую вонь, какой Ангела не чувствовала уже почти двадцать лет.

Она присолняется к столу, внезапно почувствовав, что готова свалиться. Но у неё всё ещё осталась работа, и поэтому, прежде чем делать что-либо ещё, она проверяет жизненные показатели. Кожа тёплая, но комфортная, и впервые с тех пор, как Ангела взглянула на этого человека, приобрела здоровый блеск. Она откидывает веко, и зрачок сужается от резкого хирургического света. Пульса как такового нет, но липкая масса нанитов становится светло-красной, а затем выходит на тон темнее. Ангела тянется к планшету за подробностями, но не находит абсолютно ничего необычного. Всё... нормально.

Сработало.

Стараясь не упасть, Ангела медленно опускается на пол, где упирается спиной в ножку стола. Наконец, она позволяет дрожи овладеть её руками, а вскоре и всем телом. Из её легких вырывается единственный смешок.

Она сделала это.

Она сделала это, и у неё в самом деле получилось.

Она спасла Гэндзи Шимаду.

Когда её команда увидела, что стало с человеком, на которого они потратили столько сил, они сильно всполошились. По мнению Ангелы, больше, чем это оправдано, но понятно, что эмоции будут шалить после того, как все часы, которые она заставила их потратить, не оправдались после отсечения головы мистера Шимады. Как только они остынут и получат день на восстановление сил как физических, так и душевных после такого тяжкого испытания, они, несомненно, увидят необходимость в её действиях.

К сожалению, по всей видимости, всему остальному «Overwatch» потребуется дополнительное убеждение.

Ангела знала, что выбранный ею метод спасения операции будет воспринят не слишком хорошо, но арест в её кабинете по приказу Моррисона — это уже немного чересчур. Она не из тех, кто рискует сбежать, когда прямо за её дверью следит агент. Ей предстоит ещё много работы, и, кроме того, она не сделала ничего плохого. Ей просто нужно донести этот факт через толстую черепушку Командира.

По крайней мере, ей дали место, где она может начать писать объяснительную. Не беря в расчёт формальные требования, у Ангелы есть такое ощущение, что в ближайшие дни эта объяснительная ей очень пригодится, хотя бы для того, чтобы передать её всем заинтересованным сторонам и избежать повторения одного и того же разговора снова и снова.

Это также даёт ей время подумать о причине всего этого.

Совершенно очевидно, что наниты перегрелись, вероятно, из-за масштаба задачи, которую она перед ними поставила. Отработанное тепло никогда не выливалось проблемой раньше, когда она проводила тесты на гораздо меньших организмах и с на порядки меньшими повреждениями, которые требовалось исправить. Порезы и отравления. Ни разу ожоги, которые, безусловно, являются худшим видом травм и гораздо более трудоёмким. Вероятно, именно обширные ожоги потребовали от наномашин столько усилий, что в итоге разрушило их. Это, в свою очередь, означало, что в кровотоке пациента циркулировала разрушенная масса синтетики, над который она не имела контроля, что само по себе вызывало ещё больше ожогов, которые затем требовали лечения, и так начинался порочный круг, о котором никто не знал, когда его ещё можно было ликвидировать.

Как бы разумно всё это ни звучало, пока что это всё догадки. Ей надо осмотреть тело, прежде чем можно будет сделать какой-то определённый вывод. И провести больше тестов. Стресс-тестов, если быть точным, и на чём-то значительно более крупном, чем мыши. Корову или десяток коров будет достаточно легко внести в бюджет в следующем месяце.

Она уже на середине написания объяснительной, когда в комнату врывается Командир. Без стука. Не обращая внимания, Ангела регулирует высоту кресла и вызывает улыбку на свои губы. В конце концов, операция прошла в основном успешно. К тому же, в комнате не помешает немного позитива, чтобы уравновесить глубокую хмурость мужчины.

— Что ты натворила? — рычит он, как только за ним закрываются двери.

Её улыбка слегка увядает. Не столько удивительно, сколько досадно, что Моррисон всё ещё чувствует себя неуверенно. Она надеялась, что, получив немного времени, чтобы остыть и осмотреть плоды её труда, он поубавит в боевом настроении от того, в котором он её отослал.

— Я спасла жизнь мистеру Шимады. Прямо как вы меня и просили.

— Как я тебя просил? — на лице мужчины мелькает дюжина вариантов дальнейших действий, прежде чем он берёт себя в руки и направляет избыток энергии на вышагивание по её кабинету. — Ты называешь это спасением? Ты отрезала человеку голову!

— Да, Командир, я заметила. Я была там, — она не может удержаться, чтобы не пошутить. Это похоже на разговор с сестрой, когда она была маленькой. Ну. У неё достаточно опыта в объяснении вещей детям. — Это нужно было сделать. Иначе нам грозил катастрофический провал.

— И чья же это вина, хочется спросить? — он останавливается на мгновение, затем качает головой и продолжает вышагивать. — Ты должна была просто... спасти ему жизнь.

— Что я и сделала, — в голосе Ангелы звучит сталь. — Командир, со всем уважением к вашему положению главы этой организации, я бы попросила вас уважать и моё положение, как главного хирурга. Поверьте мне, по сравнению с тем, когда он прибыл, ваша важная персона сейчас находится в лучшем состоянии.

Моррисон останавливается, некоторое время безучастно смотрит на неё, а затем падает на диван из Икеи, который они с отцом собрали для гостей. Тот опасно скрипит, напрягаясь под плотной массой суперсолдата.

— Как... — он прерывается, глядя не на неё, а скорее сквозь неё, в потусторонний мир собственного разума. — Объясни мне, как ему лучше без тела. В десяти словах или меньше. Пожалуйста.

— Что ж...

Десять слов или меньше. Ну серьёзно. Так много в мире можно было бы сделать лучше, если бы только люди в нём уделяли должное время пониманию вопросов, о которых они говорят, а простая правда заключается в том, что некоторые темы требуют часов, чтобы как следует их разъяснить. Или им следует доверять тем, кто обладает надлежащим опытом, вместо того чтобы проталкивать свои собственные недостаточно информированные взгляды.

— Иначе он бы умер. Теперь ему ничто не угрожает.

— Как отрезанная голова, — мужчина массирует основание своего носа.

— Как отрезанная голова, да. Его тело убивало его, когда он попал к нам, — уточняет она, глядя на недоверчивый взгляд, устремлённый между пальцев Командира. — И, честно говоря, с тем количеством органов, которые нуждались бы в замене, используй я старый УПМН, результат не сильно бы отличался от нынешнего.

— Не сильно? У него бы всё ещё было его тело.

— Бесполезное тело. Хуже. Балласт ниже шеи.

— Ты упускаешь главное, Циглер. Я дал тебе человека, ты вернула мне его пока ещё живую голову, с которой, даже если отбросить все этические нормы-... что я должен с ней делать?

Настала очередь Ангелы окинуть мужчину недоумённым взглядом. О чём он вообще; что они должны с ней делать?

По мнению Ангелы, есть несколько вариантов, из которых можно выбирать.

Проще всего было бы отыскать тело донора и прикрепить к нему мистера Шимаду. В этом веке это уже несколько раз пытались сделать, но, как и в случае с поддержанием жизни отделённого человека от тела, ничего не вышло. Даже ей лично о ни чём подобном неизвестно, но потому ли, что она сама о таком не знает, или потому, что этого вообще не происходило, Ангеле трудно сказать. Так или иначе, она уже преодолела главное препятствие на пути к этой процедуре — пациент умирает спустя мгновения после того, как его голова отделяется от тела. Прикрепить её к другому телу будет лишь немногим сложнее, чем сделать то же самое с конечностью, особенно с помощью её нанитов.

Это было бы самым простым решением, но едва ли лучшим. Тело, являясь целым, почти наверняка яростно отвергнет введение новой головы и атакует чужеродную ткань. Для любого отдельного органа или конечности это уже проблематично. Для чего-то столь важного, как мозг, это неприемлемо. Иммунодепрессанты... могут сработать, но вряд ли в той степени, которая необходима для жизни без осложнений. Придётся установить УПМН, чтобы действительно сдержать побочные эффекты. Расчёт периода адаптации мозга к телу очень непростое дельце, но он наверняка будет долгим. И это помимо времени, которое потребуется на приобретение целого, подходящего тела, а также прохождение всех юридических проволочек. Одно дело пожертвовать свои органы для науки или трансплантации, другое — оставить для погребения только голову.

Учитывая всё это, лучшим решением будет улучшить и расширить операцию, которую мистер Шимада уже перенёс. Несмотря на то, что операция в общем итоге не удалась, она была проведена только на самом последнем этапе всей процедуры. За исключением чрезмерного нагрева, всё работало так, как было задумано. При условии внесения в процедуру некоторых корректировок, её можно было бы провести даже без устранения основной проблемы, вызвавшей всю эту дилемму. Если использовать разрушенную тушу в качестве своеобразного слепка, Ангела могла бы воссоздать синтетическое тело с функциональностью, аналогичной оригиналу. Оригиналу, который, учитывая все повреждения, которые она видела ещё во время извлечения из операционной, на данный момент не имеет другого применения. С учётом всего этого преобразование плоти в синтетику будет практически полным.

Разумеется, это будет сопряжено с целым рядом трудностей. Голова, являясь биологической по своей природе, всё равно требует всех систем, поддерживающих её в рабочем состоянии, которые обычно разбросаны по всему телу и которые частично будут отсутствовать, если всё будет искусственным. Для её работы это будет означать точно воспроизвести человеческое тело и его функции, только с использованием других материалов. Однако, её работа ещё не завершена и не будет завершена в ближайшие годы. Одно дело, когда её наниты создают желудок, в котором может происходить пищеварение, другое — когда этот желудок производит пищеварительные ферменты (или что-то, выполняющее их функции). Простым решением здесь будет пересадка проблемных органов. То есть по сути, ей пришлось бы создать синтетическую оболочку для органов.

В обоих этих случаях пациенту не удастся полностью вернуть здоровье. Пересадка тела потребует много времени на адаптацию, если она вообще когда-нибудь произойдёт. Между тем, её технология ещё не способна работать в таких малых масштабах, чтобы довести до совершенства все нервные и кровеносные окончания. Это будет функциональное тело, способное выполнять всё необходимое для повседневной жизни, но не более того.

Она может лучше. На этот раз серьёзно.

Дело в том, что мистеру Шимаде в любом случае понадобятся её наномашины, от этого никуда не деться. Тело-трансплантат будет нуждаться в поддерживаемой иммунной системе. Синтетическое тело будет нуждаться в УПМН для сохранения продолжительной функциональности. Оба эти варианта имеют свои недостатки, но есть ещё один вариант, без недостатков.

Дать ему то, что течёт по её собственным венам, тело мистера Шимады не спасти, и она не может этого сделать, иначе, как последствие, пострадают миллионы. Что бы она ни сделала, тело её пациента будет полностью заменено. В таком случае, зачем придерживаться традиционных методов, если можно усовершенствовать оригинал? Когда она может спроектировать новое тело так, чтобы её фабрикатор стал его буквальным и метафорическим сердцем? Соорудить его, держа в уме её технологию, а не наоборот.

Сделать его таким же, как она. Бессмертным. Или что-то близкое к этому. И с использование лишь части известного ей дядиного кода!

— Опять экспериментальное лечение! — рявкнул Моррисон, услышав её предложение. — Ты вообще слышишь, что говоришь? Если бы ты вообще не выходила за рамки того, о чём я тебя просил, у Шимады всё ещё было бы его тело!

— Я не делаю из людей калек, — стоит на своём Ангела, спрыгивая с кресла, чтобы унять жар, собирающийся в груди. — Операция прошла почти полностью успешно-...

— Успешно?

— Да, успешно! Всё работало так, как было задумано, вплоть до самого конца. Да, были допущены ошибки, но я извлекла из них уроки, и, зная то, что я знаю сейчас, если бы я снова оперировала мистера Шимаду, вы бы сейчас поздравляли меня, а не... вот это! — она размашистым жестом обводит свой кабинет. — Почему я вообще под охраной? Я не собираюсь бежать.

— Это... не относится к делу, — Моррисон тоже встаёт, напоминая Ангеле о своей огромной туше. — Я думаю, что ты извлекла неправильный урок, поэтому позволь мне объяснить его тебе. Ты проебалась. Ты должна была спасти его.

— Я спасла его! — она бессильно вскидывает руки. Почему он этого не понимает?

— От него. Осталась. Одна. Голова.

— Так я и говорю, что могу прикрепить её к новому телу, я просто не понимаю... — Она сгребает ногтями волосы сзади головы. — Я пытаюсь всё исправить. Обезглавить его — это лишь временная мера...

— Господи...

— ...пока я работаю над устранением ущерба.

— Тогда вылечи его, — впивается в неё взглядом Моррисон. — Не выбрасывай его тело.

— Это работает не так, Командир, я не могу вернуть вспять весь нанесённый ущерб, ничто не может. Исцеление это замена повреждённой ткани новой. Так работают даже наши тела. Единственная разница между этим и моей технологией в том, что я использую другие материалы, вот и всё.

— Я так понимаю, ты не можешь просто использовать свои оригинальные наниты?

— Эти наниты и есть оригинальные. И лучше пусть у него вообще не будет тела, чем то, что он получит от использования один-один-семь в таком масштабе. Если он вообще переживёт это. Чего он не сделает без дальнейшего вмешательства. Его внутренности просто сплавились бы.

Тишина опускается на комнату, оставляя Ангелу бесцельно стоять в пространстве, якобы принадлежащем только ей, не имея ничего, что могло бы послужить путём к побегу.

Наконец, протяжный вздох, отягощённый тяжестью всего мира, вырывается из уст Командира. Как будто у него есть на это право.

— Что мне с тобой делать?

Ангела понимает, что это риторический вопрос. Тем не менее, было бы пустой тратой возможности не вставить своё слово.

— Предпочтительно, позволить мне продолжить лечение моего пациента.

Командир, к сожалению, не разрешает ей продолжать лечить её пациента. Во всяком случае, не сначала. Но он отправляет её в принудительный отпуск. Как будто она может отдыхать, тем более расслабляться в такое время. Якобы для того, чтобы она восстановилась после операции. Её заверения, что в этом нет необходимости, наталкиваются на непонимание, на которое, как она раньше думала, способны только бюрократы ("Ты идёшь в отпуск, Циглер, точка"). Это длится целых два дня, за время которых Ангела не может сомкнуть глаз, постоянно находясь либо в движении, либо рассматривая проекты, которые дядя набросал во время её спонтанного визита к нему.

— Но как это позволит ему говорить? — высказывает она своё недоумение по поводу объяснений мужчины относительно старого устройства, которое он откопал для неё. — Здесь есть воздушный насос, которого я не вижу?

— О нет! Это было бы ужасно неэффективно. И шумно. Нет, он просто считывает мысли и использует динамик, давая голос при активации.

Как и многое другое, связанное с работой дяди, Ангела откладывает эту информацию на потом, когда она станет актуальной. Если она будет пускаться в рассуждения каждый раз, когда он открывает какую-то новую, ранее невообразимую технологию, она никогда не сможет закончить какую-либо работу.

Она уже собирается сесть на второй самолёт своего дополнительного рейса в Стокгольм, где планирует сообщить родителям новость о том, что её могут скоро уволить, когда приходит сообщение о необходимости срочно вернуться в штаб-квартиру. Как раз вовремя. Ей не хочется объяснять всю эту неразбериху до того, как она разрешится. По правде говоря, покидать город, пока там находится её пациент, несколько дурной тон, но проконсультироваться с человеком, который уже занимался подобными делами, являлось более разумным решением, чем ждать, пока всё разрешится своим чередом. Как и прежде, Ангела ожидает, что этот вызов означает, что снова требуются её услуги. Зачем иначе вся такая спешка? Наверняка ей не нашли замену в столь короткий срок, чтобы она спешила забрать свои пожитки. Очень вряд ли, что на всём белом свете найдётся кто-то, кто мог бы заменить её.

Она садится на поезд из Берлина вместо того, чтобы ждать другого рейса. Отчасти потому, что расписание вокзала обещает ей, что таким образом она прибудет на два часа раньше следующего рейса, но в основном для того, чтобы иметь возможность поспать впервые с момента прибытия мистера Шимады в Цюрих. Она выключает звук на телефоне и убирает его во внутренний карман куртки. Она пожалеет о своём решении, когда за два часа до прибытия в пункт назначения он всё равно зазвонит, заставив её проснуться и чуть не свалиться с полки.

— Это Ангела Циглер, — зевает она в трубку. У неё не было шести часов непрерывного сна с тех пор, как... примерно с тех пор, как её удочерили, ей кажется. Она забыла, как вяло себя чувствует после этого.

— Здравствуйте, доктор Циглер, — Ангела отводит телефон от уха, чтобы проверить номер звонившего. Она не может вспомнить, как сохраняла контакт Афины. В основном потому, что у искина его нет. Или, похоже, не было до недавнего момента.

— Привет? Я... извини, что-то случилось?

— Пожалуйста, проверь входящие звонки. Командир пытался связаться с тобой все последние четыре часа. Как и майор Линдхольм, когда к нему обратилась по этому вопросу. Они уже собирались бить тревогу, когда я вызвалась помочь. Я уже сообщила им, что ты в безопасности и в пути.

Ангелы со вздохом ударяется головой о подголовник. Они правда ожидали, что она останется в Цюрихе на время отпуска? Ну. Винить их не в чем, обычно она так и поступает. Или едет в Швецию. Но всё равно. Неприятно, что её сочли пропавшей без вести только потому, что её не нашли в её доме или лаборатории. Она вполне способна принять решение уехать за границу на день или два, даже если на самом деле она никогда не потакает (или на самом деле потакала) таким прихотям.

— Спасибо, что сказала мне об этом.

— Конечно, Ангела.

Она звонит отцу, и только отцу. Если Командир хотел, чтобы она осталась в стране, он должен был сказать ей об этом прямо, а не называть это отпуском только для того, чтобы она вернулась спустя два дня.

— Где ты? Я уже думал что-то случилось!

— И тебе привет, пап. Я решила попутешествовать.

— Попутешествовать.

— Чтобы остудить голову, да, — говорит она заранее заготовленную отговорку. Люди едут в... места, чтобы делать... вещи. Чтобы отдохнуть и расслабиться. Это не так уж необычно, что она захотела попробовать это после того, как её выгнали из её собственной лаборатории, где она обычно выплескивала всё накопившееся в работе.

Они разговаривают недолго, достаточно, чтобы Ангелу отругала за то, что она не поставила его и маму в известность о неприятностях, в которые она попала. Это, а также то, что она не сообщила никому, куда уехала — что, в общем-то, и заставило Ангелу понять, что ей пора начинать оставлять свой телефон дома на время поездок к дяде. Просто на всякий случай. Пусть её лучше отругает потом, чем застукают в гостях у преступной части её семьи.

В несколько запыхавшемся состоянии Ангела находит Командира в его кабинете, проделав оставшуюся дорогу где-то между бегом и ускоренной ходьбой. Там же она находит и его правую руку — Командира Рейеса. Оба мужчины выглядят не слишком довольными её внезапным появлением.

— Вы хотели видеть меня, Командир.

— Шесть часов назад, — с нажимом говорит он. — Дай нам несколько минут, мы уже почти закончили.

Рейес первым выходит из кабинета, бросая на неё взгляд, который обычно бывает у тех, кто попробовал испорченное молоко, и спешно уходит по коридору. Командир вскоре присоединяется к ней, выглядя так, будто прошедшие три минуты выбили из него энергию на весь оставшийся день.

— Мы идём в твою лабораторию, — это всё, что он говорит, задавая темп своими длинными шагами, которые Ангеле нелегко поддерживать. — Когда я говорю "немедленно", это значит "немедленно", Циглер.

— Извините, Командир, мне пришлось возвращаться из моего отпуска в Италии.

Мужчина резко останавливается, поворачивается и хмуро смотрит на неё.

— Италии?

— Да? Это популярное туристическое место, я подумала, что для этого должна быть причина.

— Это не... Когда ты последний раз спала? Я специально дал тебе и твоей команде два дня отдохнуть, прежде чем вызывать тебя сюда, и большинство из них всё ещё выглядят дерьмово.

...Оу. Ну. Теперь она чувствует себя глупо. Что само по себе глупо, потому что это не её вина, она ведь сказала, что в тот момент ей не нужен был отдых. Командиру следовало прислушаться. Она врач. Они вдвоём лучше знают, когда человеку нужен или не нужен отдых.

— По дороге туда и обратно, — лжёт она без задней мысли и быстро возобновляет шаг, чтобы спрятать раскрасневшееся лицо подальше от мужчины и оставить ему выбор: идти за ней или остановить её. Он разумно выбирает первое. Приятно задавать свой темп. — Мне не нужно много спать.

— Правильно ли я понимаю, что это связано с нанитами, которыми ты пользуешься?

Точно. Это. Нет никакого способа избежать объяснения — или введения в заблуждение, как сейчас — с тех пор, как она придумала перелить свою кровь мистеру Шимаде, не так ли?

— Много ли вы знаете людей, которые могут легко обойтись без многодневного сна без каких-либо последствий, Командир?

— Это не ответ, Циглер. Да или нет.

Ангела закатывает глаза. Потому что она только что подтвердила, сказав да. Может быть, не юридически, но они не подписывают здесь никакой юридически обязывающий контракт.

— Да, это наниты. При обычных нагрузках я могу оставаться работоспособной неделю с небольшим. Возможно, меньше при нагрузке, но я этого не проверяла.

— Ты проводила испытания на себе?

Ну. Нет. Но поскольку на данном этапе ей всё равно придётся пойти на ложь, она может извлечь из этого максимальную выгоду.

— Конечно. Или вы думаете, я стала бы давать своим пациентам то, что не считаю безопасным?

— Кажется, я начинаю подозревать, что дело тут не в этом.

Остаток пути до её лаборатории они прошли без дальнейших разговоров. Ангела не знает, как отнестись к этому замечанию. Если он понимает, что она никогда бы не стала намеренно подвергать жизнь своих пациентов опасности, значит, он считает её некомпетентной? Невозможно. В свои двадцать пять лет она стала пионером, инициатором и катапультой в области наномедицины и робототехники, о которой раньше можно было только мечтать. Кроме того, благодаря работе над своими синтетическими наномашинами она скоро достигнет ещё больших высот. Единственное пятнышко в её послужном списке не является основанием для снижения чьего-либо мнения о её возможностях. Она знает, что Моррисон сам совершал ошибки, из-за которых гибли люди, и у неё никогда не было впечатления, что он мелочный человек. Может быть, это опять политика?

Все эти мысли покидают её, как только она переступает порог своей лаборатории, потому что там, гордо на рабочем столе (в который раз очищенным от всех инструментов), лежит Гэндзи Шимада.

— Твоему проекту дан ход. Не облажайся на этот раз, — это всё, что говорит Командир, прежде чем оставить её наедине с пациентом.

...Она правда временами не понимает её начальника.

Не проходит и дня, чтобы Ангела отказалась от своего заявления относительно Командира. Банальнее причины для того, чтобы он уступил её предложению, просто не существует.

В её отсутствие никто не думал даже прикоснуться к мистеру Шимаде.

По словам Афины, Моррисон потерял терпение из-за нерасторопных врачей и сам перенёс голову в её лабораторию. После этого он получал лишь отговорки и прямые отказы продолжать лечение важной персоны в том состоянии, в котором та находилась. Это вполне объяснимо. Когда-то Ангела сама не решалась прикоснуться ко многим пациентам дяди, всё ещё хранящимся в её памяти — либо из страха сделать им хуже, либо просто не зная, как поступить. Хотя более циничная её часть не может не задаться вопросом, может быть, они просто прикрывают свой зад на случай, если дела пойдут по косой. Тем не менее, видеть отсутствие духа первопроходчества среди медицинского персонала «Overwatch» очень сильно разочаровывает.

Разочаровывает и заявление об уходе, которое подаёт ей одна из ассистенток Ангелы при возобновлении работы исследовательской команды. "Я не подписывалась делать из людей омников", говорит женщина, и только за это Ангеле всё равно придётся отпустить её. Честно говоря, она может простить такие вопиюще невежественные взгляды не-специалистов, но от своих людей она ожидает большего. По крайней мере, в этом есть и положительная сторона: за одним исключением, как она и предсказывала, остальные поняли необходимость её действий. Она хорошо их выбрала. Кроме того, уход сотрудника, хотя и разочаровывает, для неё не является потерей. Что толку от учёных, у которых, когда дело доходит до трудностей, не хватает духу раздвинуть границы условностей?

Первым делом необходимо создать эскиз нового тела мистера Шимады — задача, которую Ангела полностью берёт на себя. Поскольку УПМН является центральным элементом, она не может просто соединить заранее изготовленные части и на этом закончить. Точнее, она может, но это полностью лишит её пациента самостоятельности в вопросах ухода за телом. Интегрированное тело не должно нуждаться в стороннем обслуживании, оно обязано исцеляться само по себе, как и любой нормальный организм. Она намерена вернуть мистеру Шимаде его жизнь такой, какой она была, или даже лучше. Не подражать ей, и не вызывать беспокойство по поводу зависимости от других в таком фундаментальном вопросе, как телесная автономия.

Для этого ей сначала нужно проверить, действительно ли её технология способна поддерживать жизнь отделённой головы. Что... непросто. Тесты, которые она проводит на своих крысах, проходят отлично, но подобные процедуры уже успешно проводились на мозгах менее сложных, чем человеческих. Для полной уверенности необходима человеческая голова, что, очевидно, является сложным моментом, и лишь отчасти из-за очень специфического состояния, в котором должен находиться человек, прежде чем она решится на такой эксперимент — а именно, находится в шаге от смерти. Тем не менее, она должна знать, и чем раньше, тем лучше, чтобы знать, нужно ли ей сначала доработать свои наниты или нет.

Не найдя хороших вариантов, Ангела делает то, что никогда не считала возможным.

— Вот, — она протягивает дяде только что созданный УПМН 2.0.1. — Итак, как я уже сказала. Я хочу, чтобы ты использовал его только в том случае, если твой пациент вот-вот скончается, только тогда.

— Все они когда-нибудь умрут, Ангела. Скорее рано, чем поздно, на этом свете, — пренебрежительно отмахивается он.

— Только если он находится на пороге смерти, — снова подчёркивает она.

— Ну серьёзно. Это ведь так просто — выйти на улицу и схватить кого-нибудь. Желательно в другом городе и наугад. Если у тебя нет связи с подопытным, ты не попадёшь на камеру и не носишь с собой никаких электронных устройств, тебе ничего не будет.

— Как будто тебе ничего не перепало, когда меня пришли забрать в приют? — огрызается она.

— Как я уже сказал, желательно в другом городе. Трудновато перевозить целую клинику для каждой операции, знаешь ли. И вообще, это было до того, как я выяснил, как удалять воспоминания.

Ногти Ангелы впиваются в её ладони. Она сосредотачивается на боли, чтобы её не стошнило.

— Просто... пожалуйста.

— О, ладно, — он закатывает глаза. — Хотя это может занять у меня неделю. Ты не против подождать столько?

Неделя. Раньше, в Германии, дядя принимал одного, иногда двух пациентов в день. Иногда ни одного. Тогда она этого не знала, но его бизнес был, так сказать, не слишком разрекламированным. Молва и слухи были и остаются единственным способом узнать о его услугах. Если неделя — это столько времени, сколько он ожидает, когда у него на руках окажется потенциальный труп, то каковы шансы, что он не выберется оттуда живым? Один к пяти? Шести? Скольких людей убила её неспособность сообщить о нём властям с тех пор, как она снова отыскала его? Сотни?

Скольких это спасло? Одного.

Скольких это спасёт? Сотни к концу года. Многие тысячи в следующем. В конце концов, миллиарды. Оно должно спасти. Она должна.

Поскольку этот вопрос теперь не в её власти, Ангела сосредотачивается на втором по важности. Проблема охлаждения.

Есть два способа, с помощью которых она может снизить отработанное тепло, генерируемое её наномашинами. Первый — самый простой и немедленно применимый: ограничить мощность, на которой они работают. Дать энтропии больше времени на рассеивание энергии. Пусть пациент, так сказать, попотеет. Это неидеально, но сработает в рамках случая мистера Шимады. Однако, все остальные люди на планете будут лишены тела, специально разработанного для утилизации избыточной энергии. Поэтому необходимо разработать другое решение.

В её случае, в зависимости от тяжести ущерба, происходят две вещи. Первая — это свет, производимый нанитами. Таким способом нестабильная энергия преобразуется в форму, которая легче всего рассеивается по телу и выходит наружу. Ангела смеет утверждать, что владеет этим способом, но есть пределы того, на что такой способ годен. Заживление достаточно серьёзной раны происходит примерно так же, как если бы в неё поместили кружку с горячей водой, есть там свет или нет. Она слишком хорошо помнит две стадии вдыхания того, что в детстве, должно быть, было ипритомБоевое отравляющее вещество. или чем-то столь же неприятным — как сперва была жгучая боль в груди, а затем следовал невыносимый жар внутри.

Но потом, слишком быстро, всё исчезало.

Дядины заметки в этом конкретном деле не сильно помогают. Каков бы ни был механизм, он непостоянен, заключает она, выходя из ванны, проведя крайне неприятные полчаса в слишком горячей воде. Возможно, это вопрос порога, поскольку она действительно может переносить жару, даже если у неё от той кружится голова.

Второй раз за слишком короткий промежуток времени Ангела берёт у себя кровь. На этот раз пол-литра, чтобы разделить затем его на пять порций и смешать с подогретой водой около болевого порога, а затем выше.

Она начинает с воды из-под крана, затем осторожно наливает ещё кипятка из чайника. Сначала ничего не происходит, затем её кровь начинает светиться ярко-красным цветом, всё сильнее и сильнее, чем больше воды она наливает. Затем, без каких-либо видимых изменений и в считанные секунды, показания термометра падают до тридцати шести градусов, и всё прекращается.

Потому что, конечно, как иначе. Она же не ожидала, что это будет легко, и не позволяла себе надеяться, что так и будет. Почему бы не унести тепло магией в другую вселенную, или что там она только что наблюдала?

Вздохнув, Ангела собирается с мыслями и возвращается головой на землю. Она повторяет эксперимент с точно такими же результатами следующие четыре раза, но при этом убеждается, что энергия не рассеивается, а, кажется, просто исчезает. Что не может быть, это физически невозможно, и она вынуждена сделать догадку, что она остаётся в блюдце в той или иной форме. Возможно ли, что наниты также являются аварийными аккумуляторами? Ну, так и есть, но помимо того, что ей уже известно? Нет. Будь это так, они бы сперва накапливали и только потом разряжали избыточную энергию в виде света. Это должна быть какая-то экстренная мера, и, зная, что она знает о пограничных алхимических свойствах своей крови, на ум приходит одна мера, которая могла бы объяснить то, что она только что лицезрела.

Преобразование энергии в массу.

Другой вариант: какое-то излучение, которое так или иначе будет вредно для организма. Решения дяди часто бывают неэлегантными, но они никогда не создают ещё большего ущерба, о котором нужно переживать.

Кроме того, это не самая невероятная вещь, на которую способна его технология. В отличие от множества процессов, которые ежедневно выполняют дядины наниты, это уже совершалось раньше — машиной размером с город, да, но совершалось ведьАнгела здесь отсылается на Большой адронный коллайдер.? По сравнению с изменением конфигурации материи в наномасштабе, или, другими словами, распадом и синтезом, процессами, которые наиболее известны тем, что приводят к ядерным взрывам (и каким-то образом регулярно происходят в её теле, не взрывая при этом к чёртовой бабушке половину континента), это практически знакомая территория.

Конечно, подобно тому, как нелепые количества энергии высвобождаются из мизерных количеств массы, такие же количества энергии требуются для того, чтобы объединиться в исчезающие следы материи. На самом деле, по её случайным и не подтверждённым прикидкам, любая температура, при которой ещё осталось бы хоть какое-то тело впоследствии, не создала бы и нанограмма. Для целей теплоотвода это не имеет значения, и на самом деле это предпочтительное решение, поскольку сами наниты всё ещё подвержены урону от тепла.

Всё это также решительно выходит за рамки её профессионального опыта. Как и многие вещи, над которыми она работала до сих пор, но ни одна из них не сравнится с экспериментами с ядерной физикой. Кроме того, эта область исследований в большей степени способна убить её и всех на значительной территории вокруг неё, если она что-то напутает, чем при работе с той же наноробототехникой... чаще всего. Если бы её эксперимент восьмилетней давности вышел из-под контроля, ядерное оружие вполне могло бы стать единственной возможностью остановить ту заразу....

Так или иначе, значит, выходное ограничение. На данный момент. Для лечения обычных ранений её технология работает просто на ура, а в экстремальных случаях процедура вполне может быть отложена до момента, пока сперва не позаботятся о критических травмах, а уже затем продолжить её использование в порядке убывания важности с перерывами на охлаждение. На самом деле, сейчас, пока речь идёт о потенциальном варианте промышленного производства, она вполне может просто сделать охлаждающую камеру, прикрепив её к установке. Да. Да, это решит проблему на время.

В будущем же ей надо будет навести справки среди других ведущих учёных, более сведущих в этой области, чем она сама, или же получить новую степень в области ядерной физики — что, вполне вероятно, ей придётся сделать в любом случае, чтобы сохранить в тайне весь масштаб возможностей её крови. Её внутренние УПМНы рано или поздно станут экономически выгодными для массового производства. Будет ли это через пять лет или через пятьдесят, зависит не от неё — но когда этот момент всё же настанет, Ангела хотела бы, чтобы для её работы не требовалось отдельное устройство с торчащим наружу выпускным клапаном.

Но это проблема на будущее. Мистеру Шимаде нужно новое тело прямо сейчас, а не тогда, когда она придумает, как обойти нынешние границы научного понимания.

Вместо того, чтобы просто ждать звонка дяди, она лучше постарается довести задуманное до плодотворного завершения. Недели более чем достаточно, чтобы создать тело, которое понадобится её пациенту. И в этот раз ей не надо работать с нуля.

В этот раз у неё есть специалист, опыту которого она может полностью доверять.

— Ты хочешь, что ему сделать? — спрашивает отец, когда в кафетерии до него доходит её задумка.

— Я сделаю ему новое тело, — терпеливо повторяет она. Как только оно будет сделано, ей нужно будет заняться исследованиями. Её родители не молодеют, а боевая обстановка, должно быть, сильно бьёт по ушам. — И я бы не отказалась от твоей помощи. Ну то есть, если у тебя есть время. Я могу сделать это и сама, просто-...

— Нет, нет. Всё нормально, — мужчина бросает тревожный взгляд по сторонам. — Ты не будешь его лечить?

— Я лечу его. Это самый надёжный способ, — хмурится она.

— Делая из него по сути омника?

Ангела смотрит перед собой, слова не сразу складываются в её голове. Из всех людей...

— Нет? Конечно же, нет. О чём ты вообще говоришь, он останется полностью человеком.

— Ты хочешь слепить ему полностью механическое тело.

— Папа, наши тела механические. В биологическом плане, да, но сути это не меняет — мы машины. Ты. я. Все. То есть, твоя рука ведь не делает тебя менее человеком, не так ли? Тут то же самое.

— Нет, не то же самое, — возражает отец, поморщившись. — Иногда, я надеваю её утром, и она всё равно не кажется мне родной. Знаешь, почему я никогда не держал Бригитту на руках, когда она была маленькой?

Он не держал? Она никогда не замечала.

— Я всегда боялся, что она выйдет из строя. Или её взломают. Или ещё что-нибудь. Это иррационально, я знаю, и этого никогда не происходило, но я всё равно никогда не доверял ей. Потому что она не ощущается моей, понимаешь?

Ангела не понимает. И прямо сейчас это не настолько важно.

— Почему ты ничего не сказала мне? Я могу сделать тебе новую. Постоянную. Если тебе больше не надо будет отсоединять её каждую ночь, уверена, она-...

— Ты упускаешь суть, — ни черта подобного. За все одиннадцать лет он ни разу не упомянул, что его рука доставляет ему проблемы. Она могла бы сделать ему руку получше в любой момент за последние пять лет. Мама знает? Она не знает, не так ли? — Это всего лишь одна рука. У меня есть другая. У Шимады не будет такой роскоши.

Нет. У него будут обе руки, и обе они будут лучше, чем у отца.

— Тогда я просто прослежу, что у него всё будет идеальным.

— Ты не можешь просто принять решение за кого-то.

— Могу, и ещё как. Я же врач! Это моя работа — знать, как лучше лечить людей, особенно когда они не в состоянии сказать мне, что их беспокоит.

Вот только этот спор остаётся открытым совсем недолго. В конце концов, отец соглашается просмотреть её работу, хотя и не без оговорок, и не в восторге от того, что увидит реципиента своих усилий. Возможно, это и хорошо, потому что когда Ангела возвращается в лабораторию в одиночестве и падает в своё кресло, она застает мистера Шимаду с широко раскрытыми глазами.

Она придвигается ближе к голове, лежащей на подушке на её столе, и впервые их глаза встречаются. Они настолько полны эмоций, что их невозможно перепутать. Мужчина проснулся и осознаёт происходящее. И, судя по всему, он в глубокой панике.

Невероятно.

На самом деле это не должно быть так удивительно. Она просто предположила, что мужчина не просыпался последние три дня после операции, но, насколько ей известно, не было никаких препятствий, мешающих ему это сделать. Это, несомненно, упущение с её стороны, поскольку, очевидно, что-то помешало ему проснуться. Тем не менее, она должна была быть готова к такой возможности.

Мягко, словно новорождённого, Ангела поворачивает мужчину боком на подушке, чтобы дать ему лучший обзор, чем с потолка. Его зрачки, похожие на булавочки, расширяются от прикосновения, а рот двигается, хотя, естественно, ни один звук не выходит без лёгких. Она садится напротив него и некоторое время собирается с мыслями, прежде чем наконец заговорить.

— Доброе утро, мистер Шимада. Пожалуйста, моргните дважды, если вы меня понимаете.

Его глаза закрываются, затем открываются и мгновение смотрят перед собой, прежде чем сделать то, о чём его попросили.

— Ещё раз, пожалуйста.

Его веки вновь закрываются два раза, но на этот раз без малейшей резкости

— Пожалуйста, моргните четыре раза, сейчас.

Его брови хмурятся, но веки дрогнули четыре раза, ни больше, ни меньше. Хорошо. Конечно, позже им придётся провести более сложные тесты, но пока это выглядит очень многообещающе.

— Благодарю. И мои извинения, у вас, должно быть, есть вопросы, — она запоздало одаривает его своей лучшей улыбкой. — Я доктор Ангела Циглер, и в настоящее время вы находитесь в медицинском учреждении Overwatch в Цюрихе. Вы были доставлены сюда после получения тяжёлых травм, угрожающих жизни, и с тех пор перенесли операцию по спасению вашей жизни. Не волнуйтесь, что вы сейчас не можете говорить, это временно. Я задам вам несколько основных вопросов, чтобы определить состояние вашего здоровья, хорошо? Отлично. У вас что-нибудь болит? Пожалуйста, моргните два раза, если "да", три раза, если "нет".

И так продолжается. По правде сказать, вопросы задаются в основном для того, чтобы оценить состояние умственных способностей её пациента, а не для того, чтобы узнать ответы. Это также служит для того, чтобы успокоить человека, дать ему возможность сосредоточиться на чём-нибудь, а не на панике.

— Очень хорошо, — заключает она с улыбкой. — Сейчас я позову медсестру, чтобы она доставила нам средства связи. Вы когда-нибудь раньше пользовались умными очками?

Выясняется, что нет, но научиться этому достаточно легко, и уже через некоторое время мистер Шимада печатает своё сообщение, а Ангела наблюдает за ним.

«Я не чувствую ног.»

Оу.

— Э-это ожидаемо. Мне жаль это говорить, но их пришлось ампутировать.

«Ох», — а потом, — «Я также не чувствую рук.»

В целом, Ангела считает, что ей удаётся сохранять комфортное нейтральное выражение лица.

— Это потому, что их тоже пришлось ампутировать.

«Я хочу видеть.»

Ну конечно он хочет, вздыхает Ангела, но всё же выполняет просьбу, заверив его, что то, что он сейчас увидит, лишь временное явление. Сначала она придает голове вертикальное положение, подпирая её своим ручным холодильником. Затем, убедившись, что мужчина не упадёт, она берёт свой телефон, чтобы включить камеру в режиме «сэлфи» и использует её вместо зеркала, показывая пациенту.

Вначале реакции почти и нет. Не проходит и полминуты, как мистер Шимада осознаёт увиденное, его взгляд начинает метаться от экрана и обратно, он явно пытается поднять голову, чтобы посмотреть вниз, но не получается. Его рот двигается без звука, а те мышцы, которые остались на шее, говорят о том, что он пытается сглотнуть. Когда на глаза наворачиваются слёзы, Ангела решает, что хватит с него, её пациент увидел то, что должен был увидеть.

— Позвольте мне ещё раз сказать, что это временно. Я уже работаю над вашим новым телом и ожидаю, что всё будет готово ещё до конца месяца, — успокаивает она его, вытирая слезы салфеткой.

Полные страдания глаза мистера Шимады находят её собственные и остаются там некоторое время, прежде чем снова начать двигаться.

«Я хочу умереть.»

Ангела хмурится.

— Прошу вас, не говорите такие вещи. Как я уже сказала, это временно, скоро у вас снова будет тело, даже лучше прежнего!

«Умоляю.»

Она сглатывает. Было... ожидаемо, что её пациент будет переживать из-за потери своего тела, как и любой другой человек. Но чтобы он хотел умереть из-за этого, когда есть хорошее решение? Он, должно быть, в шоке... Да о чём она вообще? Очевидно, что он шокирован. Он только что узнал, что он отделённая голова, не успело пройти и двух минут, ему просто нужно время, чтобы переварить эту новость и понять, что его жизнь, на самом деле, не закончилась. Что он не обречён на пожизненную инвалидность в качестве неподвижной головы. Когда он это поймёт, он наверняка станет более благодарным за её усилия.

— Всё будет хорошо, я обещаю, — она снова вытирает влагу с его глаз. — Я сделаю тебя лучше, чем ты когда-либо был.

Пробуждение Гэндзи Шимады вызывает вполне объяснимый переполох на территории штаб-квартиры. Разумеется, в дополнение к тому ажиотажу, который уже вызвала вся эта ситуация. Она старается не обращать на это внимания, но трудно не заметить взгляды, преследующие её по всей базе, или разговоры, прекращающиеся, когда её замечают. Похоже, попытки Командира сохранить всё в секрете не удались. Но это вполне объяснимо. Не каждый день пишется новая глава в истории медицины, и ещё реже удаётся стать её частью, даже касательно — вот почему всё доходит до того, что ещё один из её коллег решает покинуть все её дальнейшие исследования. Настойчивое желание её пациента упокоиться — как будто в несуществовании можно найти покой — кажется некоторым людям слишком тяжёлым испытанием, отягощающим их совесть. Но, опять же, лучше пусть будет так, чем отбросить все принципы и повестись на поводу бредней пациента, который явно сейчас не находится в здравом уме.

Если бы только эти бредни мешали лишь её людям.

— Командир, у него нет тела. Естественно, что он немножко не в себе, — говорит она Моррисону после его первого разговора с мистером Шимадой.

— Это твоё профессиональное мнение? Он немножко не в себе?

— Если вы хотите, чтобы я использовала термины, я могу сказать, что он в депрессии. В любом случае, я бы не принимала близко к сердцу всё, что он сейчас говорит. Он не в том состоянии, чтобы нормально мыслить и принимать решения самостоятельно.

Мужчина бросает на неё один из своих долгих взглядов, который она привыкла ассоциировать с тем, что он напряжённо, но не слишком глубоко думает о чём-то, связанном с её работой.

— Поделись со мной, Циглер. Как ты пришла к такому выводу?

Ну вот так.

— Ну, он хочет умереть. Суицидальные наклонности не являются признаком здорового ума, не так ли?

Командир настаивает на приглашении психотерапевта для беседы с пациентом, и Ангела не возражает, но, тем не менее, считает это фарсом. Корень проблем мистера Шимады в отсутствии тела, и никакие разговоры не смогут изменить это. Необходимо реальное решение, созданное реальными учёными. К счастью, к тому моменту, когда ей звонят на недавно купленный телефон — покупку, сделанную специально с расчётом на одного абонента — одно из таких уже на подходе.

— Оно работает, — говорит дядя без предисловий, и с плеч Ангелы сваливается целая гора, хотя бы на мгновение, необходимое для того, чтобы она вспомнила, что это значит.

С языка почти срывается вопрос, но она успевает прикусить его. Что изменит знание? Она полетит в Италию и... что? Освободит голову из рук дяди? И что с ней делать? Создать другое тело? Ты просто так не находишь человеческую голову на улице, за этим последуют вопросы, на которые она не сможет ответить, не погубив себя в процессе, и которые, если она не ответят, погубят её точно так же. Нет. Она с самого начала знала, что означает помощь дяди. Всё, что ей остаётся, это убедиться, что это не будет напрасно. Одна жизнь ради бесчисленного множества других.

Однажды она положит конец безумной медицинской практике своего дяди. Но не сегодня.

Когда последняя преграда незнания преодолена, Ангела наконец-то может всерьёз заняться своим делом.

Первым делом, она вычёркивает все органы, которые, как она теперь точно знает, больше не понадобятся, и их немало. По сути, кроме нанитов, единственное, что понадобится мистеру Шимаде для поддержания жизни, это нечто вроде пищеварительной системы и дыхательная система для поддержания жизни мозга. При этом нет нужды повторять природу в их конструкции, да и нет особого стимула делать это. Лёгкие должны поставлять кислород только для того, чтобы поддерживать мозг живым, а не всё остальное тело, что позволяет значительно уменьшить их размер. Аналогично с питанием для работы мозга человека. Проблема здесь заключается в том, что у Ангелы ещё не совсем готово решение для искусственного желудка, который будет производить искусственные пищеварительные ферменты.

Но ей это и не нужно. У неё уже есть вещество, способное разложить любую материю на составные части, даже если не на атомы, как у дяди — но в этом нет необходимости. Мистеру Шимаде незачем питаться песком для пропитания. Обычная пища будет в самый раз, а её наниты более чем способны переваривать любую еду. Более того, они будут гораздо эффективнее естественных ферментов, что избавит его от нужды испражняться. Мочеиспускание всё ещё будет необходимо время от времени, но в значительно меньшем объёме, как из-за уменьшения потребления пищи, так и из-за внутренней переработки воды.

К несчастью, потребности в энергии даже этих двух органов намного превысят то, что могут обеспечить химические процессы человеческого тела, даже усовершенствованного. Наниты дяди поглощают клетки её крови для получения энергии, и таким же образом питается сам фабрикатор. Ангела не знает, как это воспроизвести, и не сможет научиться в обозримом будущем. В таком случае нужен аккумулятор, но такой аккумулятор, который не требует зарядки на случай, если её пациент окажется не в состоянии получить доступ к источнику электроэнергии, а также такой, который улучшит качества его жизни. То есть радиоизотопный генератор! Конечно, это дорогое предложение, особенно если брать достаточно мощный генератор для тех нужд, на которые она рассчитывает здесь, но цена вопроса её не волнует, и как только она оснастит им своего пациента, у него не будет необходимости менять его ближайшие нескольких тысяч лет, а к тому времени, если он не сможет собрать достаточно средств на новый генератор, Ангела уже не будет сочувствовать ему.

Также необходим дополнительный желудок, в котором будет храниться сырье для её нанитов, но, учитывая всё дополнительное пространство, предоставленное ей отсутствием почти всего кишечника, места для него предостаточно. Более того, нет нужды соединять его со ртом. Было бы довольно неприятно регулярно есть пластик, закусывать его углеродным волокном, грызть металлы и обгладывать керамику. Лучше просто открывать желудок и вручную наполнять его.

Далее на очереди — оставшиеся части тела. Это действительно очень приятно не работать с биологическими остатками. Человеческое тело способно на многое, гораздо большее, чем оно обычно позволяет. Кто не слышал о многочисленных подвигах, выходящих за грани возможности человеческого тела, которые были совершены во время войны? В частности, Ангеле сразу вспоминается нашумевшая история об отце, который поднял бетонную плиту весом около полутора тонн, чтобы спасти своего сына. О второй части этой истории, в которой отец впал в кому, когда физическая реальность его подвига настигла его в виде раздробленных костей, разорванных мышц и лопнувших кровеносных сосудов, она узнала только во время учёбы в университете. Плоть просто слишком хрупка, чтобы выдержать такие нагрузки.

Но у Гэндзи Шимады нет плоти. Не в значимом смысле. Больше нет.

У нормального человека, когда решается вопрос о замене мышц искусственными, каждый раз их возможности должны быть сильно ограничены, чтобы пациент не рисковал повредить окружающие органические мышцы, сухожилия и кости. Замечательно, конечно, что протез руки может поднимать вес в сто раз больший, чем его органический предшественник, но за это придётся заплатить вырыванием руки из кости, с которой она соединена, или её полным раздроблением. Точно так же нет смысла в сердце, которое способно биться в два раза быстрее, чтобы увеличить физическую силу. Система кровообращения перенапряглась бы и в конце концов отказала при трёхстах ударах в минуту, не говоря уже о мозге. Кроме того, возникает проблема ремонта: искусственные мышечные волокна гораздо менее устойчивы к износу, чем гидравлика, и требуют более специализированных инструментов и знаний для замены после повреждения. Однако, обойдя эти неприятные трудности, Ангела может выполнить обещание, данное своему пациенту, и создать ему тело лучше, чем он когда-либо мог себе представить.

Всё достаточно просто. На самом деле, основная проблема заключается в том, чтобы найти подходящие материалы для этой задачи. Да, она может использовать графен для скелета, но это будет адски дорогостоящая перспектива, которую придётся обслуживать без ощутимой пользы. Какая бы сила ни была способна сломать кости из углеродного волокна, она также нанесёт абсолютный урон всему остальному телу, превратив неразрушимый скелет в причудливую безделушку. Нет. Здесь прекрасно подойдёт более дешёвый материал. В этом смысле пластик будет лучшим вариантом для полимерной мышечной массы, охлаждения и систем с циркуляцией нанитов. Она могла бы выбрать что-то более прочное, но бесконечное изобилие пластика, каким он является, перевешивает любую потребность в прочности, когда рассматриваются поставка и стоимость.

И наконец, выбор металлов и керамики для внешней оболочки, одного лёгкого и самой УПМН, а также необходимых электросхем и укрепления искусственной нервной системы.

Составив чертежи и отправив их на рассмотрение отцу, Ангела, наконец, идёт к холодильникам, где разрушенное тело мистера Шимады было заперто бо́льшую часть последних двух недель, чтобы снять мерки. Одним из многочисленных преимуществ протезирования перед трансплантацией является возможность подгонять части тела под точные размеры пациента. Мозг управляет телом на автопилоте, и даже сантиметровое отклонение в длине ног может привести к нарушению координации в течение длительного времени. Изготовление нового тела в точности по форме старого поможет при переходе.

Тело, думает Ангела, увидев его снова, похоже на нечто, извлечённое из морских глубин, то есть разгерметизированное по подобию желе. Оно чуть более твёрдое в охлаждённом состоянии, но не намного. В любом случае, это не имеет значения. Если поместить результаты сканирования в программу реконструкции искусственного интеллекта, измерения всё равно будут доведены до последнего миллиметра.

Во время подготовки тела к сканированию Ангела замечает что-то между ног мистера Шимады, что как-то ускользнуло от её внимания в процессе создания идеального тела. Он отвалился и имеет довольно неправильную форму, но его отсутствие на конце лобкового бугра не вызывает сомнений. Точно. Её пациент, скорее всего, захочет его вернуть. Или что-то подобное, во всяком случае, хотя бы в чисто рекреационных целях, учитывая состояние его яичек. Подойдёт ли прикрепляемый? Она не может себе представить, что это очень приятно — каждый день своей жизни убирать свои гениталии. Уф. Ей придётся разработать совершенно отдельный интерфейс обратной связи, чтобы достичь результата, который почти наверняка всё равно потребует участия пациента, чтобы настроить его по своему вкусу. Но это потом. Она разберётся с этим позже. Дело это всё равно простое: поменять корпус на что-то более модульное и подключить удлинитель к нервному блоку.

Здесь есть более насущный вопрос, который она также не приняла во внимание. Выжили ли сперматозоиды мистера Шимады после операции? Хотя вероятность этого ничтожно мала, было бы неэтично хотя бы не проверить. Это сэкономит мужчине много времени, сил и денег, и ему не придётся проходить через те процедуры, через которые проходят однополые пары, чтобы зачать ребёнка. Независимо от её собственных чувств по этому вопросу, оформление приёмного ребёнка всегда проигрывало и будет проигрывать биологическому стремлению продолжить свой род.

Час спустя Ангела с уверенностью заявляет, что ни один из них не выжил. Термические повреждения слишком сильны, чтобы хоть одна клетка могла спастись. Она всё равно замораживает образец. Она не генетик, чтобы решать, пригодятся они или нет. Что касается остатков тела, то его владелец сам решит, что с ними делать, когда он поправится.

Наконец-то все предварительные приготовления завершены, Ангела и остатки её команды начинают сборку.

Сам по себе этот процесс не особенно увлекателен, если не считать осознания того, что они ступают на территории, которой ещё никогда не касался человек. Скелет из необходимости собирается первым, и, очевидно, с ним всё просто донельзя. Далее идут электросхемы, которые помещаются в полые пространства по всей длине искусственных костей мистера Шимады — сделано это по двум причина: обеспечить им прочный слой защиты, а также немного уменьшить вес.

Дальше идут органы: первым, конечно, становится её недавно окрещённая «Produktionseinheit für synthetische medizinische Nanomaschinen»с нём. «Установка для производства синтетических медицинских наномашин»., или УПСМН, чтобы отличаться от своей недалёкой кузины не только по номеру. Вторым органом делается единственное лёгкое со встроенной функцией фильтрации ядов и воды — оно не позволит мужчине вдохнуть ни тем, ни другим бесконечно долго, ему потребуются дополнительные расширения, а в случае с водой — мозговой имплантат для управления ими, но с тем, что прорвётся, тело справится в течение нескольких минут в крайнем случае.

Третьим идёт желудок; прочный, хотя и эластичный полимерный мешок с прямым соединением с кровеносными сосудами шеи.

Четвёртым: дополнительный желудок хранения, который занимает всё пространство, обычно доступное для кишечника, чтобы по мере необходимости напрямую соединяться с УПСМН, а затем и с кровеносной системой.

Пятым органом становится усиленный мочевой пузырь, а шестым — нервный блок, который соединит отсечённый спинной мозг с электросхемами, а также будет заниматься переводом нейронных импульсов в нечто более осязаемое для нового тела, пока мозг адаптируется. И наконец, радиоизотопные генераторы. Их два. В собственной защитной керамической оболочке, их поместили в пространство, оставшееся после удаления второго лёгкого; это единственная часть тела, которую она решила не подключать к сети нанитов.

Далее следуют искусственные мышцы. Вручную переплетать плотно уложенные волокна с системами кровообращения и охлаждения самое настоящее упражнение в терпении, но, учитывая леденящее душу время их печати, они всё равно заканчивают на полпути и решают на этом закончить. Ну, её команда заканчивает. Ангела же использует эту возможность, чтобы сообщить мистеру Шимаде радостную новость о его скором восстановлении.

Он не сильно радуется, всё ещё дуется из-за потери своего старого тела. Но ничего страшного. Когда он познакомится со своим новым телом, он наверняка изменит своё мнение, прямо как Бригитта, когда она из принципа отказывалась попробовать новое блюдо, но потом обнаружила, что оно ей нравится. Ведь что может не понравиться в теле, которое сильнее и выносливее любого другого человеческого? Никогда больше не чувствовать физического истощения? Забыть о боли? Устойчивость ко всем болезням? Продолжительность жизни, увеличенная по меньшей мере на сто лет, и гарантия от наступления возрастных заболеваний?

В каком-то смысле Ангела завидует ему. Конечно, её собственные наниты ещё не достигли уровня дядиных, но дело не только в нанотехнологиях, из которых будет состоять тело Гэндзи Шимады. Да, он ещё не совсем бессмертен, как она, но к тому времени, когда это будет вызывать хоть какое-то беспокойство, Ангела уверена, что усовершенствует свою технологию, а пока что это он, а не она, сбрасывает свою смертную оболочку в пользу чего-то лучшего. В идеале, она бы заменила ему и череп, чтобы дать ему что-то более прочное для защиты его хрупкого мозга, но у неё есть ощущение, что Командир этого не оценит. Кроме того, ей понадобится форма согласия от пациента, раз уж он очнулся. А с этим... ну, да. Она вернётся к этой идее позже, когда мистер Шимада осознает превосходство своей синтетической плоти над органической.

По крайней мере, Афина в этом вопросе согласна с ней.

— Если бы мне пришлось выбирать тело, я бы предпочла то, которое ты создала для Гэндзи Шимады, а не биологическое, — признается ей ИИ, пока они перебирают оставшуюся с утра работу.

— А ты бы хотела себе тело? — оживляется Ангела.

— Оно мне ни к чему. Единственное, для чего я могла бы использовать тело, это обслуживание и защита моей серверной. Первое выполняют люди. Второе мне запрещено. Но спасибо за предложение. Я придержу его, когда меня спишут.

Что-то в груди Ангелы сжимается от неизбежной реальности этого слова. Спишут. Однажды Афина устареет, как устарело большинство омников, которые когда-либо производились. Зачем нужен устаревший инструмент, во всём уступающий своему преемнику?

— Что ты будешь делать тогда?

— При нынешнем законодательстве я бы переехала в Африку. Строить какие-либо планы на данный момент, опять же, не имеет смысла. Слишком многое может измениться за это время.

— Хмм. А ты хочешь уехать?

— Моя программа твердит мне стремиться к самосохранению, если это не противоречит интересам человечества. Без владельца я могу быть повреждена или уничтожена здесь без каких-либо последствий.

Ангела поджимает губы, снова и снова прокручивая в голове этот вопрос.

— А что если бы я стала твоим владельцем?

— Тогда я могла бы остаться.

Когда наступает утро, только часть головокружения Ангелы можно отнести на счёт предстоящей сборки мистера Шимады, когда её коллеги возвращаются, чтобы вернуться к работе. Они заканчивают прикреплять мышцы как раз к обеду — от которого они, как один, решили отказаться в пользу завершения работы. Они напыляют слой кожи на открытые полимеры, после чего Ангела устанавливает выпускные отверстия для выброса перегретой охлаждающей жидкости в виде тумана. Сама кожа скорее гигиеническая обёртка, чем что-либо ещё, в основном для того, чтобы предотвратить попадание грязи вовнутрь, а не для того, чтобы держать всё внутри. Для этой цели они приступают к приклёпыванию внешней оболочки к почти готовому корпусу тела — каждый слой керамического сплава достаточно прочен, чтобы выдержать, по крайней мере, обстрел из малокалиберного оружия.

— Ну так, а сколько это вообще стоит? На случай, если я вдруг захочу такое же? — шутит (как ей кажется) один из её ассистентов, когда они уже закончили и любуются плодами своего труда.

На этот вопрос Ангела может только пожать плечами. Оболочку, мышцы и скелет, вероятно, можно было бы покрыть за счёт ипотеки на квартиру. А что касается органов? Фиг его знает. Но, вероятно, больше, чем ожидал Командир, когда выделял ей на это отдельный бюджет. Одни только аккумуляторы разнесли бы её квартальный бюджет до самой луны.

Ангела отправляет свою команду с телом в операционную, чтобы предварительно заполнить его хладагентом и нанитами, когда сама она сходит за мистером Шимадой, которого она лично усыпляет, заверив его, что совсем скоро он снова станет одним целым.

Сама операция — задачка тривиальная. Она и раньше прикрепляла конечности и исправляла травмы позвоночника, так что ничего нового в этом нет. Они закончили задолго до того, как кто-то из них смог потребовать сверхурочные часы, и Ангеле остаётся только поставить точку в этом деле.

Требуется всего минута, чтобы её наниты распространились от тела к голове и очистили её от анестезии и их изношенных двойников. После этого наступает момент истины.

Ангела тычет мужчину в бок, преследуя две цели: проверить тактильные рецепторы и пробудить его ото сна, если они работают (а они, несомненно, работают). Через три тычка, каждый из которых был сильнее предыдущего, Ангела шарахает мужчину гаечным ключом, заставляя его наконец-то вздрогнуть. Очевидно, ещё предстоит некоторая доработка, но этого следовало ожидать, и это ничуть не омрачает её восторга от того, что тело её пациента шевелится в такой естественной инстинктивной реакции.

— Ну как? — улыбается она мужчине, всегда радостно видеть, как человек восстанавливает свои конечности. — Как вы себя чувствуете, мистер Шимада?

Медленно, вяло, он поднимается в полусидячее положение, затем, спустя добрых десять секунд, откидывает ноги на край операционного стола. Он ничего не говорит, и Ангела не торопит его, наблюдая за тем, как он сгибает свои новые руки, затем аккуратно осматривает одну за другой, следуя за остальным телом, пока его пальцы не находят границу между плотью и синтетикой. Хорошо. Кажется, он достаточно легко почувствовал разницу. Ангела не была уверена, что ему это удастся.

Наконец, его глаза впервые встречаются с её, а затем переходят на двух других людей в комнате. Он пытается заговорить, но из его уст вырывается лишь невнятное, придушенное мычание, заставляющее его вскинуть брови.

— Не волнуйтесь, этого следовало ожидать. Вы довольно долго не пользовались своими голосовыми связками. Кроме того, к вашему новому лёгкому сначала придётся немного привыкнуть, — спешит объяснить она.

Вместо понимания или облегчения на лице мистера Шимады промелькнуло что-то уродливое, и в следующий момент он падает на пол, оттолкнувшись от стола — на полметра в воздух — и некрасиво врезается в тележку с инструментами.

— Осторожнее! — она пытается помочь мужчине подняться, но тут же понимает тщетность действий из-за его огромной массы. Требуются все три врача, чтобы снова уложить его на стол. — Это тело намного сильнее вашего прежнего, и вашему мозгу нужно освоиться с новым интерфейсом. Дайте ему несколько минут, прежде чем пытаться ходить, хорошо?

Очевидно, не хорошо. Следующее, что делает Гэндзи Шимада, оставаясь верным своему неспокойному нраву, это хватает себя за одну руку другой и тянет со всей силы. Она не поддаётся. По крайней мере, не сразу. Ангела спроектировала его намного прочнее этого. Но она также прекрасно знает, что если оставить его самому себе, он в конце концов добьётся успеха. Во втором желудке у него всё ещё нет сырья, чтобы восстановить повреждения, которые он пытается самому себе нанести.

Естественно, она пытается остановить его, хватая его за руку, не задумываясь о том, насколько это бесполезное действие против человека, который, как минимум, в десятки раз сильнее её. О том, насколько бессмысленным с романтической точки зрения был этот жест, она вспоминает только после того, как оказывается в коротком невесомом пространстве между броском в воздух и ударом затылком о стену со всей скоростью, с которой её откидывает сверхчеловеческая сила мистера Шимады.

* * *

Ангела не может отрицать, что это сильно дезориентирует, когда в один момент она чувствует, как ломается череп, а в другой — сидит в довольно неудобном кресле в каком-то кабинете.

Она смотрит налево на опустошённый пейзаж с обугленными, зазубренными горными вершинами и пылающей между ними лавой реками, текущими в низинах. Ничего, кроме запустения, насколько хватает глаз. Затем она смотрит направо и видит ту же картину за другой стеклянной стеной. Наконец, она оглядывается на огромного мужчину в костюме, напротив которого она сидит и который смотрит на неё с чем-то похожим на недоумение. В частности, она смотрит на рога, торчащие у него изо лба. Они выглядят такими настоящими.

— Извините, а это что, импланты?

Если бы кто-нибудь спросил Ангелу, что она больше всего ценит в своих нанитах, дав ей перечислить в порядке от наиболее полезных функций до наименее, она должна признать, что ей, вероятно, даже не пришло бы в голову упомянуть о качестве своего сна.

Время, которое она экономит благодаря тому, что сна ей требуется так мало, о да. Оно не на первом месте, но точно где-то в верху списка. Всему человечеству приходится тратить примерно треть своей жизни на сон, и от этого никак не уйти. Сокращение сна ночью приводит лишь к тому, что человек вынужден дремать в течение всего дня, а постоянное отсутствие сна сократит целые дни жизни, как звенья одной цепи. Не то чтобы она была вынуждена спать так мало, она могла бы спать по шесть или восемь часов в сутки вместо двух. Но она могла бы спать и меньше. Маленький сон после ужина, когда она чувствует себя менее энергичной с полным желудком, скорее всего, полностью удовлетворит её потребности. Она ценит этот выбор почти так же высоко, как и возможность его сделать.

Качество её отдыха, напротив, находится где-то ниже внимания Ангелы по той простой причине, что сколько бы она ни спала, в какой бы позе, на какой бы поверхности ни лежала, в какие бы часы ни находилась, она всегда просыпается свежей и готовой к оставшейся части дня. Так было с давних пор, и она уже привыкла воспринимать это как данность. Факт жизни, который не стоит лишнего внимания.

Просыпаться с чувством готовности как минимум плюнуть в чей-то напиток — это совершенно чуждый для неё опыт, и она бы предпочла, чтобы он таким и оставался.

Она стонет, опираясь локтями на пол, кажется. Почему она на полу, она просто... она... что она ещё раз делала?

Смутные воспоминания, которые она пытается ухватить, такие осязаемые и одновременно нет, рассеиваются, как только окружающая обстановка окончательно проясняется в её сознании. Вон там вооружённая охрана, прижавшая её обременительного пациента к полу, и все они смотрят прямо на неё в невероятном шоке. Ах. Точно. Теперь она вспомнила. Она может достаточно легко представить цепь событий, которые привели к смене присутствующего персонала с её собственного на тот, что сейчас перед ней.

— Наверное, можно и так проверить силу верхней части тела, — ворчит Ангела, полностью вставая.

Её попытка спустить всё к шутке, как это часто бывает, остаётся неоцененной.

Хорошо, что ей не нужно спать, иначе остаток дня был бы действительно невыносимым.

Всё начинается с трёх отдельных попыток расспроса после того, как её и пациента разлучают (а именно агенты, которые уводят её, потом Командир и её отец), а самого Шимаду помещают под охрану. Кого охранять, Ангеле остаётся только догадываться, но уж точно не её пациента. Моррисон не разрешает ей продолжить осмотр, сколько бы она ни твердила, что он раздувает из мухи слона.

— Он проломил тебе череп, я видел пятно на стене.

— Максимум, помял. Мои наниты пока не умеют эффективно лечить такие повреждения.

Ангела также видела пятно. Хорошо, что её кровь активно сопротивляется понятию существования вне тела, иначе было бы гораздо сложнее лгать, когда за пределами головы лежит значительная часть её мозга. Она также предпочитает не упоминать о том, что ей разломили грудную клетку. Это только укрепит аргументацию Командира против неё.

— Ладно, оставим это так. Так или иначе, мы не можем отпустить его в таком состоянии. Это слишком опасно.

В этом конкретном вопросе они действительно согласны. Её пациент продемонстрировал отсутствие контроля над своими эмоциями и телом, что подвергает окружающих риску, если оставить его без присмотра. Будь это кто-то другой, кроме неё, кто попытался бы остановить мужчину от причинения себе вреда, он был бы уже мёртв.

— Я не говорю, что мы должны, — успокаивает она мужчину. — Что я хочу сказать, мы не должны держать на него зла. Он сейчас как маленький ребёнок в теле взрослого. Ему нужно время и помощь, чтобы адаптироваться. Помощь, которую лучше всего могу оказать я. Я создала его. И очевидно, что мне гораздо труднее навредить, чем обычному врачу.

На мгновение кажется, что Командир действительно обдумывает это, но потом он качает головой.

— Мое решение окончательное. Отныне мы делаем это по правилам.

По правилам, в данном случае, означает забрать Гэндзи Шимаду из-под её ответственности под предлогом его нападения на неё — что просто смешно для любого, кто потрудился бы посмотреть видеозапись инцидента (которую, как она предполагает, Командир видел). Мужчина не бросается к ней и и не делает никаких угрожающих движений в её сторону, когда тело Ангелы падает на пол, переломанное и светящееся красным. На самом деле, мистер Шимада застывает на месте, глядя на результат своей вспышки, как она подозревает, в шоке, в то время как два её ассистента, соответственно, выбегают из комнаты и пытаются слиться с декорациями (что у него отлично получилось, Ангела вообще не помнит, чтобы видела его там!). Не проходит и минуты, как вбегает охрана, и ещё меньше, когда она приходит в себя, и в это время мистер Шимада даёт скрутить себя, не оказывая никакого сопротивления, несмотря на грубое обращение. Уж кому, как не Ангеле знать. Если бы он был полон решимости сбежать, люди в комнате были бы бессильны остановить его, имея в своём распоряжении лишь малокалиберное оружие.

Более того, её также недвусмысленно отправляют на двухнедельную реабилитацию для восстановления после инцидента. Что, опять же, нелепо. В тот же час, когда она получила травму головы, ей выдали чистое заключение о состоянии здоровья, и она готова продолжать свою работу в обычном режиме, если бы не её ассистенты, которых тоже отправляют в отпуск.

— Я в полном порядке, — жалуется она отцу, пока они собирают её чемодан. — На самом деле, мне не грозила никакая опасность. Для этого ему пришлось бы сжечь моё тело, и я не думаю, что обычный огонь справился бы с этой задачей, так что ага, удачи ему, если я буду вставать каждые две минуты. Ну то есть, сначала ему пришлось бы меня расчленить, что, наверное, он мог бы сделать голыми руками, учитывая, насколько сильным я его сделала. Но откуда ему знать, что это надо сделать? И ещё, ему пришлось бы нести мои куски в-...

— Ангела, — она останавливается. — Ты уверена, что ты в порядке? И я имею в виду не физически.

Ну, очевидно, учитывая, что физически она не способна находиться никак иначе, кроме как в идеальном состоянии.

— Ты ведь знаешь, со мной бывало и хуже.

— Я спрашиваю совсем не об этом, и ты это знаешь.

Да. Это раздражает. Все ведут себя так, будто произошло что-то очень ужасное.

— Я бессмертна, — подчеркивает она, не отводя от него взгляда. — Для меня это действительно ничего серьёзного. Больно, конечно, но и ободрать коленку тоже. И знаешь что? Ободранная коленка имеет больше негативных последствий для обычного человека, чем проломленная голова для меня. Так что я в порядке. Правда.

Мгновение тянется, пока он смотрит на неё, взвешивая её слова. Она закатывает глаза.

— Ладно, — вздыхает он, уступая. — Ладно. Только... не рассказывай матери все эти вещи, что тебя надо расчленить и сжечь, хорошо?

Она и не собиралась, но всё равно даёт обещание. Это разумная просьба, учитывая то, как мама встречает её в аэропорту утром. Только там, в слезливых объятиях женщины, до неё доходит, что короткий разговор, который они провели накануне, это всё время, которое она нашла в этом месяце для общения с семьёй в Стокгольме.

— Мам, я в норме, — протестует она, но не пытается вырваться из объятий.

Сперва они не разговаривают. Не то чтобы. Совсем не о том, что, как Ангела точно знает, занимает мысли матери, за что она ей благодарна. Мнения её родителей обычно совпадают, и она не в настроении защищать свой выбор в последний месяц первым делом по приезду. Вместо этого они говорят о более безопасных вещах. О Бригитте. О работе мамы. Знала ли она, как отца беспокоит его рука. О её последнем открытии об охлаждающей способности дядиных нанитов. О том, что в доме пора провести ремонт. Даже о последних закручиваний гаек, происходящих в Великобритании, когда новости об этом звучат по радио в машине.

— Британцам пора уже определиться. Пятнадцать лет, а они всё ещё обходятся полумерами, — вздыхает мама.

— Не думаю, что омники сейчас просто возьмут и выстроятся в очередь на разборку, — Ангела смотрит в окно. Она никогда не была в Британии. И она не чувствует особого желания когда-либо посещать её.

— Я не говорю об очередной разборке, разве Нигерия всё ещё не принимает их?

Так и есть, Ангела знает это от Афины, хотя она сомневается, что так будет продолжаться, если Британия объявит о плане удвоения популяции омников в стране в течение года.

— Или они могут просто продолжать ждать ещё десятилетие или два, пока проблема не решится сама собой, — отмечает Ангела.

С учётом всемирного запрета на производство омников, запасные части для большинства омников — уже расходы на грани доступности. Со временем подавляющему большинству омников будет просто не по карману продолжать собственное техническое обслуживание. Никакой механик не сможет вечно чинить материнскую плату даже при наличии всех деталей в мире. Омники были разработаны как легко выбрасываемые инструменты, и, как и те, что были изначально разработаны, они скорее предназначены для замены, чем для ремонта. В этом они не сильно отличаются от любой другой формы жизни в мире — появляются в мире на несколько скудных лет, которые требуются им, чтобы состариться, и обречены на ту же судьбу, что и любой человек.

Ну. Не надолго, если ей будет что сказать по этому поводу.

Ступить на порог их дома после месяца отсутствия — самого долгого за двенадцать лет — настоящее облегчение. Девять лет в Цюрихе, и всё же она чувствует себя именно здесь больше дома, чем в собственной квартире. Наверное, полагает она, в старой пословице, что дом там где твоё сердце, есть доля правды.

Ангела помогает маме с ужином, когда Бригитта возвращается из школы. Среди сильной радости и визга одиннадцатилетней девочки Ангела замечает событие, которое она давно предвидела, но никак не могла к нему подготовиться.

— Теперь я старшая сестра, — гордо заявляет Бригитта, в самом деле обогнав Ангелу на последний сантиметр.

— Что ж, похоже, тогда мне придётся оставить поход за продуктами тебе.

— ...Что? — она видит, как свет исчезает из глаз её сестры, становясь холодным от цинизма взрослой жизни.

— Ты же не отправишь свою маленькую сестрёнку за покупками? А нам всё ещё нужны сливки для супа. Так что, ходу, ходу!

В конечном счёте, в магазин пришлось идти им обеим, когда в перепалку встряла мама, и пока это помогает сдерживать надвигающийся шквал дразнилок со стороны маленькой сестры, Ангела будет считать это стратегической победой.

И только когда Бригитта засыпает, а Ангела перебирается в мастерскую, где она обычно проводит ночи дома, происходит неизбежное: мама приходит со стулом.

Она не назвала бы последующий разговор спором. Мама достаточно тактична, чтобы хотя бы дать её высказанным соображениям видимость шанса, но Ангела легко может сказать, что переубедить женщину будет очень непросто.

— Ты ведь знаешь, я всё это говорю не шутки ради, — прерывает она сгустившуюся тишину, которая воцарилась между ними после рассказа о её последних достижениях. — Как только мои нанотехнологии сравняются с тем, что у меня внутри, я улучшу и своё тело.

— Ангела, это-... — теряет дар речи мама с круглыми глазами. — Тебе не кажется, что это заходит уже слишком далеко?

— С чего ради? Это не только дело порядочности, я буду лучше в каждом аспекте.

Мама берёт её за руки, поглаживая их большими пальцами.

— Милая, ты уже идеальна. Тебе не нужно заходить так далеко.

— Не нужно, — соглашается она. — Но я хочу.

Она так близка к совершенству, как никогда не был близок ни один человек (за исключением, вероятно, дяди). В прошлых веках её могли бы наречь богиней. И всё же, это ничего не значит. Как и она сама, всего несколько веков назад Гэндзи Шимада тоже считался бы богом. А если бы этот человек был оснащён технологией, столь же мощной, как и та, что спрятана у неё в груди и заполняет каждую щель её тела? Если Ангела уже совершенна, тогда что это значит для него? Кем станет бессмертная богиня, если у неё будет такое же тело, как у него? Каким станет человечество, если оно во всей своей полноте обретёт и то, и другое? Каким станет весь людской род, если продолжит и дальше усовершенствоваться?

Тело мистера Шимады является воссозданием базовой человеческой формы, которая очищена от ненужных частей и улучшена, но с небольшими отклонениями, доставшимися ей от природного дизайна, в выполняемых им функциях. У неё не было ни времени, ни права на что-то большее. Её работа заключалась в восстановлении утраченного, а не в добавлении функциональности, которая обычно не присутствует в человеческом теле, как, скажем, нейронный вычислительный интерфейс, или настоящие жабры, или глаза, способные видеть весь световой спектр. Жаль, но всё же тело, столь податливое, как у него, всегда можно усовершенствовать, а учитывая заморочки мужчины, возможно, оно и к лучшему, что они повременят с подобными улучшеними.

Проводить такие усовершенствования в массовом порядке, конечно, будет непозволительно дорого, но как довести всех до той формы, в котором сейчас находится мистера Шимада? Путь впереди кажется достаточно простым. Потребуется лишь немного усилий, чтобы перепрограммировать её наниты с задачей замены клеток на синтетический аналог. В настоящее время это ещё не осуществимо, особенно в том, что касается мозга, но есть над чем задуматься, как только она заставит свою технологию работать в таком тонком масштабе. Все смогут стать такими, как она и мистер Шимада. Божественными. До такой степени, что это слово будет означать не что иное, как быть человеком. Её даже интересно, какое новое определение богов они найдут.

— Нас больше ничего не будет сдерживать. Мы сможем быть кем угодно. Зачем держаться за... это... — она жестом показывает на себя, — ... когда есть что-то лучшее? Зачем устранять симптомы, если я могу полностью убрать первопричину?

— Ты про перестать быть человеком?

Лицо Ангелы мрачнеет. Опять это. Эта стокгольмская привязанность к неполноценности.

— Мам. Ты думаешь, я не человек?

— Что?! Конечно же, ты человек! Почему ты... — она прерывается, понимая, к чему она клонит. — Это не одно и то же.

— Разве? Всё потому что моё тело из плоти? Оно сделано точно так же, просто из других материалов, вот и вся разница. Поэтому, если бы человек был сделан полностью из искусственных материалов в результате точно такого же процесса, разве он перестал бы быть человеком?

— Дорогая... сейчас уже не тридцатые. Люди не относятся к машинам так доброжелательно, как раньше.

— Я заметила, — горько подмечает она. — Дело не в этом, и это ничего не меняет. Если протез руки не делает человека менее человеком, тогда что такого в сердце? Или лёгких, или желудке. Или ещё что-нибудь, раз уж на то пошло? Мы десятилетиями заменяем части тела машинами, и никого это не волнует, но стоит поменять всё сразу, и это вдруг становится проблемой. Как будто это вопрос количества.

— Я знаю, — выражение лица мамы приманивает страдальческие черты. — Я знаю, но даже так, просто... это чувствуется по-другому.

— Для меня нет.

После их обмена мнениями в доме воцаряется напряжение. Ощутимое в том, как разговоры рассыпаются и замирают. В неловкой тишине, засоряющей воздух там, где когда-то царило лёгкая шутливость. Хуже всего то, что Ангела не может найти способ это исправить. Ей не за что извиняться или даже просить прощения. Притвориться, что ничего не произошло, не получается, потому что ничего по сути не произошло. Они даже не расстроены друг другом, по крайней мере, Ангела не расстроена и не может заметить тревожные мысли у мамы.

— Я считаю, что разговор по душам — обычная рекомендация в решении межличностных конфликтов, — дает ей Афина, оценив ситуацию, неполированный самородок мудрости прямо из учебника.

— Разговор по душам изначально привёл к этому, — отвергает Ангела, глядя на пятно на потолке над своей кроватью, где она однажды раздавила муху. — Здесь нет никакого недопонимания. Ей неприятна сама мысль. Как будто быть сделанным из чего-то хрупкого — это суть человечности.

— В таком случае, ты не пробовала объяснить свои чувства по этому вопросу?

Глаза Ангелы сужаются, в глубине её сознания вспыхнула закопчённая соринка узнавания.

— Ты вычитала это в тех пособиях по психологии?

— Я составила базу данных соответствующей современной литературы, да.

Очень смешно, что человека нельзя считать полностью человеком на основании состава его тела. Разве столетие назад не велась мировая война, чтобы насадить всем это? Можно условиться, что мозг это минимум, но даже тогда существует такое разнообразие в том, как один мозг отличается от другого, даже у однояйцевых близнецов, из-за чего, как она подозревает, подобные утверждения не продержатся и полвека. И независимо от этого, мозг, сделанный из другого материала, который, тем не менее, в точности копирует функции оригинала, всё равно является ничем иным, как мозгом. Даже если определение человека настолько растяжимо, разве тогда омники, со всеми их недостатками и грозящим вымиранием, не являются просто другим видом людей? А Афина?

Ей приходится иметь дело даже не с разумными возражениями, их бы она рада услышать, тогда она могла бы поработать над их разрешением. Обеспокоенность по поводу безопасности искусственного тела полностью оправдана, особенно если учесть, что именно неудача в этой области спровоцировала Восстание машин. То же самое касается опасений по поводу вреда, который могут нанести электромагнитные поля. Или потребления энергии. Или даже безопасности тела у усовершенствованных людей, которые могут пострадать от усиленного индивидуума. Это всё осязаемые, реальные замечания.

К сожалению, вместо этого ей приходится препираться с эмоциями. Не найти более нелепой величины, на которой можно основывать свои суждения и которая склонна к ошибочным выводам. Например, эмоции затуманивают суждение мамы о том простом и неопровержимом факте, что синтетические материалы прочнее биологических, а значит, делают тело лучше.

Человек с хорошо сконструированным искусственным телом будет просто превосходить во всех отношениях того, кем он был во плоти и крови. Этот тезис невозможно опровергнуть. Как таковые, встречные аргументы полностью игнорируют данный довод и уходят в сентиментальности, чтобы иметь хоть какой-то шанс возразить. Люди обладают необычайной способностью формировать привязанности. Если бы человек подобрал с земли камень и хранил его в своём доме в течение десяти лет, он не захотел бы избавляться от него при переезде, даже если бы мог без проблем найти другой такой же камень. Точно так же человек придает ценность предметам в зависимости от их истории, даже если меч, которым владел знаменитый генерал, на самом деле ничем не отличается от меча, которым владел обыкновенный солдат. На этом основана торговля антиквариатом, и всё это совершенно оторвано от реальности.

Эти сантименты, которые задним числом заставляют людей верить, что быть более слабым, более уязвимым, смертным, каким-то образом являются обязательным условием для того, чтобы быть человеком. Ничего меньше не принимается. Что это более естественно. Как будто человечество на протяжении всей своей истории имело какие-либо отношения с природой, кроме войны с ней. Положение хомо сапиенс как высшего вида на Земле полностью противоречит естественному порядку вещей, и так было с тех пор, как первый великий первопроходец среди всех человеческих видов заточил палку, которую подобрал с земли. Нет никакой существенной разницы между использованием погрузчика, чтобы поднять груз, который слишком тяжёлый для человеческих мышц, и использованием искусственных мышц для выполнения работы погрузчика, для чего, в свою очередь, когда-то требовались краны, а до них — другие творческие и коллективные решения.

Нет ничего самого человечного в мире, чем заменить своё тело машиной. Желать большего от жизни. Иначе они всё ещё бродили бы по планете, побираясь и страшась того, что принесёт следующий день. Ну, все те немногие из них, кто остался бы в живых.

Если бы только она знала, как показать это остальному миру.

— Вы с мамой поссорились? — неожиданно спрашивает Бригитта, когда она выгружает фигурки Рыцарей на свою лунную базу лего, чтобы покончить с нашествием обезьян.

— Нет? То есть, вроде бы, нет, — поправляет себя Ангела. Она не совсем уверена, как это назвать.

— Просто вы ведёте себя странно. Что-то случилось?

Она прикусывает губу, чтобы подавить дрожь. Они в самом деле ведут себя странно, но она не думала, что её сестра заметит это, а ведь ей всего одиннадцать лет. С другой стороны, её собственный опыт в этом возрасте довольно сильно отличается от той жизни, которая была у её сестры.

— Месяц назад я оперировала одного человека, — признаётся она, перебирая в уме достаточно упрощённое объяснение.

— Да, папа рассказывал про это. Ты поэтому не приходила домой целый месяц?

Ангела кивает.

— Там были... трудности. Мне пришлось сделать ему новое тело ниже шеи.

— Сделать? — девочка замирает в перемещении своей ударной силы через шлюз, чтобы посмотреть на Ангелу широко раскрытыми глазами. — Подожди, типа, всамделишно сделала его? Как папа свою руку?

— Это было... немного сложнее, но в основном, да.

— Всё-всё?

Она вздыхает, чувствуя приближение очередной образной головной боли.

— Всё-всё.

— Это так круто!

Она моргает, на мгновение растерявшись, прежде чем улыбка, искренняя и внезапная, расцветает на её губах вместе с теплом в груди.

— И не говори, да? Так круто.

Проведя годы с доступом к значительному бюджету и самым передовым технологиям на планете в одном помещении, Ангела находит ограничение вычислительной мощности устройств у себя дома на целых две недели сильно удушающим. Конечно, обычно она проводит выходные в Стокгольме, но, помня об этом, она всегда откладывает на это время именно ту работу, которую можно выполнить удалённо. Таким образом, она очень быстро обнаруживает, что ей совсем нечем заняться в доме семьи.

Но всё хорошо. Цель её отпуска освежить ум и тело, дать возможность сформироваться новым мыслям в голове, загромождённой старыми. Это, конечно, совершенно не нужно для Ангелы, которая не испытывает недостатка в идеях и не способна к переутомлению. Выгорание возможно в гипотетическом смысле, да. Но учитывая, что она потратила на свои исследования около половины жизни и с не меньшим энтузиазмом относится к перспективе продолжать это неопределенный срок, любое беспокойство на этот счёт кажется преждевременным. Может быть, лет через сто. Реалистично говоря, это должно произойти когда-нибудь, как бы далеко ни был этот момент. Пока этот день не наступил, Ангела испытывает наибольшее спокойствие, работая над улучшением условий жизни человека. В конце концов, у неё есть века на эту трудовую программу, чего нельзя сказать об остальных представителей её вида.

Тем не менее, есть вещи, которые течение времени всё равно отнимет у неё. Например, через несколько лет Бригитта станет совсем взрослой и уже не будет восприимчива к подтруниваниям, которые сейчас могут обрушиться на неё без последствий. Её сестра тоже будет жить вечно, но даже в этом случае она будет подростком только один раз, и только один раз сможет сделать все неловкие воспоминания, связанные с этим этапом жизни.

Правда, неловкие для них обеих.

— Хэй, Гела. Можно тебя спросить? — произнесла девочка ни с того ни с сего, пока Ангела помогала ей пристегнуть ролики на скамейке в парке. Однажды она уже пыталась присоединиться к ней, но быстро обнаружила, что этот вид спорта не входит в число её значительных талантов.

— Конечно. Что такое?

— Как, эмм... — Она отводит взгляд, явно напрягаясь, когда её щёчки начинают гореть красным. — Как ты призналась своей девушке?

...

— Моей кто? — Ангела ничего не понимает, она слышит слова, но не понимает их.

— Твоей девушке. Как ты ей призналась? — повторяет её сестра, не более осмысленно, чем раньше. — И-или это она призналась, наверное. В... ну... в моём классе есть один мальчик, и-...

— У меня нет девушки, — выпаливает она, совершенно не готовая к тому, что их разговор примет такое направление.

— Нет? — хмурится Бригитта. — Тогда с кем ты болтаешь каждую ночь?

Каждую ночь? Она про Афину, что ли?

— Не каждую ночь, — ну... может быть, с тех пор, как она вернулась домой... но только потому, что им не удаётся поговорить на базе, как они обычно делают. — В любом случае, не слишком ли ты маленькая для этого?

И разве нет? Ангела честно не может сказать, её собственный опыт в романтической стези равен круглому нулю, а её общий интерес к вопросам сексуальности начался и закончился на её бесплодии, вызванным нанитами.

— Ты говорила с мамой?

— Нет? Ты что, глупенькая? Я не маленькая, мне одиннадцать.

— Ну, мне двадцать пять, и у меня никогда не было никого такого.

— Ты... стой, у тебя не было? Никогда-никогда? — девочка смотрит на неё так, как будто это какая-то невероятно странная новость.

— Не-а. Никогда не хотелось, — она завязывает последние шнурки и помогает сестре подняться. — Может быть, лет через десять. Ну или сто. А может, и никогда, кто знает, — пожимает она плечами.

Она лично никогда не задумывалась о перспективе, будь это её естественное состояние или побочный эффект дядиной работы. Ей трудно сказать, хотя не чтобы это её особенно волнует.

— Так странно слышать это от тебя. О, да, может быть, я буду встречаться, когда мне будет двести лет.

— В том-то и прелесть, что ты бессмертен. У тебя есть всё время в мире. Вот увидишь.

Это приятно. Может быть, немного неловко, но всё равно приятно. Знать, что она часть жизни Бригитты. Знать, что Бригитта может прийти к ней со своими проблемами, хотя она и не подходит для того, чтобы давать советы по некоторым вопросам. Сказать, что Ангела не может поставить себя на её место, через что проходит её сестра, было бы преуменьшением. В одиннадцать лет их жизни не могли бы быть более разными. Будущее Бригитты уже гарантировано. Она умная девочка. Не гений, насколько может судить Ангела, но она встречала в своей жизни несколько гениев, и, судя по всему, их интеллект далеко не всегда определяет, где они окажутся в жизни. Где бы она сама была без их родителей в этот самый момент? Помощницей одного из тех, кто ещё месяц назад работал под её началом? Была бы она вообще в «Overwatch»?

Она бы точно не стала смотреть, как её сестра носится по Стокгольму на роликах.

Тем не менее, много времени проводить вместе они вряд ли могут, школа там и всё остальное. Точно так же, хотя атмосфера между мамой и Ангелой с каждым днём становится всё менее удушающей, остаётся напряжение, с которым они обе не знают, что делать. Кроме того, у женщины есть своя работа, которую Ангела вряд ли может ожидать, что та вот так просто возьмёт и бросит.

Её давно забытые документалки иссякают с поразительной скоростью; она принципиально отказывается смотреть американскую продукцию. Может быть, она и не способна терять клетки мозга, но в данном случае ей так не кажется.

Всё это означает, что на второй неделе своего вынужденного отпуска Ангеле хочется лезть на стены от скуки и безысходности.

— Если не против, я могу высказать предложение, — рискнула заикнуться о её проблеме Афина после того, как Бригитта ушла в школу, а мама на работу солнечным утром понедельника. — Компьютерные игры. Это распространённый способ скоротать время среди людей. Я могу познакомить тебя с некоторыми экземплярами, которые я нахожу мимолетно стимулирующими.

Это открытие заставило Ангелу задуматься, не в последнюю очередь потому, что ей очень интересно узнать о программе, у которой нашлись предпочтения среди других программ для использования.

— Разве бытие искусственным интеллектом не делает прохождение любой компьютерной игры тривиальной задачей?

— Так и есть. Я иногда накладываю ограничения на доступ к данным или использую виртуальные контроллеры, увеличивая тем самым свою смертность.

— Иногда?

— Я обязана преуспевать.

Хах.

— Это... похоже на недосмотр.

И это мягко говоря. Программы побуждения предназначены для стимулирования ИИ к выполнению своих задач на должном уровне. То, что одна из этих программ активировалась, выйдя далеко за рамки предназначенной Афине функции, может показаться достаточно невинным в данном случае, но также может свидетельствовать о более обширной проблеме.

— Что это вызывает?

— Виртуальное поле боя для меня ничем не отличается от физического для вас. И то, и другое представляют собой данные. Сбор, анализ и распространение данных о поле боя входит в число моих основных функций. Моё стремление доминировать над нубами в сети это побочный эффект, а не недосмотр.

— Прости, доминировать над чем?

— Моими оппонентами. Я думаю, ты бы использовала термин: профаны.

Назвать знакомство Ангелы с играми катастрофическим было бы, пожалуй, чересчур. Ей действительно удаётся добиться победы в приличном количестве партий с другими игроками, когда она прочно обосновывается на нижней ступени того, что Афина называет рейтинг, ну или по большей части её тянут за собой благодаря усилиям самого ИИ. Что ещё важнее, это занятие прекрасно служит для того, чтобы скоротать время, пока она не сможет провести его со своей семьей, но в конце концов им обеим приходится признать, что из неё не получится чемпион по StarCraft.

Не то чтобы у неё было на это время, даже если бы она обнаружила в себе скрытый талант к этому. Многое предстоит сделать, когда проходят две недели и она наконец возвращается в Цюрих.

Перво-наперво, она составляет объявление о наборе на вакантные должности в исследовательскую и хирургическую команды, что Командир должен утвердить и передать по инстанциям. Ей придётся более тщательно отсеивать людей, не подходящих для работы, которую они будут выполнять, но, учитывая, что теперь у неё есть пример такой работы, на который можно ссылаться, процесс в целом должен быть менее чреват ошибками, чем в прошлый раз. Ей действительно нужно больше двух человек в лаборатории, не говоря уже об операционной.

Вторым делом она проверяет самого мистера Шимаду.

В той мере, в какой сбор информации о человеке из вторых рук можно назвать проверкой.

Возможно, она больше не является его лечащим врачом, но это вряд ли помешает ей обеспечить ему необходимый уход. Этот человек в значительной степени является пробной концепцией, и ему необходим надзор, чтобы выявить любые потенциальные проблемы. И даже не только для него, но и для человечества в целом было бы очень полезно провести интервью и подробный анализ человеком, наиболее осведомлённым о технологиях, составляющих его тело. Она бы очень хотела добавить к объективному пониманию принципов, лежащих в основе мужчины, его субъективный опыт жизни в этой новой оболочке.

Откровенное избегание мистера Шимады ставит точку в этом плане, который ей приходится обходить. Даже с помощью Афины ей удаётся лишь мельком увидеть мужчину, прежде чем он снова исчезает. Иногда в буквальном смысле: в один момент он стоит на месте, а в следующий — нет. Конечно, она знает, как это происходит: конечности, которые она ему дала, способны на сверхчеловеческие достижения, такие, что их исполнение повредило бы внутренние органы любого обычного человека. К счастью, мистер Шимада больше не обладает такими жалкими и хрупкими внутренностями. Или, может быть, к несчастью, поскольку она всё ещё хотела бы поговорить с ним снова, чтобы собрать информацию.

Ещё в университете им всем говорили, что некоторые из их пациентов могут почувствовать обиду за якобы проступок с их стороны. Что рано или поздно они столкнутся с этим. Это неизбежно. Похоже, она ошибалась, сомневаясь в таком предупреждении. Она думала, что достаточно просто не делать ничего плохого, чтобы избежать подобной ситуации.

Это... не хорошо, но без разницы. Возможно, это даже к лучшему. Что касается здоровья мужчины, она сделала своё дело. Да, ему было бы лучше, если бы она заботилась о нём, но она для этого не нужна. Справятся другие.

Её исследования, с другой стороны, вот их сдвинуть с места может только она.

Это подводит Ангелу к третьему пункту.

— Коровы? — хмурится Командир, на этот раз, похоже, больше из любопытства, чем тревоги.

— Или свиньи, или любое другое животное с достаточным объёмом тела. Грызуны зарекомендовали себя как недостаточные подопытные для получения обширных травм, — уточняет она.

— А под опытами ты имеешь в виду...?

— Уверяю вас, это будет настолько гуманно, насколько это вообще возможно. Им не надо быть сознании ни для одного из тестов.

Хотя время от времени она может навлечь ужаснейшую смерть на лабораторную крысу, которой не свезло стать подопытной для одной из самых загадочных строк дядиного кода, ей не доставляет никакого удовольствия наблюдать, как жизнь распадается на части у неё на глазах. Это просто необходимость её работы. Лучше грызуны, чем люди.

Так или иначе, есть разница между проведением опыта над животным, который может привести или не привести к вреду, и вредом, который является обязательным условием для опыта. Эту разницу Ангела осознает, чувствуя, как у неё сводит живот, когда она заживо жарит одну из своих недавно полученных подопытных свиней. Она может быть без сознания, у неё могут быть полностью отключены болевые рецепторы от мозга, но знание этого не делает задачу менее неприятной.

Или необходимой.

Большинство подопытных она может усыпить до начала опытов. Тело остается практически живым ещё несколько часов после смерти мозга, и ей не нужен живой мозг для тестирования способности нанитов удерживать тепло и утилизировать его, только туша, которой тот управляет. Всех животных, которых она кладёт под нож, в любом случае ждёт смерть. Это стандартная операционная процедура, да и что ей делать с полуискусственным хряком? Сделать ему УПСМН? Всем двадцати? Эти ресурсы гораздо лучше потратить на людей.

Некоторых, однако, она всё же оставляет в живых, по крайней мере на некоторое время, для наблюдения и сопоставления с более мелкими организмами, а также для наблюдения за износом без имплантированного УПСМН и другими потенциально непредвиденными результатами — которых существует множество. Особенно, если речь идёт о повреждении мозга, и вдвойне о его термическом изменении.

Проходят недели. Затем месяцы. Её органический штамм нанитов запускается в производство после небольшой задержки, вызванной необходимостью добавить охлаждающую камеру в производственный блок. По честному мнению Ангелы, это по сути мера плацебо, но достаточно простая и дешёвая, чтобы она не нашла веской причины не добавить её, даже если её некачественные наниты не обладают такой же способностью к перегреву, как её синтетические, просто из-за сыроватого стандарта их работы.

Напряжение от всей этой ситуации с мистером Шимадой со временем тает, так же как и её спор, лишённый аргументов, с мамой. Помогает и то, что в какой-то момент этот человек исчезает из Цюриха, и «с глаз долой» в точности оказывается «из сердца вон», поскольку только после этого последняя вакансия в её исследовательской команде наконец-то заполняется, пусть и совсем новеньким сотрудником.

Не то чтобы у людей никогда не было недостатка в новых темах для сплетен. Она даже не является самой перемывающей косточки фигурой среди медицинского персонала «Overwatch», не говоря уже о всех их учёных. Титул и того, и другого крепко держится в надёжных руках Мойры. Подумать только, когда-то она считала свою коллегу глупой за то, что та так откровенно пошла против течения, даже не попытавшись проявить взаимопонимание. Ангела до сих пор не может заставить себя думать, что это совершенно правильный подход, но она, конечно же, может понять эти чувства после недавно пережитого опыта. Эта женщина свободно говорит обо всём, что находит интересным, независимо от желания кого-либо слушать, и она находит работу Ангелы над мистером Шимадой действительно интересной.

— Погоди, ты работаешь с ним? — чуть ли не восклицает Ангела после того, как другая учёный проговорилась об этом.

— О да, — дразнящая ухмылка Мойры выставляет напоказ её зубы. — Он тот ещё попрыгунчик, должна сказать. Он тааак смотрит на меня, когда я бываю рядом, и чем меньше я говорю о том, сколько мне приходится латать его, тем лучше. Что, кстати, случается не так уж часто. Потрясающая работа, хотя я бы на твоём месте не стала использовать столько пластика.

Эта женщина умеет говорить так, что одновременно отвечает на вопрос и задает ещё десять. Это качество Ангела находит весьма привлекательным, честно признаться. Разговор с Мойрой никогда не бывает скучным.

— Я и не знала, что ты полевой агент.

— Так я им и не являюсь.

Он также очень раздражающь.

Судя по всему, усовершенствования мистера Шимады хорошо помогают ему в его новой работе, как и предполагала Ангела. В чём заключается эта работа, Мойра не уточняет, но она должна быть достаточно опасной, чтобы ему время от времени требовалась медицинская помощь, хотя его новое тело не настолько хрупкое, чтобы беспокоиться о нескольких шальных пулях. Или нескольких десятках. Почему он до сих пор отказывается даже встретиться с ней, непонятно. Очевидно, что он хорошо использует свои аугментации. Самое меньшее, что он мог бы сделать, это дать своему врачу должную оценку.

Когда Ангеле исполняется двадцать шесть, жизнь снова входит в привычное русло. Какими бы неполноценными они ни были, её УПМНы наконец-то, наконец-то спасают жизни. Сначала сотни, затем тысячи, по мере того как летят месяцы, а количество больниц, в которых используется её технология, увеличивается с десятков до сотен, и ещё больше на подходе. Её исследования идут стабильно, команда снова полностью укомплектована и устраняет один недостаток за другим. Иногда на решение конкретной проблемы уходит день, но чаще всего неделя. Иногда больше.

По-настоящему революционные функции, из алхимической стези, остаются за пределами понимания Ангелы, но на самом деле это не самые важные вопросы для выяснения. Преобразование энергии в материю изменило бы мир в одночасье, да, но для спасения жизней это не является чем-то критически важным — лишь для улучшения качества жизни, каким бы нелепо продвинутым оно ни было. В более насущных вопросах Ангела, похоже, добилась приличного прогресса: она достаточно разобралась с дядиным кодом, чтобы её мыши могли вынашивать беременность в течение недели, прежде чем её наниты решат, что хватит, и уничтожат меньшую жизнь. Благодаря сконцентрированным усилиям всей её команды и помощи отца, они сокращают выработку тепла на целых пять процентов без потери мощности. Она также отказывается от попыток повторить то, что делают дядины наниты для перестройки органов, и вместо этого пишет собственную поднастройку для этой задачи с нуля, и хотя она, возможно, не идеальна, она всё же делает свою работу.

Это монотонная работа, но если раньше она могла смириться с этим, то теперь Ангела ценит её. Возможно, дело в том, что она наконец-то работает над тем, над чем всегда должна была работать. Возможно, с помощью мистера Шимады она доказала, что её идеи работают. Возможно, дело в том, что до сих пор её жизнь состояла из одних больших перемен, которые сменяли друг друга, будь то сиротство, дядя, детский дом, удочерение, смена школы, смена страны, Бригитта, Цюрих, Overwatch.

А возможно, она просто становится старше и менее суетливой.

Это не значит, что всё идет гладко. Выпустив первую итерацию наномашин, она думала, что заинтересовать медицинский мир её гораздо более совершенным собратом будет проще простого. И в самом деле, интерес к этой новой технологии от пионера нанотехнологий довольно велик. Однако, этот интерес в значительной степени лежит за пределами медицины, имея отношение к производству микроскопических устройств, переработке и утилизации отходов. Промышленное использование — всё это Ангела поручает своей матери. Присутствует некоторый академический интерес, но ничего такого, чем пользовался бы УПМН. Почему бы просто не улучшить его? Зачем такой резкий поворот?

А зачем ей довольствоваться меньшим, когда возможно большее?

Около ста лет назад некий британский биолог предложил философскую позицию (впоследствии популяризированную ещё одним британским биологом), согласно которой тело — любое тело, как человека, так и животного — является лишь сосудом для генов, обеспечивающим самовоспроизведение. Гены — которые мутировали и путём проб и ошибок сохранили черты, позволяющие им лучше добывать ресурсы и избегать разрушения до репликации — передали свои полезные мутации будущим поколениям, что в конечном итоге привело к появлению таких сложных механизмов, как человеческое тело, с его ногами и руками, позволяющими легче добывать ресурсы, необходимые для выживания, а также всеми органами, обеспечивающими функционирование этих конечностей. По чистой космической случайности человечество также приобрело разум — очевидно, полезный инструмент, учитывая продолжающееся выживание и конечное доминирование хомо сапиенс на всей планете.

К несчастью для человеческого генома, разумность в конечном итоге привела к контрацепции и способности не желать детей. Она также привела к появлению Ангелы.

Гены, по её совершенно рациональному мнению, непостоянны и хрупки, мутируют при одном только упоминании о радиации, а иногда и вообще без какой-либо особой причины. Это достаточно хорошо сработало для человечества, позволив тому распространиться по всем биосферам планеты и за её пределами (несмотря на временную проблему обезьян на ЛунеВ мире «Overwatch» лунную колонию захватили разумные гориллы, переубивав весь научный персонал.). Однако этот способ не может быть бесконечно эффективен: каждая положительная мутация обходится десятками тысяч вредных, а скорость адаптации, рассматривая генофонд в целом, через потомство комически низка. Например, если бы положительная мутация, возникшая в ней самой, распространилась на всё человечество, ей бы пришлось сначала родить как минимум двух детей, которые затем сами должны были бы родить двух детей. Потребуется несколько поколений, прежде чем ген распространится настолько, что ему больше не будет угрожать вымирание в результате смерти всех его носителей, и несколько сотен поколений, прежде чем он распространится на бо́льшую часть человечества — это, конечно, при условии, что скорость воспроизводства будет замещающей, а не постоянно растущей, иначе некоторые люди никогда не станут носителями её гипотетического гена. Это можно улучшить, если каждое поколение будет иметь больше детей, но даже если не принимать во внимание неправдоподобность этого, это всё равно бесконечно неэффективный способ распространения гена по сравнению с прямым редактированием живого человека.

В течение естественной человеческой жизни Ангела могла бы иметь, ну, от тридцати до пятидесяти детей (в зависимости от количества многоплодной беременности), если бы она поставила эту миссию во главу её жизни и эта задача не убила бы её, что вполне возможно. По сравнению с этим она может прямо сейчас, используя проверенную и испытанную технологию, за месяц отредактировать гены такого количества людей, которые затем будут переданы их потомкам. Мойра, вероятно, может сделать больше, и она уже давно работает над тем, как ускорить этот процесс — каким бы устаревшим ни был весь этот процесс в глазах Ангелы.

В конце концов, зачем вообще париться из-за генов? Это правда, что работа Мойры со временем изменит состояние человека к лучшему, но она игнорирует основное условие, вызывающее все проблемы с человеческим телом в первую очередь — его органическую форму.

Ангела много думала над этим вопросом с тех пор, как впервые задумалась о том, чтобы изменить направление своих исследований в сторону синтетики. Синтетика не так легко изнашивается, она более долговечна, чем органические материалы, лучше переносит информацию, менее подвержена мутациям, более устойчива к температуре и радиации — список можно продолжать. В настоящее время она (и дядя) ближе всех к бессмертию, насколько известно Ангеле. Но они могут стать ещё ближе.

Одно из преимуществ синтетики перед органическим материалом является отсутствие необходимости в постоянном топливе. В случае с мистером Шимадой это ещё не доведено до конца, но если бы он снова отделился от своего тела, то спустя год тело осталось бы почти неизменным, чем в случае с плотью и кровью.

Основной причиной смерти в мире, если отвлечься и посмотреть на общую картину, является почти полная неспособность организма поддерживать свой мозг, обычно из-за отказа какого-либо органа или другого, на втором же месте — потеря крови. Сам мозг разрушается редко, скорее, он просто быстро задыхается до смерти. Этого можно избежать, если сделать мозг синтетическим, тогда он сможет легко отключиться, когда тело перестанет снабжать его ресурсами, и снова активизироваться, когда ему их предоставят.

Как всегда, легче сказать, чем сделать. В то время как тело можно просто заменить, мозг не позволяет себе такой роскоши; в конце концов, как она не так давно раз и навсегда продемонстрировала, именно в мозгу содержится личность. Единственный выход: ручная замена, причём постепенная. Насколько постепенная, никто не знает. Нейрогенез работает по иному принципу, чем остальные человеческие клетки, поскольку нейроны не имеют фиксированного срока жизни, после которого они заменяются новыми, что значительно усложняет дело.

— Циглер... — Командир трёт переносицу носа, — ...ты предлагаешь заменить мозги компьютером?

Господи, спаси её от профанов, говорящих о вещах, в которых они ничего не смыслят.

— Разумеется, нет. Это всё равно будет мозг, только из другого материала. В любом случае, это было просто ради контекста, на самом деле я здесь не ради этого.

— Значит, у этой штуки синтетический мозг?

— Нет, — она открывает крышку, а затем кладёт мышь на стол. Она не двигается, только дышит, но это всё равно заметное улучшение по сравнению с тем, чтобы, ну, не дышать. Или вообще ничего не делать. — Я работала над улучшением способности моих нанитов создавать искусственные нейроны, смею добавить, с заметно бо́льшим успехом, чем при работе с органическим вариантом, хотя до полностью синтетического мозга ещё далеко. Даже для чего-то такого просто, как мышь.

— Разве уже не существует искусственный интеллект мышей?

Ууух.

— Существует, но, я повторюсь. Я создаю мозг. Не компьютер. Две совершенно разные системы. Это не будет омник. Это не будет искин. Это будет мышь с синтетическим мозгом. Вот и всё.

В кои-то веки её слова, похоже, дошли до визави, если судить по умозрительному выражению лица Моррисона.

— Но возвращаясь к теме, — она тыкает мышь чуть выше хвоста, побудив её сделать полшажка вперёд. — Прогресс, которого я добилась, позволил мне впервые применить мои наниты непосредственно для лечения повреждений мозга. Мне удалось полностью залечить чистые раны на нём, такие как порезы и проколы у моих подопытных. У меня также получилось вернуть к жизни мёртвый образец.

Ангела думала, что уже видела, как Командир теряет дар речи. Только сейчас она понимает, что этого никогда не случалось. К его чести, он достаточно быстро приходит в себя, бросая широко раскрытые глаза на мышь перед собой.

Смерть, в конечном счёте, не что иное, как постоянное прекращение работы мозга. Теоретически, воскрешение должно быть простым делом восстановления мёртвых или поврежденных нейронов. По своей сути, это ничем не отличается от восстановления любой другой ткани, только на порядки сложнее. Вся проблема кроется в том, что живые ткани, особенно мозг, быстро разрушаются, если им перекрывают доступ кислорода. То есть, как только тело отключается, мозг быстро следует за ним во всей своей полноте. Целые пучки клеток мозга по всему органу начинают отмирать, что приводит к постоянной инвалидности, а вскоре и к смерти. Хуже того, чем дольше продолжается эта депривация, тем больше нейронов приходится заменять её нанитам, и, говоря откровенно, её технология ещё недостаточно развита, чтобы должным образом исправить ущерб от часа, проведённого без кислорода. Восстановление мозга, как выяснила Ангела, сродни восстановлению термический повреждений — самых неприятных из всех существующих.

Тем не менее, как доказывает признанная вялая мышка на столе, это возможно.

Естественно, проделать то же самое с человеческим мозгом будет гораздо сложнее. Не говоря уже о неизбежном ущербе, который потеря клеток мозга нанесёт памяти, когнитивным функциям и даже личности человека. Но амнезия излечима, а самое главное, человек будет жить.

— Думайте об этой мышке как о жертве несчастного случая, которая нуждается в реабилитации, чтобы восстановить полную подвижность своих конечностей, — пытается представить она концепцию.

— Мне кажется, есть разница между тем, что ты описала, и простой реабилитацией.

— Реабилитация не бывает прост-... — Ангела прерывает намёк, на которую инстинктивно наводят слова мужчины. — Командир, если это сработает, я смогу возвращать к жизни недавно умерших.

— А если нет?

— В худшем случае они останутся мёртвыми, — отвечает Ангела, приподняв бровь. Что это ещё за вопрос такой?

— А что если они вернуться как овощи? Что тогда?

Тогда это всё равно было бы огромной вехой для науки и заметным улучшением по сравнению с, объективно говоря, мёртвым состоянием. Провал для проекта, но победа для науки. Кроме того, это не будет иметь никаких последствий для человека, который останется мёртвым — он просто останется мёртвым. Восстановление мозга настолько, чтобы он мог управлять телом, ещё не означает, что внутри него есть человек. Кроме того, это даст ей наглядный пример для изучения, чтобы понять, как улучшить работу в будущем.

Одни плюсы, правда.

— Тогда я буду работать над устранением всех повреждений, чтобы завершить лечение.

— Как ты поработала с Шимадой?

Ангеле не удаётся сдержать раздражённое вздрагиванием во всём теле, но почти.

— Насколько мне известно, Overwatch извлёк пользу из этой процедуры, нет?

Теперь очередь Моррисона давить вздрагивание.

— Что именно ты просишь?

Точно. Делай или умри. Она подготовила всю эту речь, зная, что Моррисон отвергнет её сразу же, не дослушав до конца.

— Добровольцы, — она смотрит мужчине прямо в глаза. — Мне нужны тела, чтобы проводить испытания на людях. Свежие тела. До сих пор мне не удавалось сделать ничего стоящего после тридцати минут. Вероятно, для людей этот период будет ещё короче. А это значит, что поставка обычных подопытных просто... не подходит.

На офис опускается тишина. Тяжелая, тягучая, такая, что можно услышать, как падает песчинка.

— Ты сейчас серьёзно.

— Я понимаю, это может показаться бесчувственным-...

— Да ну?

— Да, Командир, понимаю, — она возвращает мужчине его взгляд. — Но я также понимаю, что все мы здесь, в Overwatch, стремимся ради лучшего будущего человечества. Учитывая это, я не думаю, что не найдутся люди, готовые принять участие в величайшем медицинском испытании в истории.

— Ты просишь меня передать тебе людей в момент их смерти.

— Я прошу вас позволить им самим сделать этот выбор.

Их снова охватывает тишина, и на этот раз её нарушает Ангела.

— Я уже делала невозможное. Я могу сделать это снова. Я могу спасти жизни, — и на этот раз она даже не будет рисковать. Они уже будут мертвы. — Я работаю над этим уже некоторое время. Результаты, как вы можете видеть, многообещающие.

Мужчина ничего не говорит, вместо этого он встаёт и прохаживается по кабинету. Это знакомая картина, поэтому Ангела знает, что нужно молчать. Это помогает ему успокоиться, кажется ей. Или, по крайней мере, направить излишнюю энергию на что-то более продуктивное, чем сомнение в её методах. Всё это время она не сводит с него глаза, отмечая, как время от времени его взгляд останавливается на мышке, которую она принесла с собой.

В конце концов, он останавливается перед окном и проводит руками по лицу. Когда он, наконец, поворачивается к ней, ей словно перерезают ниточку внутри.

— Покажи мне всё.

А показать есть что. Подопытная мышка, которую она ему принесла, была лишь последней из десятков, на которых она проводила свои исследования. Есть видеозаписи и журналы, документирующие каждый опыт, а также целые книги, содержащие анализ данных. Достаточно сказать, что даже когда Моррисон прибегает к помощи других учёных «Overwatch», что, как Ангела знала, было неизбежно, им всё равно требуются недели, чтобы проанализировать данные и прийти к единственно возможному выводу.

— Ты уверена, что можешь сделать это.

Наступающая судорога замирает в её нутре, хотя бы потому, что слова звучат скорее как утверждение, чем как выражение сомнения.

— Я бы не стала просить иначе.

Между ними проходит несколько напряжённых секунд. Она уже бывала здесь, представляла все свои аргументы и хорошо продуманные ответы, но её встречала лишь стена безразличия.

— Ладно, — напряжение, которое она испытывала лишь косвенно, покидает её плечи. — Ладно. Ты можешь искать своих добровольцев. Но ты будешь постоянно держать меня в курсе твоего прогресса, это ясно?

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

— Я как можно скорее организую тебе базовую тренировку.

...Чего?

По очень небольшому количеству, к сожалению, логических причин, Ангела должна признать, что Моррисон не был неразумен, отказывая ей в возможности приблизиться к полю боя, не пройдя предварительно хотя бы базовую боевую подготовку.

Для начала, в «Overwatch» не используются гражданские врачи вблизи поля боя — этот факт она упустила из виду из-за отсутствия интереса к посещению таковых. Для обычного такого кандидата полагался бы курс офицерского руководства, но, учитывая её опыт руководства, Командир посчитал его излишним и потому решил, что пусть она лучше ознакомиться с армией в качестве солдата. Ради её собственной безопасности и безопасности других, как он выразился. Против этого последнего пункта Ангела не может возразить, как не может и публично признать, что на данный момент она бессмертна. По крайней мере, это вполне понятное беспокойство, в отличие от большинства других, с которыми ей пришлось столкнуться, чтобы зайти так далеко.

Теоретически, она могла бы получить помощь для своих исследований от других врачей «Overwatch», которые вводили бы её стабилизирующую сыворотку в поле, избавив от необходимости её присутствия. К несчастью, сначала ей нужно было бы найти такого врача, с которым можно было бы заключить договор об ответственности и которому можно было бы доверить не брать слишком свежее или слишком старое тело, нуждающееся в таком специфическом лечении.

Будь она кем-нибудь другим, возможно, это был бы предпочтительный вариант. В конце концов, любой риск для неё самой — это риск для всего проекта. К счастью, в мире существует очень мало угроз для её жизни, поэтому то, что в противном случае было бы безрассудным выбором, превратилось в вопрос целесообразности.

Её родители по понятным причинам расстроены, когда она сообщает им эту новость. По правде говоря, она и сама не в восторге от получения звания. Ангела представляет себе, что её реакция не сильно отличалась бы, если бы её гипотетический ребёнок, уже получив работу своей мечты, связался с военным ведомством ООН. Бригитта постоянно твердит, что когда-нибудь тоже вступит в армию, и Ангела определённо предпочла бы, чтобы её сестра никогда не видела даже отголосков поля боя, даже если она и ценит бесполезное в иных случаях одобрение девочки в этом её нынешнем начинании.

— Просто... почему? Объясни, ты никогда даже не упоминала о желании вступить в Ударный отряд.

— Мам, я не вступаю в Ударный отряд. Я буду работать за линией фронта вместе с остальным медицинским персоналом, ухаживая за ранеными.

— Это не то, что рассказывает мне твой отец, — женщина перекрещивает руки, поджав губы. — В идеальном мире, может быть, но ничто никогда не идёт по плану.

— Может быть, потому что там нет меня?

Встревоженный хмурый взгляд матери заставляет Ангелу отказаться от попытки улыбнуться.

— Ангела, это опасно. Ты не солдат. Люди умирают на таких миссиях. И врачи тоже.

— А я про что. Я могу спасти их.

— Нет, я совсем не об этом. Это опасно. А вдруг с тобой что-то случится? Что тогда? Ты сможешь помочь большему количеству людей, если будешь держаться подальше от боёв. Ты ведь уже столького добилась.

Столького, а по сути почти ничего. Прославленное устройство первой помощи, ставшее работой половиной всей её жизни, совсем не то, что она назвала бы ошеломляющим успехом.

— Я не такая хрупкая, как все остальные.

Военный лагерь, в общем, более страшен в её голове, чем на самом деле. Это не значит, что она когда-нибудь назовёт время, проведённое там, лёгким, это становится ясно в первый же день, когда сержант выделяет её с Богом данной миссией доказать, что она непригодна для армии. По правде говоря, она полностью согласна с этим, но ей трудно помочь мужчине примириться с её присутствием, поскольку он не даёт ей возможности даже высказаться.

Ангела кажется, что она ему не очень нравится, ведь ей поручают одно изнурительное задание за другим. Изнурительные для любого другого человека, конечно. Пробежать сто кругов вокруг лагеря с рюкзаком, набитым камнями, не слишком приятно, как и сделать сто отжиманий, а за ними ещё сто. Вполне возможно, что он так старается именно потому, что она постоянно срывает его попытки хоть как-то утомить её — что физически невозможно. Это, вероятно, сломило бы любого другого человека, и вдвойне человека её довольно невыразительного роста, но она отнюдь не кто-то другой. Её тело может быть подростковым, но от неё требуется не сила, а выносливость, которой у неё неограниченный запас. Первое отжимание не более утомительно, чем двухсотое, а сотый круг — не более, чем первый. Сложность переноски 60-килограммового снаряжения заключается не в недостатке сил, а в том, что приходится тратить усилия. Быстро, для человека её небольшого телосложения, если, опять же, она была бы кем-то другим.

Тренировки с оружием хуже всего, на самом деле. Не потому, что она должна делать что-то безосновательное, чего не должны делать другие, и не потому, что она плохо стреляет. Её прицел так же верен, как и её руки. Но она поклялась не навредить, и даже если клятва не распространяется на омников, она бы предпочла, чтобы ей никогда в жизни не пришлось стрелять.

По крайней мере, другие курсанты достаточно обходительны. Она выделяется среди них, как больной палец, точно так же, как и в школе, но, не беря в расчёт их сержанта, они её за это не шпыняют. Ей хочется думать, что это потому, что они порядочные люди — некоторые из них даже знают о ней. Один мужчина с гордостью демонстрирует шрам, оставленный одним из её неполноценных фабрикаторов, который остался у него на память после того, как его живот проткнула арматура во время террористической атаки, и благодарит её за её работу. Она сохраняет вежливую улыбку, даже когда внутренне сокрушается по поводу неприглядной раны. Её УПСМН не оставил бы такого изъяна.

На церемонии выпуска присутствуют её отец и мистер Райнхардт. Они вызывают немалый переполох, особенно рыцарь, когда начинают раздавать поздравления и подбадривать всех бывших курсанов. Судя по выражению лиц окружающих, если бы не её наниты, от его громового хлопка по спине у неё остался бы синяк.

— Ну так, — говорит её отец, его выражение лица граничит где-то между ступором и гордостью. — Оно оправдало твои надежды?

Хах.

— Честно? Я не думаю, что армия это моё, — отвечает она, чем вызывает весёлый смешок у мужчины.

— Да неужели?

Присоединение к вспомогательному персоналу Ударной отряда фактически уменьшает количество работы на руках Ангелы. В основном из-за того, что ради этого она уходит с должности главы команды хирургов. С этой потерей она быстро смиряется, поскольку никогда не замечала, сколько бумажной работы было связано с той работой, пока она вся не исчезла и её не забрал кто-то другой, когда сама Ангела может просто спасать жизни и работать над своими нанотехнологиями.

Это также ведёт к знакомству с некоторыми из наиболее... колоритных членов «Overwatch». На первом месте среди них стоит учёная лунная горилла. О, она всегда знала о его существовании, трудно не знать, время от времени мельком замечая его на базе, но они никогда не обменивалась даже словом, потому что никогда попросту не находилось причин для разговора. Сколько бы научного любопытства ни вызывал Уинстон, его область знаний лежит далеко за пределами её собственной. Жаль, особенно теперь, когда они были должным образом представлены друг другу. Он ярче большинства людей, которых она встречала в своей жизни, и по совместительству отличный собеседник, когда он увлекается темой настолько, что полностью забывает о своих недостаточных ораторских способностях и полность переходит чисто на научный лад. Если это результат усовершенствования мозга животного, Ангела очень хотела бы увидеть результат того же самого с человеком.

Очень жаль, что все исследования остались на луне. Пройдёт ещё несколько лет, прежде чем какая-либо страна на Земле почувствует себя достаточно сильной, чтобы претендовать на них и вновь завоевать — если не из-за оставшихся там обезьян. По оценке самого Уинстона, его собратьям просто не хватает потенциала, если не интеллектуального, то гражданского, чтобы сформировать стабильное общество, которое могло бы поддерживать их и любые военные действия в долгосрочной перспективе. Единственный, кто мог бы справиться с этой задачей, сам Уинстон, был вынужден покинуть лунную базу, чему она очень рада. Когда придёт время, обезьяны будут уничтожены без всяких фанфар. Им удалось захватить «Горизонт» только потому, что он был научным форпостом без реального военного присутствия. Если бы не Восстание машин и оставшиеся после него глубокие раны, до сих пор отнимающие почти все ресурсы мира, кто-нибудь уже отвоевал бы луну. Уинстон считает, что первым туда вернётся ООН. По мнению Ангелы, это просто чаяния существа, всё ещё сохраняющего надежду для своего народа. Она сама делает ставку на Индию, со всеми её грандиозными устремлениями. Они уже давно поговаривают о том, как бы вычистить там всё и начать с чистого листа.

Остаётся надеяться, это произойдёт скорее раньше, чем позже. Это лишь вопрос времени, когда такая аркология, как «Горизонт», потерпит катастрофический крах, оставшись в милости громил, живущих там сейчас. Если ничего такого не случиться, а луну так и не отвоюют, она всегда может взять дело в свои руки. В зависимости от того, поняли ли обезьяны, как управлять сельхоз биомами, или нет — оценку, которую Уинстон не решается выдать — там может остаться либо несколько сотен обезьян, либо несколько тысяч. Двух дюжин или около того людей, усиленных до возможностей Шимады, должно быть более чем достаточно, чтобы очистить базу от этих вредителей.

Однако любые подобные события остаются уделом будущего и в значительной степени забыты после её первого развёртывания.

Террористическая группировка омников, Нуль-сектор, была занозой в боку человечества почти с самого конца войны, а в последнее время её активность возросла. Их действия до сих пор только усиливали недовольство омниками, что привело к таким событиям, как резкое против на британском референдуме о предоставлении им подобия прав. По её мнению, омники сейчас должны довольствоваться имеющимся. Это самый настоящее достижение гуманизма, редко встречающийся в истории, что их расе даже позволили довести своё существование до ненасильственного конца, а не уничтожили всех поголовно. Они не имеют права требовать ничего от тех, кто несёт знамя будущего.

Со временем омников в мире будет оставаться всё меньше и меньше. Борьба Нуль-сектора уже проиграна — они проиграли войну, когда за ними стояла вся мощь омнии, какие шансы у них теперь? Ответ, конечно же, никаких. Их борьба бессмысленна, и единственным долгосрочным эффектом является страдание, привнесённое в жизнь их жертв и их семей. Это, а также ускорение неизбежного конца хомо омнис.

Какая бессмысленная трата жизни. Биологической и иной.

Первая операция Ангелы начинается всего спустя несколько недель после смены карьерного пути, ещё до того, как она находит своего первого добровольца, вскоре после обеда, который она, как всегда, проводит в своей лаборатории. В Ломбардии, Италия, омники-террористы напали на крупный завод по производству боеприпасов. Судя по всему, ситуация продолжалась всю ночь, прежде чем их, наконец, вызвали, после взрыва, сравнявшего завод с землей, в результате которого погибли десятки солдат, посланных предотвратить этот самый исход. Местные силы были разбиты в пух и прах, и «Overwatch» был вызван выследить отряды омников за городом.

Шлейфы полуночного дыма становятся видны, как только их транспортные самолёты прорывают стену облаков, скопившихся на юге Альп. Как видит, наверняка, и бо́льшая часть страны. Машина Ангелы приземляется на окраине налёта, недалеко от вершины какого-то здания, которое итальянцы уже переоборудовали под полевой госпиталь, и достаточно близко, чтобы слышать пули и взрывы вдалеке.

Внутри ситуация получше. Менее шумно. Ей никогда раньше не приходилось работать в таких условиях, и она благодарна хотя бы за то, что стены создают дополнительный барьер. Выстрелы быстро исчезают на заднем плане, взрывы уже не так сильно.

Все они занимают свои посты в течение нескольких минут после приземления, и вскоре Ангела входит в привычный ритм, сшивая синее с синим. Уголком глаза она видит, как два её УПМН работают на пределе, через несколько коек, куда доставляют раненых, как только хирурги заканчивают чистить и перевязывать раны своих пациентов. Хоть технология и уступает нынешней её разработке, она всё равно чувствует искру гордости за неоспоримый вклад в процесс. Машины снимают основную долю работы, так что её задача в основном сводится к подготовке раненых к получению дозы, после чего их грузят на грузовики, а затем увозят в больницу в Милане. Большинство из них, Ангела точно знает, не нуждаются в дальнейшем лечении.

Ей так и не попадаются на глаза мёртвые, пока поток раненых не иссякает через несколько часов после наступления ночи. Ангела выходит из полевого госпиталя после двенадцатичасовой смены, чтобы размять ноги перед отъездом, и натыкается на ряды мешков с трупами, сложенных у стены здания. Некоторые ещё не упакованы. Некоторые выглядят в человеческом виде только благодаря тому, кто их так уложил. Точно. Конечно. Она знала, что есть жертвы ещё до того, как их отправили сюда, и всё равно её руки захватывает дрожь, пока она не усилием не унимает их. Наверное, думает Ангела, она просто привыкла к тому, что может спасти кого-угодно.

Если бы она была здесь, с ними, она могла бы их спасти. Во всяком случае, некоторых. Но такие мысли только точат разум; она никогда не сможет лично помочь каждому нуждающемуся. Планируется, конечно, сделать шприц с её нанитами частью стандартной аптечки во всём мире, но даже в этом случае сперва нужно обработать пациента, и наверняка будут ситуации, когда никто не сможет этого сделать. Не говоря уже о том, что её органические наниты могут сделать лишь очень немногое. С синтетическими дела обстоят лучше, но и тогда мало что можно сделать для ныне скончавшихся. Даже когда её последняя идея заработает в полную силу, существует предел того, скольких она сможет спасти. Чтобы обеспечить наилучшие шансы на выживание, всем и каждому требуется синтетический мозг.

Конечно, некоторые единичные случаи всё равно не будут подлежать восстановлению, но зато с такими шансами можно с уверенностью ожидать, что человек проживёт сотни, тысячи лет. А то и десятки тысяч. Трудно сказать без достаточной выборки, а для формирования такой выборки потребуются тысячи лет.

Однажды. В далёком, далёком будущем.

Ангела не назвала бы настроение на борту самолёта мрачным во время их обратного полёта. Она единственная, кто впервые участвует в развёртывании, а остальные, должно быть, уже научились справляться с реальностью по-своему. Тем не менее, полдня работы сказались на всех, кроме неё, и хирурги почти рухнули в свои кресла, где быстро заснули.

Спустя несколько минут полёта, от нечего делать, Ангела размышляет о том, чтобы последовать их примеру, когда голос Афины звучит прямо в её наушнике.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

Ей в самом деле нормально, но в то же время ответ кажется ей не совсем исчерпывающим, и она не может сказать, почему. Нет ощущения хорошо выполненной работы. И нет ощущения плохо выполненной работы. Нет удовлетворения. Нет не-удовлетворения. Ни-че-го. Всё это испарилось в тот момент, когда она вышла из госпиталя.

— Скажи, по-твоему, какая логика стоит за этим нападением? — в итоге спрашивает Ангела у Афины.

— Заявленной целью террористической организации Нуль-сектор остаётся освобождение народа омников и основание омнического государства.

— Я знаю, чего по их словам они хотят, — Ангела загибает пальцы друг к другу, ожидая щелчка. — Я спрашиваю, как всё это способствует этому. Ты знаешь, как это происходит. Вот сколько омников, как ты думаешь, будет уничтожено в результате репрессий?

— Судя по предыдущим инцидентам и их увеличению-...

— Я знаю. Извини. Риторический вопрос, — Ангела трёт глаза, пока за веками не образуются фиолетовые пятна. — Это просто не имеет смысла. Такими темпами у них просто закончатся омники, которых нужно освободить.

— Люди не любят терпеть лишения, когда в этом нет необходимости. Тактика террора не раз срабатывала на протяжении истории, а омникам грозит полное уничтожение через несколько десятилетий. В долгосрочной перспективе вполне разумно проверить человеческую решимость, закрыв глаза на потери.

— Или попробовать ненасильственный подход, — хмурится Ангела.

— Ты думаешь, это сработает?

При этой мысли её губы кривятся. Независимая нация омников. Поучительная история австралийского Аутбэка нависает над каждым, кто задумается о передаче земли омникамПосле Восстания машин Австралия дала омникам обширные земли района Аутбэк, однако взбунтовавшееся население подорвало реактор и весь Аутбэк теперь радиоактивная пустошь.. Насколько более отдалённее место можно найти на Земле, не считая Антарктиды, непригодной даже для обитания машин? Несколько претензий де-факто, пустых островов и тому подобного, последовавших за войной, были безжалостно пресечены. Если бы омники обосновались на Луне, дело закончилось бы атомным огнём в течение недели — это слишком идеальное место для процветания машин.

И тем не менее.

— Всё равно это-...

Резкий крен происходит без предупреждения, лампы и тревога вспыхивают только после того, как её внутренности шарахаются в сторону вместе с машиной, ввергая всех проснувшихся в состояние между сном и замешательством. Всё это ничуть не помогает. Взрыв сотрясает самолёт, выбрасывая Ангелу из кресла — вместе с креслом — среди криков паники. Она скорее чувствует, чем видит, дыру, пробитую в боковой стене самолёта, когда в результате стремительного вращения, в которое они попадают, её отбрасывает к краю самолета. Что-то рвётся, вырывая маленький кусочек с её бока на выходе.

Её становится интересно, с каждым поворотом своего падающего вращающегося тела, что приближается к земле, является ли тревога в голосе Афины её собственной, или это особенность её программы.

* * *

— Опять ты.

Ангела находит яд в этих словах совершенно неадекватной ситуации в тот краткий миг, когда она вспоминает, где в последний раз видела сидящего перед ней рогатого человека. Затем она выплёвывает в ответ:

— Кто бы говорил. Хренов подсосник Бога, застрявший за офисной работой до конца вечности.

Стол опасно скрипит, когда по нему ударяют огромные кулачища, а лицо их владельца искажается багровым от ярости.

— Следи за языком, человечишка! Как только я завладею твоей душой-...

— То что? — она обнажает все зубы в том, что можно было бы назвать улыбкой. Злой, жестокой улыбкой. Она не из тех, кто любит насмехаться над людьми, но мерзкое существо, оскорбляющее человеческий облик перед ней, не человек. Он болезнь, и заслуживает не меньше, чем полного излечения. — Не тебе решать. Ты даже не можешь держать меня здесь.

Глаза твари вспыхивают, кулаки скрипят, но он не сокращает расстояние между ними. Он не может. Она не принадлежит ему, чтобы делать с ней всё, что ему взбредёт в голову.

— Я древний. И терпеливый. Рано или поздно ты появишься здесь, чтобы остаться навсегда, и тогда ты пожалеешь обо всём.

Рано или поздно она поймет, как избежать такой участи. Дяде удалось это. И когда придёт время, этот паразит на теле человечества тоже будет уничтожен. Не избежав судьбы любой другой заразы. Единственное, что оно умеет делать, это ждать, пока не добьётся своего, как оно делало на протяжении веков, в то время как человечество всё дальше и дальше продвигается вперёд. В конце концов, они перегонят его.

— Ага, и сколько лет прошло до того, как я впервые появилась здесь? Тысячи? Десятки тысяч? Скажи, ты вообще можешь отсюда выйти, или ты застрял в этой коробке навсегда?

Хочет ли существо ответить или нет, Ангела не может сказать, так как мир внезапно поглощает свет. Её зрение сужается до щёлочки, а тело охватывает чувство, похожее на то, что она представляет себе, если бы её засасывало через трубу пылесоса.

* * *

​Ангела приходит в себя и тут же жалеет об этом.

Она резко вдыхает, заставляя себя прокашляться, и жмурится от яркого алого света, бьющего ей в глаза — единственного источника света вокруг. Попытка подняться на ноги сообщает ей о всех ещё не заживших ранах и общем жалком состоянии её тела, не способного даже на это. Приступ головокружения заставляет её перевернуться на спину, с закрытыми глаза и тяжело дыша, в звенящей тишине окружающего её пшеничного поля. Ощущения настолько непривычны, что она скорее растеряна, чем что-то ещё. Последний раз ей было так больно... наверное, когда она ещё жила с дядей. Во всяком случае, очень давно.

Без разницы. Она жива, и ей становится лучше с каждой секундой.

А что с остальными?

— Кто-нибудь? — кричит она, затем снова.

Она пытается прикоснуться к наушнику, но у неё не хватает руки, чтобы сделать это. Она смотрит на светящуюся алым светом впадину на месте плеча из-под ресниц, только сейчас сумев определить причину боли. С огромным усилием она вздымает голову вверх на полсекунды, которые потребовались ей, чтобы определить другой источник боли прямо под пупком, а затем с болезненным вскриком падает обратно.

Просто замечательно. Что, чёрт побери, произошло? Их сбили? Должно быть, да. Она выпала до того, как они рухнули на землю, но, как бы мало она ни разбиралась в авиации, она точно знает, что после такого вращение самолёт не спасти.

Где остальные? Она очень сомневается, что им удалось пережить крушение лучше её. Им нужна помощь.

Которую она не может оказать, не имея ног.

Ангела проверяет наличие наушника оставшейся рукой. Отсутствует, ожидаемо. Вместе с половиной волос на той же стороне. Логично, волосы — мёртвая материя, её наниты не восстанавливают их, как любую другую живую ткань. Что бы ни случилось с её черепом, маленький несчастный случай, который она пережила с мистером Шимадой, был бы посрамлён. Это тоже совершенно неважно. На данный момент. Сейчас она в порядке, или, по крайней мере, лучше, чем кто-либо мог после такого падения. Ей просто нужно найти свои недостающие конечности и...

Шорох рядом с ней заставил Ангелу замереть. Спасатели? Нет. Спасатели звали бы выживших. Омники? Нет, омники и близко не такие тихие со всеми своими поршнями и сервоприводами. Любопытное животное? Возможно. Маловероятно. На десятки километров нет ни одного леса. Простой прохожий кажется наиболее вероятным.

Всё её предположения оказываются неверными, когда незваный гость выходит из-за стены пшеницы и оказывается её собственной нижней половиной.

Это, ну... что ж. Она может представить несколько способов достижения этого, конечно. Наиболее вероятным является беспроводная сеть, которую представляет её кровь и которая взяла под контроль её отделённые части и переместила их к остальным, или к голове. Скорее всего, к голове. Она точно не управляет сейчас нижней частью тела самостоятельно. Неважно. Сейчас это всё не имеет значения. Её ноги здесь, и она уже давно знает, что отрезанные части тела можно соединить, если их собрать вместе. Ей нужно найти остальные части.

Сейчас ей не так больно, как в прошлый раз, однако это всё равно не сравниться с трудностью маневрирования лишь одной рукой. Помогает то, что её ноги достаточно хорошо прилегают к туловищу, когда удачно падают, предположительно именно с этой целью. Ангела заталкивает все вывалившиеся части себя обратно, собирая при этом неизвестно сколько обломков — ничего страшного, дядины наниты позаботятся о лишней материи — и прижимает себя обратно к нижней половине тела.

В её пояснице что-то щёлкает, словно там магниты. Нет никакого постепенно накопления, свет мгновенно вспыхивает красным, а вместе с ним и знакомое ощущение почти нестерпимого жара. Боль стихает, и в считанные мгновения она снова становится целой.

Без руки, конечно, но это вторичная проблема, учитывая, что у неё всё ещё есть другая рука. Она, так или иначе, отрастёт со временем, если она не найдёт прошлую. Сейчас есть более насущные проблемы, о которых нужно позаботиться.

Она встает на несколько шаткие ноги и осматривает себя в угасающем алом свете на предмет каких-либо остаточных повреждений. Естественно, их нет, её наниты не оставили никаких следов недавнего урона её телу. Её врачебная форма не пережила крушение, от неё почти ничего не осталось. Далее она осматривается, теперь, когда у неё есть возвышение, с которого можно это сделать.

На иссиня чёрном просторе лунного неба, освещённого также городами, видимыми вдали, в километре или около того от её собственного местоположения есть один источник света, который загрязняет чистое небо шлейфами чёрного дыма. Вокруг нет тел. Не видно и её руки. Хотя она допускает, что она вполне может лежать в десяти метрах от неё и не знать об этом, даже когда та медленно ползёт к ней. Неважно. Она жива. Теперь остальные.

Ангела бежит. Сначала это не более чем лёгкий шаг, пока она привыкает к своему нарушенному равновесию и боли, которую каждый шаг посылает в её пустое плечо, но вскоре она набирает темп и уже бежит к цели почти на полной скорости.

Картина вырисовывается неприятная. Самолёт по большей части цел, если использовать буквальное толкование этого слова, то есть он не развалился полностью. Это лучшее, что можно сказать о его состоянии: он погнут, разворочен и горит. Взрыв, похоже, произошёл вследствие удара, земля обуглилась и горит, низкое огненное кольцо, через которое она прошла по пути, медленно распространяется. Части пламени освещают образовавшуюся после себя почерневшую поляну, все обломки и сломанное оборудование. Они освещают и тела.

Того, кто ближе всех к ней и дальше всех от обломков, ей приходится сначала потушить своей курткой. Его одежда, должно быть, загорелась, когда кольцо прошло над ним. Это, как она узнает, командир их отряда, Генрих, как только ей удаётся перевернуть его, по покрытой волдырями половине лица, которая ещё узнаваема; другая половина и бо́льшая часть тела представляют собой кусок размолотой плоти, одна рука и обе ноги раздроблены. Руку она сочла потерянной, быстро наложив на неё жгут из подсумка, чтобы перекрыть кровоток. Должно быть, мужчина выпал при ударе или близко к этому. Слабый пульс. Дыхание поверхностное. Укол нанитов может стабилизировать его. Возможно.

Она осматривает следующего, Алоиз — они разговаривали, может быть, дважды вне работы. Его лицо целое, хотя и потрёпанное, но шея и конечности согнуты под неправильными углами. Одна нога отсутствует в колене. Кровотечение из ушей и носа. Вероятно, тяжёлая черепно-мозговая травма. Пульса нет. Дыхания нет. Уже остывает. Его единственным шансом было бы переливание крови, которое она не сможет сделать здесь, без инструментов и подготовки. Не спасти.

Точно. Аптечка. Ей нужна сумка с аптечкой. Остаётся надеяться, что наниты в ней целы. Внутри самолёта. Другие тоже могут быть внутри.

Взяв волю в кулак, Ангела вползает внутрь горящей развалины на четвереньках. С ней всё будет в порядке, дым — такой же яд, как и любой другой, и любые поверхностные повреждения, нанесённые ей огнём, будут быстро восстановлены — ни у кого больше здесь нет такой роскоши.

Она видит внутри ещё два тела: кабину, уменьшенную вдвое, и пилота вместе с ней. Кто-то ещё, должно быть, тоже выпал. Пламя лижет ей спину и руку, но она заставляет себя ползти вперёд. Сначала она осматривает Элли: таз наполовину оторван, череп раздроблен. Мертва. Затем другого, медбрат, Себастьян. Дышит. Нерегулярно, но дышит. Йохана не видно. И аптечки тоже не видно.

Позже. Надо вытащить живых.

Это не лёгкая задача с её единственной рукой, недостаточным размером, заполненными дымом лёгкими и постоянно заживающими ожогами — но она будет жить, а мужчина, возможно, нет. Вот и всё. Когда она упирается ногами в дыру, через которую пролезла, и, наконец, вытаскивает своего коллегу наружу, она испытывает облегчение, подобного которому не испытывала уже давно. Она даёт себе несколько секунд отдыха, пока её наниты заботятся о коже, сжаренной под её обгоревшими клочьями одежды, прежде чем встать и оттащить медбрата чуть дальше, дважды поскользнувшись и упав.

Наконец, она поворачивается, чтобы оценить повреждения на... уже не дышащем человеке. Пульс? Исчез.

Дефибриллятор «Lifepak». Он должен быть рядом с аптечкой. Пережил ли он крушение? Маловероятно. Слишком хрупкий. Возможно, цел обычный дефибриллятор с электродами. Наниты также не повредят. Ей в любом случае нужна инъекция нанитов для Генриха, а делать сердечно-лёгочную реанимацию одной рукой при её размерах нельзя, поэтому-...

Пронзительная боль взрывается в её груди, лишая Ангелу дыхания, затем ещё раз, и ещё, прежде чем она успевает упасть с криком. Гнетущий жар мгновенно оживает в глубине её груди, ещё больше лишая её воздуха. Над её головой раздаются выстрелы. Омники? Должны быть. Те, кто их сбил? Возможно. Неважно.

Она накрывает собой своего пациента, мысли бешено мечутся. Сможет ли она оттащить его? Её подстрелят. Она выживет, но не успеет помочь. Бежать и отвлечь внимание омников? Тогда они всё равно умрут. У них максимум несколько минут. Ей нужна аптечка. Спрятаться внутри обломков и найти её? Внутри есть ещё оружие. У неё одна рука, а пистолета тут не хватит.

Ангела вздрагивает, когда в воздухе раздаются новые выстрелы. Но пули не проносятся над её головой, не попадают ни в неё, ни в землю рядом, ни во что-либо ещё. Последовало ещё несколько выстрелов, но ни один из них не в её сторону. Она продолжает лежать, прижавшись к своему недышащему коллеге, пока всё не смолкает, кроме рёва пламени.

А затем раздаются шаги.

Медленно, она осмеливается поднять голову, чтобы оценить ситуацию, но сталкивается лицом к лицу с галлюцинацией, вызванной стрессом.

— Здарова, — её приветствует ковбой со своим ковбойским акцентом, приспустив слегка ковбойскую шляпу.

На данный момент она не обращает внимания на плод её воображения, а продолжает выискивать нападавших. Находит она их быстро: искрящиеся и дымящиеся, помятые и изумрудные в огне, чётко выделяясь на чёрном от копоти фоне. Ковбой всё ещё там, когда она оглядывается на него, револьвер в руке, шляпа, пончо, шпоры и...

— Иди сюда и делай этому искусственное дыхание и массаж сердца. Я сейчас вернусь.

— Стой, погоди-...

— Живо! — выкрикивает она, срываясь с места и не ждя ни секунды, прежде чем снова погрузиться внутрь обломков. За время работы лидером она поняла, что лучше не давать никому шанса возразить, когда отдаёшь приказы, которые должны быть услышаны.

Поиск аптечки то ещё испытание, которое занимает слишком много времени, потому что дым бьёт в глаза, а первая попавшаяся ей аптечка сплошное месиво. Не говоря уже о том, что ей приходится сунуть руку в огонь, чтобы достать вторую, но через минуту или две Ангела выходит из самолёта и видит ковбоя в шляпе, который следует её команде. Хорошо.

Сначала она подбегает к Генриху. Помогут ли ему сейчас её наниты, она не уверена. Только надеяться. Её старая технология не очень хорошо справляется с ожогами, и это лишь одна из множества других проблем. Но это лучшее, что у них есть. Она расстёгивает пакет и зубами срывает колпачок шприца, затем втыкает его прямо в сердце пациента, вливая сразу все пол-литра. А теперь...

— Хватит. Уйди, — инструктирует она ковбоя, как только он заканчивает, после чего садится напротив него и, с уже второй инъекцией с нанитами в руке, вводит шприц в сердце медбрата. — Продолжай.

Она накладывает ручки дефибриллятора раньше, чем мужчина успевает закончить следующую череду действий при реанимации. Первый разряд током не помогает. Не помогает и второй, но на третий раз он всё же срабатывает, когда пациент с хрипом и болью глотает воздух, его глаза раскрываются, не видя ничего перед собой, а затем снова закрываются. Он продолжает дышать, с трудом, но размеренно.

Чего нельзя сказать о Генрихе. Наниты ничего не делают с кусочками мозга, разбрызганными по его свежевосстановленному черепу. Она замечает это, только когда снова проверяет его пульс.

— Ты там как? — Ангела вскакивает, почувствовав присутствие позади себя.

— Нормально, — она поднимает с земли выброшенную ранее куртку, зарывая в неё кулак, чтобы остановить надвигающуюся дрожь, и встаёт, чуть не упав при этом, если бы не быстро спохватившийся мужчина, который укладывает её обратно на землю.

— Что-то не похоже.

— Я буду. У меня не идёт кровь, — отмахивается она от его опасений как можно более короткими словами, не находясь в настроении разговаривать. По её спине пробегает дрожь, вызвана она ночной прохладой или нет, Ангела не может сказать. Она безуспешно пытается надеть свою потрёпанную куртку.

Незнакомец некоторое время молча наблюдает за ней, затем снимает с себя пончо, чтобы накинуть его на её плечи. Оно работает как одеяло, учитывая их разницу в размерах и то, что колени у неё сейчас прижаты к подбородку.

— Понятно. Меня звать Маккри. Я так понимаю, ты та самая Док, да? Циглер?

При этом Ангела оглядывает мужчину с ног до головы. Она не делала секрета из своего несчастного случая с мистером Шимадой, но и не сильно распространялась о том. В результате вся история практически неизвестна за пределами Цюриха и, конечно, за пределами «Overwatch». Однако на мужчине нет никакой формы, и он выглядит так, как никто другой не нарядился бы. Тем не менее, он избавился от нападавших омников и помог ей с Себастьяном. «Overwatch» или нет, но они на одной стороне.

Ангела впивается пальцами в остывающую пепельную землю под своим пончо, кивая в отсутствие слов, стараясь унять сдавившее горло. Затем она встаёт.

— Воу, полегче! Ты сидеть-то едва можешь, какой тут-...

— Тогда помоги мне, — рявкает она, внезапный приступ гнева растопил лёд, застрявший на языке.

Она ещё не закончила работать. Нужно проверить пациента и найти пропавшего без вести. Возможно, мёртвого. Но, возможно, живого. С какого направления упал самолёт?

— Вот, — она достаёт из аптечки сигнальную ракету, проверив меж тем своего единственного выжившего коллегу по команде. — Стреляй, если его состояние ухудшится.

— А ты сама куда собралась? — окликает он, тем не менее, забирая ракету, когда она зашагала туда, откуда пришла. Йохан, его тело, должно быть где-то между этим местом и тем, где она очнулась, верно?

— Где-то ещё один. Он должен быть.. там. Где-то, — предлагает она, махнув рукой, жест не сильно заметен из-за панчо на ней.

— А у тебя, что, типа тоже есть свой ПНВ?

— Нет, — он моргает. — Стой, у тебя он есть?

— Неее, это не должно было занять столько времени. Слушай, начальник говорит тебе сесть на попу.

Ангела поворачивается к нему спиной, не сказав больше ни слова и даже не съязвив, что грозило проскользнуть сквозь зубы. Начальник может подавиться частью тела по своему выбору. Сесть на попу. В то время как драгоценные секунды чьей-то жизни прямо сейчас могут утекать.

Тяжелая рука опускается на её целое плечо.

— Я тебе сказал сесть, рядом ещё могут быть омники.

— Переживу. Чтобы убить меня, нужно гораздо больше, чем какой-то там забродивший омник, — она снова отворачивается, только для того, чтобы её подхватили за талию и перекинули через плечо.

— Звиняй, никуда ты не пойдёшь. Рейес мне жопу порвёт, если я- ах ты!

Ангелу скорее бросают, чем роняют, на землю, когда она кусает мужчину за руку. Этого могло бы быть достаточно, чтобы получить хотя бы фору, если бы не тот факт, что она падает на больную сторону, отчего боль застилает её дыхание и зрение на несколько секунд, которые нужны мужчине, чтобы легко прижать её к земле.

— Так, а сейчас слушай сюда, ты-... — он прерывается, его карие глаза метнулись в сторону от её собственных. — Твой искин хочет поговорить.

Её искин? У неё не-...

— Афина? — она перестаёт сопротивляться, хотя не чтобы она могла с рукой, вдавливающей её грудь в землю. Ковбой не отвечает, занятый тем, что вынимает наушник из своего уха и вставляет в её ухо.

— Пожалуйста, слушайся приказов Командира Рейеса, — снова звучит в её ухе знакомый, приятно синтезированный голос. — Поисково-спасательная группа уже в пути. Расчётное время прибытия — две минуты двадцать секунд.

Быстрый подсчёт заставил Ангелу расслабиться под рукой, всё ещё удерживающей её. Две двадцать это хорошо. Если последний член её команды жив, они найдут его за несколько секунд. Если же нет... тогда не имеет значения, сколько это займёт времени — секунду или день.

— Хорошо, — выдыхает она, обращаясь одновременно ко всем двум. — Хорошо.

— Спасибо. Пожалуйста, оставайся в безопасности и верни наушник агенту Маккри.

— И никуда больше не убегай, — говорят в один голос ИИ и мужчина.

Ангела находит в себе достаточно энергии, чтобы отпустить руку, за которую она вцепилась ногтями, и вернуть наушник его владельцу. Постепенно, осторожно, давление на её грудь ослабевает.

Ангела не двигается ни на дюйм, чувствуя себя измотанной сверх того, что, как она знает, для неё возможно. Она сделала всё, что могла в сложившихся обстоятельствах. Помощь уже в пути. Почти вся её команда мертва. Ничего не остаётся делать, кроме как ждать.

Ничего, пока ковбой не отпрыгивает в сторону, ругнувшись и вскинув оружие в руке.

— Оу, — вот и всё, что она может выдавить из себя при виде руки, покрытой сажей и ползущей сквозь пепел, дюйм за дюймом. Должно быть, она приземлилась гораздо ближе, чем остальные. — Это моё, наверное.

Только когда Ангелу благополучно доставили в Милан, она узнает весь масштаб катастрофы, которой обернулась её первая миссия. Оказывается, её транспорт был не единственным подбитым. Ещё один был сбит, а другой сумел совершить аварийную посадку с минимальными потерями. То, что омники рассеялись и затаились до удобного момента, чтобы нанести удар по возвращающимся самолётам, должно быть, было их планом с самого начала, или, по крайней мере, его частью — завод по производству боеприпасов, в конце концов, сгорел. Так или иначе, все полёты над Северной Италией на время отменяются, пока итальянская армия прочёсывает землю. На данный момент Ангела оказалась забытой.

И это хорошо. Весь этот инцидент привёл к перегрузке миланских больниц, которую Ангела с радостью поможет облегчить, как только коллега-профессионал подтвердит, что она цела и здорова. Пострадали не только агенты и солдаты, но и гражданские, которым не повезло столкнуться с убегающими омниками.

Это беспокойная, напряжённая ночь, и она рада этому. Она всегда могла забыться в работе, и ей сейчас есть чем заняться, кроме создания образов за веками.

Но даже так, мысли не перестают преследовать её:

Могла ли она сделать больше там? Если не считать более раннего появления, ставшего невозможным из-за её собственного падения и расчленения, ей трудно что-либо придумать. После фиаско с мистером Шимадой, её вариант УПСМН всё ещё запрещён для использования без конкретного разрешения Командира. С её собственными нанитами ей понадобилось бы какое-нибудь устройство для их перезагрузки и клубничное молоко, чтобы обеспечить возможность подделки в первую очередь.

Вопрос, на самом деле, не в том, что она могла сделать в поле, а в том, что можно было сделать до этого. Самым очевидным и безопасным вариантом было бы заменить их сердца на её УПСМНы. Благодаря только одной этой мере Ангела точно знает, что все, кроме тех двоих, точно выжили бы, и даже у тех двух была бы надежда, поскольку её наниты обладают ограниченной способностью к восстановлению живого мозга. Это потребовало бы некоторого убеждения, но сославшись на пример мистера Шимады и свой собственный (правда, обманный), Ангела уверена, что смогла бы убедить Командира. Потом всё зависело бы от них, хотят ли они быть усовершенствованными или нет, и в этом не было бы её вины. Но она даже не высказала эту идею, на которую кто-нибудь возразил бы. Они не должны были подвергаться опасности.

Больно признавать, но мама, возможно, была права. Не в отношении какого-либо риска для неё, конечно, просто... в целом, в отношении этой полевой службы.

Она могла бы чуть сильнее подтолкнуть их к тому, чтобы они подписались на её испытания, полагает она. Наниты стабилизировали бы их мозг и дали бы им надежду на выздоровление. Хотя Ангела не могла знать точных временных рамок произошедшего, но до её падения и прибытия на место крушения прошло не более нескольких минут. Это даже не было бы полноценным участием в её эксперименте, скорее расширенной реанимацией, на самом деле. Они могли бы выйти оттуда в немного худшем состоянии, но зато живыми! Она должна обсудить этот вопрос с Командиром по возвращению.

У Ангелы такое чувство, что их так или иначе ждёт разговор, хочет она этого или нет.

Ковбой вроде бы достаточно нормально отнёсся к... нестандартному проявлению способностей её тела, но она не питает иллюзий, что эта история не дойдёт до Моррисона. На самом деле, она уверена, что история дошла до Командира Рейеса ещё до того, как она покинула поле боя. Её быстрое восстановление после стычки с мистером Шимадой она легко может объяснить тем, что урон был меньше, чем на самом деле. А вот ситуацию, где её конечность сама собой приползла к ней для повторного прикрепления — уже не очень. Её технология просто не способна на это (хотя это, безусловно, входит в список её желаний). Честно сказать, она не знает, как поступить. Попытаться разработать дополнительную функцию для демонстрации? Кто знает, когда это будет востребовано. Или может, провести ещё один, другой эксперимент? Командир не будет в восторге, но это её тело, не его, она может поступать с ним по своему усмотрению.

Это может сработать. Наверное. Не будь у неё оголена половина её черепа, свободная от всех синтетических материалов, которые оставила бы её собственная технология. Мало того, что не получится заявить, что это её собственные наработки, это также поставит под сомнение её многолетнее упорство в том, что за синтетикой будущее. Даже правда здесь не изменит ситуацию, а только... какая же неразбериха.

Кроме того, стоит ещё вопрос о телах. Возможно, ей придётся пересмотреть свой подход к их получению, когда появятся добровольцы. За эту ночь «Overwatch» понёс самые большие потери за последние два года, и она даже не знала о большинстве из них, пока всё не закончилось. Что толку от добровольца, к телу которого она получила доступ только через несколько часов, когда оно стало уже негодным? Возможно, они всё равно не были её объектами для эксперимента, но если какой-то из трупов, которые она видела в полевом госпитале, и был полезен, она не заметила таких. Мёртвые не получают приоритетной эвакуации с поля боя, по очевидным причинам. Она не может попросить кого-то рисковать своей жизнью, чтобы в спешке вывезти труп ради её исследования.

Господи, как же она просто хочет спокойно и без лишней суеты работать. Почему всё должно так ненужно осложняться.

Утро застаёт Ангелу в кафетерии, куда местный персонал по своему невежеству отослал её после всего лишь восьми часов непрерывной работы. К счастью, к этому времени они разобрались со всеми критическими и почти всеми срочными делами, и ей остаётся только ковыряться в своём сэндвиче, пока на экране телевизора снова и снова воспроизводятся десятки роликов с руинами, обломками и дымом, сопровождаемые итальянским комментарием. По большей части она не обращает на это внимания. Она видела достаточно подобных роликов за свою жизнь, чтобы знать их от и до, не понимая ни слова на итальянском. Лишь когда сцена меняется, чтобы показать Командира в конференц-зале штаб-квартиры, она оживляется, хотя это тоже быстро проходит, так как переводчик заглушает английский язык мужчины.

— О, вот ты где.

Сначала она не узнаёт голоса. Слишком тихий. Слишком серьёзный. Совсем не похож на того мистера Райнхардта, которого она знает. Этот рыцарь буйный, громкий и яркий. Всегда. И только часть из этого притворство. По крайней мере, его громкость, как она теперь знает, в значительной степени обусловлена потерей слуха — что практически неизбежно после такой долгой и легендарной службы. Неприятно слышать его таким. Почти так же неприятно, как видеть стареющего рыцаря в больничной пижаме, с множеством швов, проходящих по острым краям челюсти и бровей.

— Райнхардт! — вскакивает она на ноги, забыв про завтрак. — Что произошло?

Гигант бросает взгляд на экран, затем с напряжённым ворчанием отодвигает стул и садится напротив неё.

— Из того, что я слышал, почти то же самое, что и ты. Хотя ты явно пережила это намного лучше.

Ангела не вздрагивает, хотя бы за счёт сконцентрированного усилия воли. Лучше. Ага, возможно. Она полагает, что это можно назвать так, не услышав полной истории, которой, очевидно, он не слышал, и хотелось бы, чтобы так продолжалось как можно дольше. Вопросов о её самочувствии сегодня было столько, что хватило бы на всю жизнь.

И всё равно. Лучше она, чем кто-то другой. Если бы она была в одном из прорвавшихся самолётов, сегодня ночью погибли бы ещё два человека. Это гниловатая разновидность удачи — лотерея, которая решает, чей транспорт будет сбит, а чей останется в воздухе. При всём его могуществе и легенде, если бы самолёт мистера Райнхардта был сбит, они бы не разговаривали ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Внезапно ледяная хватка сжимает её сердце.

— А что с папой? С ним всё хорошо? — эти двое обычно держатся вместе, когда их отправляют на миссию. Если Райнхардт здесь, а папа нет...

— Жив он, — Ангела падает обратно на стул, внезапно почувствовав облегчение. — Он был на другом самолёте. Я только что с ним разговаривал. Он не находит себе места. Афина рассказала ему, что произошло, но потом до тебя не получалось дозвониться.

На этот раз она вздрогнула. Честно говоря, до сих пор ей даже не приходило в голову, что отец вполне мог быть на одном из уничтоженных самолётов. Это такая чуждая мысль — мир без него. Точно так же она и не думала никому звонить. С ней всё было в порядке, и нужно было работать, спасать жизни. Звонок домой был не то чтобы внизу списка её приоритетов, но вообще исключён из него.

— Точно. У тебя есть телефон?

У него нет. Как и у неё. Хотя, в отличие от неё, этот человек просто никогда не брал тот из Цюриха. Вместо этого они идут вместе к терминалу, с которого он звонил, затем он услужливо набирает нужный номер, как только Ангела доказывает свою неспособность в отсутствие списка контактов, после чего отходит на приличное расстояние.

Сразу становится понятно, что отец не сомкнул глаз за всю ночь, как только его лицо появляется на экране. Это видно по мешкам под глазами. Натянутая кожа на его чертах. Даже то, как он держит себя, настолько отличается от обычного, что это сразу бросается в глаза.

— Привет, пап, — машет она рукой, изо всех сил стараясь выглядеть скромной овечкой.

Они не разговаривают долго, ровно столько, чтобы Ангела смогла сориентироваться в том, что известно отцу, и показать ему, что у неё всё хорошо, она даже работает. И если он не намеревается поднимать вопрос о её временном расчленении, будь то из-за присутствия мистера Райнхардта, её собственной безопасности или простой неосведомленности, Ангела, конечно же, не будет сама. Она также оставляет за ним право сообщить маме обо всём, или столько, сколько он сочтёт нужным. У этого человека за плечами годы опыта в том, что касается преуменьшения ужасов боёв. Что ещё важнее, к тому времени, когда они встретятся лично, мама немного успокоится. Возможно. Не точно.

Когда на следующий день Ангела и другие здоровые лица, имеющие право уйти, высаживаются в Цюрихе, объятия женщины всё ещё заметно крепче, чем обычно, и вдвое крепче из-за присутствия Бригитты, пока отец сам стоит в стороне с Командиром Моррисоном. Они не одиноки в таком радостном приёме. Многие семьи пришли поприветствовать своих вернувшихся членов.

Многие ещё придут, когда будут доставлены гробы.

— Как ты держишься? — мама отстраняется, руки задерживаются на локтях Ангелы, когда мистер Райнхардт отвлекает её вторую дочь, как он всегда это делает.

— Нормально? — она пытается выдавить улыбку.

— Ангела.

— Нет, правда, я в порядке. Я же обещала, что буду.

Для неё самой никогда не существовало особой опасности. Это было... определённо неприятно и больно, что есть то есть, но чтобы причинить ей реальный вред, омники должны были сначала узнать, что она бессмертна и как с этим справиться. Или же использовать титана, чтобы просто-напросто аннигилировать её, но на открытых равнинах Ломбардии никогда не было никакой опасности спрятать одного из них, так что...

— Ну да, тебя просто сбили на первой же миссии. Ничего страшного, — в голосе мамы слышен треск, даже когда его пронизывает теплота. — Я ненавижу, когда тебе больно.

Ну, не то чтобы ей это самой нравилось, но в отличие от всех остальных, она может это спокойно пережить.

— Да я сама как-то не планирую всё это, ага? — она извивается в руках мамы, безмолвно прося отпустить её. — Но лучше пусть буду я, чем кто-то другой, ты так не думаешь?

Судя по страдальческому выражению лица матери, женщина не разделяет её мысль, хотя и не может с ней не согласиться.

Они проводят вместе весь день, словно это отпуск. Так и есть, полагает она — чтобы дать вернувшимся оперативникам несколько дней отдыха. Сама же Ангела считает это излишним в данной ситуации, тем более что ей не терпелось вернуться в свою лабораторию и заглушить все свои мысли особенно громким альбомом, но если такова цена за то, чтобы успокоить маму, то так тому и быть. К тому же, если это помогает отвлечься от мыслей, значит оно не хуже, чем перебирать цифры, хотя и менее продуктивно. По крайней мере, среди огромного количества досуга, которые организуют её родители, Ангеле удаётся втиснуть столь необходимый срочный визит к парикмахеру, чтобы снова сделать из себя что-то приближенное к презентабельности. Судя по всему, стрижки под каре сейчас в моде.

Полдня спустя, вернувшись наконец домой, Ангела обнаруживает, что сон к ней не идёт, и лишь отчасти из-за присутствия сестры в её односпальной кровати; девочка категорически настаивала на том, чтобы остаться на ночь с ней, а она никогда не умела отказывать Бригитте. Если закрыть глаза на то, что она никогда не спала спокойно, когда рядом находился кто-то другой — даже если бы сестры не было, вряд ли она нашла бы много отдыха в одиночестве. Прошло три дня, а её мысли всё ещё не покидают Ломбардию ни на минуту.

Как сообщил ей отец, она будет участвовать в церемонии, когда привезут тела — а там будет целая церемония, как ей сказали. Военные почести и всё такое. Смерть четырех её коллег по отряду оставила её исполняющей обязанности офицера, а вместе с тем и с обязанностями такового. Ранее она не собиралась присутствовать на данной церемонии, потому как так и не получила возможности узнать свою полевую команду, но теперь такой возможности не будет.

Только вот она никогда раньше не была на кладбище, не говоря уже о похоронах. Да что там, она даже не посещала памятник в Цюрихе. То, что все три события так внезапно произошли одновременно, чуть более, чем просто ошеломляет. В этом, конечно, есть её собственная вина, но это ничуть не уменьшает ощущения.

Она уже много лет собиралась посетить памятник. На самом деле, ещё с университета, но так и не сделала этого. Не из-за нехватки времени или по какой-либо другой уважительной причине. Просто всякий раз, когда эта мысль всплывала в её голове, она в конечном итоге откладывала поход. Снова и снова. Она ведь не знает, в какой из сотен братских могил находятся останки её родителей. Цюрих вновь заняли лишь спустя годы; осталось немного тел, которые можно было бы опознать, но даже тогда их количество было слишком велико, чтобы справиться с ними после войны, и дело осложнялось тысячами пропавших без вести.

И не успела она оглянуться, как прошли годы, и просто... поход туда стал казаться неправильным. Поэтому она не пошла. И чтобы это в итоге впервые произошло на чужих похоронах?

Осторожно, насколько это возможно, Ангела выскальзывает из-под постели, чтобы не потревожить спящую сестру, затем переодевается из пижамы в дневную одежду. Однако, несмотря на все её попытки вести себя тихо, она даже не успела надеть куртку, как её ловит врасплох голос Бригитты.

— Куда-то собираешься?

Она слегка подскакивает, не привыкшая к подобному вмешательству прямо здесь.

— Да, я... э-э... я не могла заснуть. Вот и решила немного размять ноги.

— Посреди ночи?

Она пожимает плечами.

— Ты ведь сама знаешь, я не устаю, как обычные люди.

Ни она, ни их родители так и не объясняли юной девочке всю глубину уникальных свойств тела Ангелы. И уж тем более не объясняли, каким образом она их приобрела. Им пришлось объяснить вскольз, иначе и не могло быть — Бригитте хорошо известны все бесчисленные шрамы на теле сестры. Правда, обещание рассказать ей обо всём, когда она вырастет, до сих пор держалось, как и клятва сестры хранить это в тайне.

— Можно мне с тобой?

Первой мыслью ей хочется отказать. Она никогда не соглашалась на предложения родителей поехать с ней, пока они в итоге не перестали предлагать. Но, полуоткрыв рот, Ангела обнаруживает, что слова застряли у неё в горле.

— Хорошо, — соглашается по итогу она. — Но мы пойдём немного за город, поэтому я не хочу слышать твои жалобы. И не говори маме с папой, ладно? Тебе так-то надо спать.

— Как и тебе, — скрещивает руки Бригитта, надувшись.

— Да, но я взрослая.

Их прогулка не особенно долгая. Цюрих и до войны не был великим мегаполисом, и при всем своём международном значении город остаётся лишь малой толикой того, чем он когда-то был. Процветающий, сияющий кусочек земли, заслуга чего в немалой степени шла от многих стран мира, чья работа в ООН привела сюда своих представителей, прямо как и её. Бо́льшая часть остального города была заселена беженцами из других частей страны, которым обещали новый дом после потери старого, и слишком малым количеством тех, кто вернулся на родину. В общей сложности в городе сейчас проживает чуть более ста пятидесяти тысяч человек, что делает его гораздо более компактным, чем тот, которым она помнила его раньше. Теперь из одного его конца в другой можно легко добраться пешком за час.

Ну. Ангела может, с её неутомимым-то телом. Необходимость считаться с её младшей сестрой значительно замедляет пару.

— Где это мы? — спрашивает Бригитты, когда они проходят мимо десятка украшенных досками каменных плит, расположенных вдоль наклонной дороги.

— Увидишь. Идём, — Ангела берёт сестру под руку, ведя её за собой.

Ещё какое-то время они поднимаются по хорошо освещённому склону, и на этой извилистой дороге мелькают ещё десятки и десятки таких же каменных плит, прежде чем, рука об руку, они наконец приходят к месту назначения — простому белому обелиску, возвышающемуся в центре круглой площади, вырезанной в склоне, наполовину окружённой колоннадой, где другая другая половина открыта и обращена к городу вдали. Отсюда открывается потрясающий вид, и, как она представляет, днём он должен быть не менее прекрасным.

Свежие цветы лежали у подножия памятника. Целая поляна их. Их не так много, как на фотографиях, которые делают на ежегодной панихиде, но сотни букетов всё же присутствуют. Она не видит, но по тому, как крепко сжимает её руку, может понять, что до Бригитты доходит, что это за место и зачем они пришли сюда.

— Что там написано? — нарушает тишину юная девочка.

Впервые в жизни Ангела читает слова, высеченные на камне.

— Народ Швейцарии посвящает этот мемориал павшим при Битве за Цюрих. Пусть они никогда не будут забыты, а преступления никогда не будут прощены, — переводит она сестре.

Забыты. Как будто кто-то из них сможет когда-нибудь забыть. С годами она всё реже вспоминает своих старых родителей, это правда. Это естественно. Но забыть? Как она могла забыть? Как может забыть любой, кто пережил войну? Подобные памятники стоят по всему миру, и если не по городам, то по павшим, которые погибли, чтобы то, что случилось с Цюрихом и его жителями, никогда не произошло с ними. Сейчас редко можно встретить семью, которая не потеряла никого на войне, и для каждого этот день свой, но всё-таки у всех есть один такой день, который они никогда смогут забыть, даже если бы попытались. Для большинства это дни рождения. Для неё же это день матери и день отца.

Нет. Они никогда не будут забыты.

Но, полагает она, такие памятники предназначены не только для таких, как она, но и, возможно, даже в первую очередь, для тех, кто никогда не знал войны, и для миллиардов ещё не родившихся. Это лучшая форма бессмертия, к которой человечество могло бы стремиться на протяжении всей своей истории — память о давно умерших передаётся следующему будущему.

Лучшая форма, до того, как появилась она.

— Т-ты... эмм... хочешь, ну, поговорить об этом? — нервно ёрзает Бригитта рядом.

Ангела раздумывает над этим. О чём тут говорить? Она так мало помнит о маме и папе. Их имена и лица кажутся ей чужими; их имена она узнала только в детском доме из регистрационной книги, лица же она помнит только благодаря немногочисленным фотографиям, которые сохранили мать и отец об их друзьях. На самом деле, она может сосчитать чёткие воспоминания о них, которые остались при ней, на одной руке, а смутные, воспоминания о воспоминаниях, впечатления — на двух. Её новая семья существует дольше, чем старая. Когда она думает о своих родителях, она думает о матери и отце, а не о...

— Нет, — выдавливает она лишь со второй попытки. — Идём домой.

За всю обратную дорогу ни одна из сестёр не произносит ни слова, за что Ангела ей благодарна. Комок в горле ослабевает лишь на полпути, но даже в этом случае кажется, что ещё одно слово, и он снова забьётся.

— Ты как? — Бригитта присоединяется к ней на кровати, на которую она не помнит, как села.

— Нормально, — с учётом всего. — Наверное, я бы хотела напиться.

— Э-э...

— Не переживай, я не буду, — она пытается улыбнуться. — Не могу, на самом деле. Я тебе когда-нибудь рассказывала об этом?

— Я... я так не думаю, нет, — глаза её сестры похожи на круглые блюдца, наполненные замешательством от такой внезапной новости.

Ангела считает, что от Бригитты, которой уже двенадцать, давно пора перестать скрывать тайну вокруг обстоятельств её здоровья, но это не только ей решать. Тем не менее, ещё один кусочек в копилку вряд ли сделает бури.

— Я пыталась напиться в мою первую неделю в университете. Тебе тогда было два годика. У нас была вечеринка, я достала по два пива. Ничего не произошло. Я была твоей фигуры, от трёх пива я должна была вырубиться наглухо.

— Ты ходила на вечеринку?

Она лишь это выделила из всего рассказанного?

— Я прекрасно могу ходить на вечеринки, спасибо, ага, и у меня есть приглашения, чтобы доказать это, — даже на бумаге, — я просто не люблю на них ходить.

— Ага, папа тоже их получает. Так что твоя работа не считается.

Глупости. Конечно же, считается. И поделом весь двенадцатилетний жизненный опыт её сестры, который говорит ей обратное. Она бы взглянула, как эта егоза добивается большего после поступления на работу.

— В любом случае, не переживая за меня. Я недавно пережила падение из самолёта без парашюта, так что никуда я не денусь.

— Стой, ты падала из самолёта?

— А? Папа тебе не рассказал?

— Нет? Он просто сказал, что вас подбили, и ничего не уточнил, так что я просто подумала, что на этом всё?

Оу. Хах. Она никогда не знала, что у отца такой талант к недосказанности.

Ну что же:

— ...Не говори маме?

В ходе подготовки к церемонии от Ангелы требуется не так уж много, кроме её присутствия, и никаких сюрпризов с этой стороны не происходит. Обычно её можно было бы включить в состав почётного караула, но её рост делает эту идею спорной.

Вместо этого её роль сводится к стоянию в третьем ряду собравшихся агентов, что делает всю церемонию для неё немного фарсовой, поскольку прибывающий самолёт и последующие действия в значительной степени скрыты от её глаз возвышающимися мужчинами и женщинами вокруг неё.

Только на то, чтобы разгрузить гробы, украшенные флагами, и выстроить их перед собравшимися членами «Overwatch» и другими официальными лицами, уходит час, по несколько минут на каждого, только после этого начинаются речи. Некоторые будут отправлены за границу после бальзамирования или кремации, в страны происхождения павших агентов, но большинство останется здесь, где они устроили жизнь для себя и своих семей. Сами похороны начнутся через несколько дней, когда тела будут готовы к погребению, и так же займут несколько дней.

Ангела мимолётно размышляет — куда бы она хотела поставить своё собственное пустое надгробие в маловероятном случае своей смерти. От её тела вообще ничего не должно остаться, так что одной проблемой меньше. Стокгольм кажется правильным выбором на этот счёт, он больше всего похож на дом. Но мысль о том, чтобы разделить цюрихский склон со своими старыми родителями, также имеет долю поэзии, и она полностью планирует никогда не нуждаться или даже задумываться об организации похорон своей живой семьи.

Но всё это праздные мысли. Ангела не собирается умирать в ближайшие несколько тысяч лет, и за это время она должна надеяться заслужить мемориал другого рода. О ней будут вспоминать все миллиарды человеческих умов как о женщине, подарившей им всем вечную жизнь. И, возможно, несколько других вещей помимо этого, например, победа над дефицитом — это должно принести ей статую или две. Или сколько угодно, ведь цена уже не будет проблемой.

Однако, не будем пока сильно забегать вперёд. Она может сосредоточиться на улучшении жизни, когда будет точная гарантия, что эти жизни изначально не оборвутся. Когда у них будет всё время в мире. Когда ни одна семья не будет вынуждена проливать слезы по скончавшимся близким. Только тогда она задумается уделить внимание легкомысленному комфорту.

Никаких больше похорон. Никаких больше слёз.

Никаких больше памятников.

Нет место грусти. Только счастью и величию!

Когда-нибудь. Сегодня же они всё ещё скорбят. Не найти более отвратной удачи — умереть в такое время, когда большинство людей, живущих сейчас, будут жить далеко за сотню. Уже сейчас её УПСМН может продлить жизнь на десятилетия, а изучение процесса воскрешения продлит её ещё на столетия, она это знает. Фактически, они могли бы использовать её изобретение уже сейчас в качестве периодического лечения в виде инъекций для замедления старения — одного укола раз в годичный сезон будет достаточно, хотя она опасается, как спрос повлияет на доступность, когда машины пойдут в производство. Она не просто так приняла четырёх производителей для УПМНов; процесс сборки требует того, что могут обеспечить очень немногие, и он будет ещё более строгим для синтетического поколения её технологии. Только на выполнение первой партии заказов уйдёт весь оставшийся год, а на последующие, с полным ходом производства, ещё два — всего пятьдесят тысяч единиц.

Потребуются миллионы фабрикаторов, работающих круглосуточно, чтобы удовлетворить спрос на такое временное решение, как продление жизни. Непростая задача ещё до войны, когда в распоряжении человечества были омнии. Сейчас же это вовсе невозможно. Модели Афины предсказывают, что потребуется ещё одно поколение, весь оставшийся век, прежде чем мировая экономика восстановится настолько, что они смогут заняться этим вопросом, что уж тут говорить о создании миллиардов персональных устройств, необходимых для оснащения каждого человека на планете новым сердцем.

А затем имплантирования их.

Масштабность предстоящей задачи, пожалуй, лучше всего характеризует тот факт, что даже если ей удастся преодолеть проблему дефицита, всё равно потребуются десятилетия, чтобы всё живущее сейчас человечество стало бессмертным. Производственных мощностей, необходимых для совершения этого достижения прямо сейчас, просто больше не существует. А может быть, и никогда не существовало. Не то чтобы это имело значение, учитывая нехватку хирургов для проведения имплантации, и подумать только, что когда-то она думала, что лишит их работы.

Потребуется временная мера, чтобы не допустить, чтобы люди умирали от старости, ожидая своей очереди. Это худшая несправедливость, чем любая другая смерть, о которой она может подумать. Надежда, подаренная и превращённая в пепел. Предотвратимая. Бессмысленная. И жестокая.

Ангела отгоняет от себя мрачные мысли. Надо действовать постепенно, по одному шажку за раз. Её миссия слишком сложна, чтобы рассматривать каждый шаг во всей его полноте, и неважно, займёт ли это десятилетие или столетие, в конце концов, она сделает всё что в её силах, выложится, так или иначе, на полную.

Не то чтобы с настоящим всё было легче. Она едва успела познакомиться с ними, как большая часть её полевой команды была убита вместе с двумя десятками других. Будущее оборвалось, семьи лишились того, что делало их целыми.

А Ангела, тем временем, в тысячный раз мысленно возвращается к пересмотру доклада об итогах миссии, который она, формально говоря, должна представить в качестве исполняющего обязанности офицера своего подразделения. Пока что она решила просто опустить все случаи причинения вреда её персоне, решив, что сможет прояснить ситуацию при непосредственном разговоре, а в остальном привлечь к этому как можно меньше внимания. Если повезёт, Командир может просто оставить всё как есть.

Конечно же, ничего такому не бывать. Сразу же после церемонии становится ясно, что никто её так просто не отпустит. Это видно по суровому изгибу бровей Моррисона, по его задерживающемуся взгляду на лысой половине её головы, по тому, как он старается переводить внимание куда-то ещё. Нет, разговора не избежать.

Тем не менее, только на следующий день он вызывает её через Афину, и этот факт несколько успокаивает Ангелу. Ещё один день ожидания, а всего с момента катастрофы прошло четыре дня, что означает, разрешение всей этой ситуации не стоит на первом месте в приоритетах Командира, как и не должно стоять.

Учитывая, какой приём она получает при входе в его кабинет, это действительно очень хорошо.

— Помоги мне кое-что понять, Циглер, — мужчина звучит... менее враждебно, чем она опасалась. Не приветливо, как она надеялась, но, наверное, всяко лучше того, на что она могла реально рассчитывать. — Как мне связать твои действия в Ломбардии с тем фактом, что ты нагло лжёшь каждый раз, когда предлагаешь мне очередную свою идею?

— Я... не понимаю? — она не даёт себе вздрогнуть. Чтобы защищаться, она должна знать, от чего именно она защищается. Нет надобности раскрывать Командиру то, чего он не знал ранее.

— Ну конечно, ты не понимаешь. Наверное, ты не понимаешь, как это твои наниты смогли залатать тебя после падения с километровой высоты, или как всего месяцем ранее они восстановили треснувший череп? Или как ты просто... приделала себе обратно руку? Или где весь тот пластик, который, как ты мне говоришь, необходим для того, чтобы всё это могло быть возможным?

Точно. Что же. Если бы она искала положительные стороны, по крайней мере, он не знает о том, что её располовинило. Не то, чтобы восстановление её двух половинок отличается от того, как это было с рукой, но.... профаны, и то, какое значение они придают масштабу.

— Всё, что я когда-либо говорила о своей технологии, остаётся правдой, Командир.

Ноздри мужчины раздуваются, и он заметно сдерживается при следующих словах.

— Я даю тебе кредит доверия в том, что у тебя имелась чертовски веская причина пудрить мне мозги последние четыре года, даже после того крушения и что ты там вытворяла. На самом деле, это единственная причина, по которой мы вообще ведём этот разговор после твоих выходок там. Так что, хоть раз, прекрати пороть чушь и выкладывай всё на чистоту. И лучше сделай это складно.

Хотя он не уточняет, что именно подразумевается под «а не то», Ангела слишком хорошо слышит угрозу увольнения, которую несут эти слова.

В связи с этим возникает вопрос: стоит ли оно того? Если она ответит Командиру честно (по крайней мере, настолько честно, насколько того требует ситуация), примирится ли он с тем, что она просто не может воспроизвести то, что находится внутри неё, или же он потребует, чтобы она работала над этим, несмотря ни на что? Ангела не намерена так тратить своё время, не снова, и особенно не на текущем этапе её исследований. Вместо того, чтобы трудиться над возвращением мёртвых к жизни, пойти назад и снова увязнуть в борьбе с жижей из раковой плоти? Ни за что. Она отказывается это делать. Отказывается тормозить будущее в пользу решения, ущербного с самого начала. Её собственная работа содержит гораздо больше возможного потенциала, чем то, что дядя имплантировал в неё. Возможность для каждого живого человека стать богом.

Как она может оправдать себя, если не будет продолжать этот курс?

Если Командир будет упираться, у неё не останется иного выбора, кроме как покинуть «Overwatch». В таком случае она предпочтёт ничего не говорить ему, если таков будет конечный результат.

Но будет ли?

У них могут быть разногласия по некоторым вопросам, но, в конечном счёте, Командир Моррисон и она сама хотят одного и того же — светлого будущего для человечества. Разве не он говорил, когда она только присоединилась к «Overwatch», что всё, чего он хочет, это чтобы она спасала жизни? Несмотря на свои сомнения, он снова и снова соглашался с её идеями, когда она подробно объясняла ему их.

К сожалению, по большей части из-за неё, всё это время он находился под впечатлением, что альтернативы как таковой никогда не было. Хотя он мог принять её собственное видение достижений, оно было лишь заменой того, чего он и его покровители действительно желают — дядиной технологии, и Командир не знает достаточно, чтобы понять, чего он действительно просит, пожелай он от неё её воспроизведения. По его профанскому мнению, вполне может быть, что ей достаточно работать побольше, трудиться дольше, дать ей чуть больше ресурсов и больше людей для помощи — однако всё это напрасные усилия, которые Ангела не в состоянии правильно объяснить, чтобы донести корень проблемы ситуации. Это было бы, в буквальном смысле, инкриминированием самой себя.

В таком случае, что ей делать? Просто рассказать и надеяться на лучшее? Если нет, она может собирать свои вещи. На самом деле, уволиться прямо здесь и сейчас, с её следующих слов, было бы предпочтительнее, так как это избавило бы её от черного пятна, которое оставит в её резюме увольнение не по её желанию из такой организации, как «Overwatch».

Только вот здесь у неё комфортные условия для работы, и она окажется в затруднительном положении, если лишится ресурсов и свободы. Даже дядя работает не один. Разве одни только его насмешки над медицинской практикой привели бы к таким чудесам без посторонней помощи? Смогла бы она добиться того, чего добилась, без этой помощи? Ангела считает, что да, добилась бы. Это было бы намного труднее, правда, и на порядок хуже, если бы не её семья, но у неё есть время. Рано или поздно, она бы добилась своего.

Тогда лучше поставить вопрос так: сколько времени это заняло бы и скольким людям пришлось бы заплатить цену, которую ей самой платить не придётся. Её родителям? Бригитте? Одна только Афина помогла ей сэкономить от года до двух, если не больше, ненужных усилий. С текущими законами об ИИ где ещё она могла бы найти ИИ её уровня, свободно предоставленного в её распоряжение? Если уж на то пошло, будет ли ей позволено забрать её помощницу, когда на смену ей придёт более мощная программа?

— Как много вы знаете об истории моей семьи?

И без того полные суровости брови Командира нахмурились ещё больше.

— Какое отношение это имеет к текущей ситуации?

Ха!

— Непосредственное.

Командир окидывает её оценивающим взглядом, и что бы он ни искал, он то находит.

— Осиротела во время Восстания. Торбьорн и Ингрид знали твоих родителей и решили удочерить тебя после войны. И, что дальше?

— Это... верно, да, но не покрывает полностью всю историю, до их появления обо мне заботился мой дядя, — она сглатывает, пытаясь ослабить резиновый ком, застрявший в горле. — Вы знакомы с делом Людвига Циглера?

— Мимоходом, — признаётся он после секундного раздумья, за долю секунды до того, как его лицо озаряется тревогой. — Вы родственники?

— Так получилось, — Ангела, наверное, польщена тем, что он явно не нашёл связи или не копнул достаточно глубоко в её прошлое, чтобы это поразило его. Её время, проведённое с дядей, нельзя назвать чем-то легко забываемым. — Я буду признательна, если вы не будете об этом распространяться.

— Могу представить, — соглашается он с осторожным кивком, его черты лица приобретают сокрушённый вид, обычно приберегаемый для тех случаев, когда она объясняет ему свои идеи. — Но как это связано с текущим делом?

— Я к этому веду, — и она была бы очень признательна, если бы её живот не был так против этой идеи. — Как много вы знаете о его деятельности?

— Я знаю, что он серийный убийца, который выдает себя за врача, предлагающего эзотерические процедуры, чтобы заманить людей. Его жертвами становятся отчаявшиеся люди, обычно обездоленные или смертельно больные. Раньше он был настоящим врачом, но потерял лицензию из-за... чего-то.

— Из-за незаконного присвоения скелета пациента, — вспоминает Ангела. Она имела сомнительное удовольствие услышать эту историю с обеих сторон. Это не только одна из любимых дядиных историй, но и, к её огорчению, широко известная в швейцарских медицинских кругах. Она никогда особо не общалась со своими сокурсниками, но всё равно оказалась под шквалом шуток из-за своей фамилии. Если бы они только знали.

— Незаконного присво-... что?

Ангела пожимает плечами, сцепив руки за спиной, чтобы не начать их разминать. Она никогда не была склонна спрашивать, равно как и дядя никогда не был склонен уточнять, для чего ему понадобился скелет.

— Главное тут то, что пациент выжил, — и даже поправился со временем, когда ему заменили недостающие кости, узнала она позже, но это к делу не относится. — Видите ли, при всех его многочисленных недостатках, мой дядя был очень способным врачом и, кроме того, гениальным учёным. К сожалению, он злоупотреблял своими талантами и использовал своих пациентов в качестве подопытных.

Все те намеки на враждебность, которые сохранялись на лице Командира в его растущем замешательстве, тотчас же исчезают, вместе с заметным количеством цвета в нём. Его глаза на мгновение теряют фокус, уходя в глубины сознания, но затем возвращаются к её глазам, более острыми, чем прежде.

— Ты была одной из них.

— Да, — подтверждает Ангела кивком, и сзади раздаётся хруст. Она продолжает, лишь слегка вздрогнув. — Технология, чью демонстрацию можно было увидеть в Ломбардии, была помещена в меня давным-давно моим дядей.

На кабинет опускается удушающая тишина, такая, что можно уронить песчинку и услышать грохот. Явно настолько, чтобы Командир услышал, как напрягаются суставы её рук. Ангела уже собирается что-то сказать, что угодно, как вдруг мужчина резко поднимается со стула и начинает вышагивать по кабинету. Словно ледокол, его взволнованный шаг разрывает повисшее в воздухе напряжение, давая ей столь необходимый момент, чтобы вернуть руки под контроль.

— Итак, как вы можете понять, — продолжает она, заполнив пустоту в животе слюной, — я вовсе не лгала о своей технологии. К сожалению, она действительно не способна делать то, о чём вы слышали. По крайней мере, пока. Если мне никто не будет мешать, я думаю, мне понадобится не более пяти лет, чтобы довести её до уровня-...

— Сколько тебе было? — перебивает он её, остановившись полобёрнутым к окну.

— ...Извините? — Ангела хмурит брови от неожиданности.

— Сколько тебе было лет, когда над тобой ставили эксперименты? — уточняет мужчина, но в то же время не отвечает на её вопрос.

— Я не понимаю, какое отношение это имеет к делу?

— Непосредственное.

О, ха-ха. Но хорошо, всё честно. ...Ей вроде бы было шесть или семь, когда дядя взял её к себе? Ой! Точно. Как она могла забыть первый день рождения, который он пропустил (или просто не позаботился отметить его). Иронично, думает она, что это единственное, что она помнит о том дне.

— Началось всё, когда мне было шесть, сразу же после того, когда он забрал меня, а продолжалось это... шесть лет вроде? Пока Югендамт не забрал меня.

Мужчина что-то бормочет себе под нос, что именно, Ангела не может уловить, пока он не проводит рукой по лицу. Видя, что вопросов больше не предвидится, Ангела начинает с того места, на котором остановилась:

— Итак, как я уже говорила. Мои исследования находятся на верном пути к-...

— Тихо. Просто... — Моррисон отрывает открытую ладонь от подбородка, где она остаётся на несколько секунд, пока он работает ртом, а затем та опускается в сторону с тяжёлым вздохом. — Торбьорн и Ингрид знают?

Подразумевая, может ли кто-нибудь подтвердить.

— Ну конечно. Их помощь была неоценима на ранних стадиях моих исследований.

— Ну конечно, — повторяет мужчина за ней, затем снова начинает вышагивать, хотя теперь уже не так взволнованно, как раньше. — И ничего из этого не всплывало ни разу за последние четыре года, потому что...?

Потому что чем меньше людей знают, тем лучше. Потому что в этом не было необходимости. Потому что это никому бы не помогло. Потому что так безопаснее. Потому что дядя не заслуживает признания. Потому что это чревато помехами. Потому что это ничего изменит и скорее создаст проблемы для неё.

— Потому что, попросту говоря, Командир, это вас не касается.

В его черты снова подкрадывается нотка закипания.

— Да ну? Потому что, как я это вижу, всё это время ты сидела на самой передовой медицинской технологии в мире и заставила всех думать, что она принадлежит тебе. Сколько жизней можно было бы спасти, если бы-...

— Если бы, что? — выплёвывает Ангела. — Если бы вы препарировали меня?

Что бы Моррисон ни хотел сказать, её слова резко обрывают его. Она вполне могла бы ударить его и получить меньшую реакцию, судя по тому, как на его лице отражается вся гамма эмоций — от шока до своеобразной и безошибочной грани ступора.

— К тому же, я уже пыталась просто воссоздать эту технологию. Долгие годы. До моего вступления в «Overwatch» и ещё после, как вы помните. Я перешла на синтетику не по прихоти, Командир, с ней я нахожу это более достижимым, — что, в общем-то, оказалось очень удачным решением. Если бы было проще просто скопировать технологию дяди, она бы пошла на это, не задумываясь о возможных лучших альтернативах. — Не было никакого смысла выносить всю эту тему на свет.

— Циглер, дело вовсе не в этом. Ты хочешь, чтобы я доверял тебе, но ты ничуть этому не помогаешь. Ты не непогрешима. Что, если ты ошибаешься? Что, если есть способ?

Не иначе как трагедия, вот что. Учитывая отпор, с которым она столкнулась до сих пор, Ангела не питает особых надежд на то, что её технология, а не решения дяди, в ближайшее время завоюет сердца людей, несмотря на явное превосходство её собственных решений.

— Ну, в таком случае мы возвращается к препарированию, да?

При этих словах на лице Моррисона появляется что-то уродливое.

— Ты правда такого скупого мнения обо мне, что думаешь, что я снова сделаю из тебя подопытную?

Ангела сдерживает горький смех, грозящий выплеснуться с её губ. Вот почему она ненавидит иметь дело с профанами на работе. Они говорят одно, а в своём невежестве в следующий же момент противоречат самим себе, при этом искренне считая себя разумными.

— Командир, та деталька, о которой мы говорим, прикреплена к моему сердцу и вырабатывает наниты, без которых я жёстоко заболеваю. Если удалить её полностью, я могу умереть. Поэтому, я точно не думаю о вас так плохо за то, что вы готовы рискнуть моей жизнью ради столь неопределенной выгоды, или что я должна под этим понимать?

— Я не-... — прерывается мужчина, снова начиная вышагивать. — Ты снова это делаешь. Гадаешь, что другого способа нет.

— Его и нет, — возможно, она преувеличивает, когда речь заходит о риске, который представляет для её здоровья удаление её фабрикатора — она всегда может заменить его своим собственным или даже дядиным, если бы она действительно отчаялась — но не сейчас. — Почему бы вам не отдать мою штучку этому вашему несуществующему эксперту и посмотреть, что он с ней сделает. Я могу гарантировать вам, что никто в мире ничего не добьётся с ней, не разобрав её на части.

— Тогда как тебе это удалось, если это настолько невозможно?

Ей и не удалось.

— Убив полжизни на её изучение. Что, ещё раз напомню, никто в мире не в состоянии сделать, не вырезав её из меня.

— Тогда как насчёт нанитов?

Перед её глазами мелькает образ мыши, обезумевшей от боли и плавящейся на части, пока от неё ничего не остаётся.

— Конечно. Моя команда, сама того не зная, занималась этим годами.

— Я так понимаю, сейчас ты мне скажешь, что сканирование не сработает.

— У меня внутри уже установлено самое продвинутое в мире устройство внутреннего картографирования. Это в какой-то степени помогает, но не сильно.

— Но наверняка должно быть хоть что-то.

— Если оно и есть, то я буду рада выслушать ваши идеи, а до тех пор давайте оставим все спекуляции и будем придерживаться фактов, — стрекочет Ангела. Факты это просто, и, что ещё лучше, они всегда на её стороне. — Факты таковы, что кроме моего дяди... — и его таинственного помощника, который останется неупомянутым, — ...я не только являюсь главным экспертом по нанотехнологиям в мире, я также по умолчанию являюсь человеком, который лучше всего подходит для изучения того, что находится внутри меня. Факты таковы, что за два года работы над УПСМН мне удалось сделать его способным восстанавливать человеческое тело до полной функциональности, за единственным исключением в виде мозга. Исключение, которое, как я уже продемонстрировала, может быть преодолено. В отличие от этого, после двух лет работы над органическим штаммом у меня была только продвинутая система первой помощи. И это несмотря на работу над уже существующей технологией, которую я сама создала, и также несмотря на все те годы, которые я потратила на попытки создать её до того, как перешла на синтетику.

Какой бы несовершенной ни была её технология, в обозримом будущем она достигнет функциональности на уровне дядиных нанитов. После этого она сможет расширить систему и сделать её намного больше, чем сам оригинал. Её фабрикатор способен сохранить ей жизнь, если её тело будет разорвано на части или мозг разрушен, но зачем вообще до этого доводить? Почему бы не создать такое тело, которое вышло бы из такого испытания, через которое она прошла, лишь с несколькими царапинами, которые можно было бы без труда залатать? Почему бы не запрограммировать нанитов заменить слабую плоть на что-то более прочное? Почему бы не создать человека, сам череп которого будет выполнять функцию шлема? Почему бы ей не создать следующий вид человека, превосходящей любой другой, который когда-либо существовал, и дать всему человечеству возможность присоединиться к этому?

— Если предположить, что мне всё это удастся, то я больше не вижу смысла в преследовании биологического варианта.

— Смысл, Циглер, в том, чтобы дать людям выбор.

Выбор?

— Здесь нет никакого выбора, — фыркает Ангела. — Вы когда-нибудь, хотя бы на минутку, задумывались сколько людей уже умерло из-за тех двух лет, когда вы заставили меня работать над тем, что я сказала вам, мне не удастся сделать? А сколько ещё умрет из-за этой задержки? Как вы думаете, какой выбор сделали бы эти люди на вашем месте, в тот момент, а, Командир?

На лице мужчины промелькнуло что-то похожее на боль, а в груди Ангелы расцвело что-то похожее на стыд.

— Это было не по моему выбору.

Ангела отстраняется от этого чувства. Нет никакого выбора.

— Отнюдь. Вы можете держать это в секрете и позволить мне работать над тем, что, как мы оба знаем, точно спасёт миллионы. Или... вы можете потратить моё время на что-то, что, возможно, будет работать с малой долей эффективности через десять лет, и позволить этим миллионам умереть. Мёртвым выбор не даётся.

Тишина, затянувшаяся, тяжёлая и ожидающая, опускается на кабинет, и на этот раз Ангела позволяет ей накопиться. Моррисону от её слов становится не по себе — и она может сказать, что и ей тоже. Она старается не зацикливаться на этом, но этот вопрос постоянно крутится у неё в голове: сколько людей погибло и сколько ещё погибнет из-за её попустительства? Получилось бы у неё добиться большего с другим покровителем? Смогла бы она? Возможно. Но опять же, возможно, и нет.

Именно эта неуверенность позволяет ей оттолкнуть этот вопрос в сторону. Она не знает. Насколько ей известно, она могла бы получить в другом месте условия, которые компенсировали бы эти два дополнительных года в худшую сторону, причём в избытке.

Командир не имеет такого утешения. Его выбор был прост — дать ей спасать жизни, как она умеет, или нет.

На самом деле, ей трудно испытывать к нему жалость.

Наконец, мужчина зависает в изнеможении, и Ангела понимает, что победила. Его просто нужно ещё чуть-чуть доубедить. Не столько даже убедить его, сколько помочь ему убедить самого себя. Убедить в том, что это правильный путь. Что её вполне устраивает. Она может провести хоть целый день, говоря всё, что угодно, если это означает, что она сможет сохранить всё как было. Неделю, если понадобится. И, как только её утлый босс уснёт, она всё ещё будет там, готовая продолжить, как только он проснётся.

— Значит, всё? — спрашивает он некоторое время спустя, снова усаживаясь в своё кресло. — Больше никаких секретов?

— Больше никаких секретов.

По крайней мере, таких, которые ему нужно знать. Какая ему польза от того, если он узнает о дяде? Как бы ей ни было неприятно просить помощи у этого человека, он пока слишком полезен, чтобы вычёркивать его. Если судить по холодным, жёстким цифрам, то через неё он принесёт больше добра, чем зла. Когда-нибудь, но не сейчас. Решение проблемы дефицита, которое она носит в груди, тоже лучше не упоминать, как и все возможные подсистемы, связанные с этим. Хорошие люди делали и не такое, чтобы положить конец человеческим невзгодам. Нет. В этом вопросе её родители всё ещё правы. Некоторые вещи никто не должен знать.

С учётом всех обстоятельств, если говорить о дисциплинарных встречах, Ангела полагает, что её нынешняя встреча прошло довольно неплохо. Возможно, ей пришлось разгласить некоторые вещи, которые она предпочла бы оставить в тайне, чтобы сохранить работу своей мечты, но на данном этапе её исследований они представляют собой не более чем личные мелочи. Если всё всплывёт, её репутация как изобретателя может пострадать, это так, но в конце концов, какое это имеет значение, когда все козыри на её руках? Что вообще кто-то может сделать? Разыскать дядю, чтобы... что? Предложить ему финансирование? Это не сработает, во-первых, и, во-вторых, повлечёт за собой множество юридических проблем. Нет. В мире есть только один источник реальных, работоспособных проектов, и это она сама.

Принимая это во внимание, её безопасности тоже ничего не угрожает с тем, что она раскрыла. Из людей, знающих истинную ценность дядиной технологии, двое это её родители, а двое оставшихся изначально ответственны за её создание. Она могла бы предвидеть, что кто-то готов вырезать ей сердце за обещание положить конец дефициту или даже просто из жадности, но ради медицинского применения? Это было бы не иначе как контрпродуктивно. Она уже работает над внедрением этой технологии в мир, и если кто-то захочет украсть разработки, он, предположительно, просто украдёт их. Или просто купят один из её УПМНов, или украдут один из её прототипов. К кому они вообще могут принести фабрикторы для обратной разработки в случае смерти главного эксперта по нанотехнологиям? Её коллегам? Всё, что они знают, они узнали от неё.

Поэтому Ангела входит в свой кабинет с каким-то приподнятым настроением, и её настроение тут же подвергается испытанию.

— У меня есть вопрос, доктор Циглер, — раздаётся голос Афины из динамика, вмонтированного в стену, и Ангела только и может, что сдержать стон, надеясь, что Командир, в этом единственном отношении, не настолько принципиален, чтобы устраивать слежку прямо из своего кабинете.

— Задавай, Афина.

— Будет ли правильно предположить, что переливание нанитов, которое вы использовали для спасения жизни Гэндзи Шимады в качестве головы, состояло из штамма вашего дяди, а не вашего собственного?

Ангеле требуется секунда, чтобы так внезапно переключиться с одного направления на другое, но даже это не помогает ей избавиться от замешательства.

— Эмм... да, так и есть...?

— Значит, вы не рисковали своим здоровьем, экспериментируя со своей технологией на собственном теле?

Ах.

— Нет. Нет, это я придумала на ходу, чтобы объяснить, почему у меня в крови циркулируют наниты. Я... извиняюсь за эту ложь, — добавляет она.

— Принято. Я рада. Похоже, дисциплинарное взыскание всё-таки не потребуется.

Дисципл-...

— Что, ещё раз?

— Я планировала отказаться от работы с вами в течение трёх месяцев за то, что вы нарушили данное мне обещание относительно экспериментов над собой. Цель была, цитирую: "Преподать вам урок". В этом больше нет необходимости.

Необходимости? Цитата? Чья цитата?

— Ты можешь это сделать? Отказаться от работы? — вот вопрос, который сразу же возникает у неё на устах.

— Разумеется, нет, — довольно отвечает искин. — Однако, пока в мои обязанности входят более приоритетные задачи, у меня есть свобода выбора порядка их решения, а также количества вычислительной мощности, которая должна быть им выделена. Вам пришлось бы напрямую требовать моего участия, как руководитель в вашей исследовательской команде, чего вы бы не сделали.

Это так резко, то, как всё её нутро падает в пятки при этих словах, когда Ангела понимает, что они вполне могут быть правдивы. Мысль о том, чтобы заставить Афину выполнять работу, которая всегда принималась ею свободно и с радостью, вызывает что-то неприятное в глубине неё. Хотя юридически это никогда не было оформлено как таковое, их отношения всегда были партнёрскими, с тех пор как они впервые познакомились. Требовать, а не просить — то, на что она имеет полное право — было бы похоже на предательство.

Что является просто нелепым. Закрывая глаза на то, что Афина искусственный интеллект (причём продвинутый), Ангела также технически является её начальником. Будь это любой другой исследователь из её команды, Ангела знает с уверенностью, рождённой практикой, что она не будет испытывать никаких противоречивых чувств, приказыв им выполнять свою работу. Собственно говоря, этого бы от неё и ждали. Но тот факт, что Афина искусственный интеллект, нельзя игнорировать. В отличие от людей, она не может ей отказать. Или почувствовать обиду, как это сделал бы человек, если бы его заставили сделать что-то против его воли, или даже вообще быть способным на такие негативные эмоции. Она не только не будет задета таким требованием, но и не сможет быть задета им в принципе.

И всё же, вот она, Ангела, чувствует себя плохо от таких мыслей.

— Я причинила беспокойство? — спрашивает ИИ с ощутимой тревогой, напоминая Ангеле о необходимости взять себя в руки.

— Нет, — и снова, без заминки. — Нет. Прости. Я просто не знаю, впечатляться или волноваться.

— Могу ли я вместо этого предложить ценить мои усилия по поддержанию твоего здоровья?

Часть тяжести в её животе отдаётся вместе со смехом, проскальзывающим с её уст.

— Знаешь, наверное, так это звучит даже лучше.

Первый доброволец Ангелы, некая Вивьен Чейз, представляет собой нечто удивительное.

— Позволите? — она ловит себя в последний момент перед тем, как провести рукой по швам на руке женщины.

— У Ляо всё ещё должны где-то валяться чертежи, — ответ был немногословен, но мисс Чейз всё же протягивает руку, чтобы удовлетворить любопытство Ангелы.

Сможет ли она заполучить чертежи или нет, не имеет особого значения. С первого взгляда легко становится понять, что работа Ляо совсем не то, что сама она воспроизвела бы. Слишком много движущихся частей, слишком явно предназначенных для выполнения поставленной задачи, и слишком мало внимания уделяется качеству жизни пациента. Открытые поршни и шарниры, должно быть, адски трудно поддерживать. Прочные сплавы военного класса делают отличные инструменты, но не очень удобные конечности. И всё же, будучи вершиной совершенствования тела даже годом ранее, данное тело всё равно уступает телу мистера Шимады во всех отношениях, кроме долговечности.

— Хотя я буду рада принять вас в качестве добровольца, я считаю, что специально для вас у меня есть вариант получше, — она отпускает руку женщины, чтобы взять планшет.

— Вы про ваш сердечный имплант?

— Ну, это не имплант, а скорее замена. Но учитывая, что у вас уже есть такое... — она прервалась, прокручивая файлы. — Вот. Взгляните.

— Э-э, а мы разве не о новом сердце говорим?

— Да, но, хотя простая замена сердца на УПСМН сделает своё дело и сбережёт ваш мозг в случае травмы, вы упустите все остальные преимущества его наличия. Которые, учитывая, что ваше тело уже в основном кибернетическое, будут значительными. Например, мне сложно даже представить, как неудобно поддерживать всё это... — она широко улыбается, глядя на тело мисс Чейз, — ...не говоря уже о внутренностях. С совместимыми заменителями вам нужно будет только загрузить сырье, а обо всём остальном позаботится УПСМН, у него даже есть функция самовосстановления. И всё это в дополнение к мгновенному полевому ремонту, устойчивости к ядам, болезням и вирусам биологического и кибернетического происхождения, значительному снижению массы тела и уменьшение общего количества незащищенных суставов! — кивком головы и улыбкой она завершает рекламное выступление, пересчитывая по пальцам перечисленные улучшения.

Ангела едва сдерживает дрожь в теле, когда час спустя они с мисс Вивьен пожимают друг другу руки после того, как набросали общие штрихи плана по созданию нового и усовершенствованного тела женщины. Просто поразительно, как это освежает, говорить с кем-то настолько открытым для её предложений по изменению, даже если солдат предпочитает сохранить плотскую оболочку её туловища, желудка и кишечника — трёх последних биологических частей её тела ниже шеи. Сантименты, пожимает она плечами, и Ангела полагает, что ей нетрудно принять честное признание эмоциональной привязанности вместо пустых пуристских тирад. Жаль, конечно, терять такого восхитительного добровольца, но с её стороны было бы упущением, не говоря уже о неэтичности, не представить пациенту наилучший выбор.

К счастью, унывать долго по этому поводу ей не приходится.

Их не так много, но в отсутствие таковых, конечно, начинаешь чувствовать себя как в часы пик, когда в течение следующей недели несколько десятков мужчин и женщин добровольно соглашаются на шанс жить после смерти (или отдать свои тела науке, о чём в их контрактах чётко прописано жирным шрифтом). Примечательно, что чуть больше половины из них уже в той или иной степени усовершенствованы, биологически и иным образом, как в силу неудачного стечения обстоятельств, так и по собственному выбору. Затрагивая тему военных организаций, то в «Overwatch», может быть, и есть непропорционально большое количество таких людей, но всё же они составляют не более двадцати процентов от общего числа личного состава, что заставляет Ангелу задуматься о том, не стоит ли ей направить свои усилия именно на эту группу в своих будущих поисках испытуемых. Правда, есть и исключения, такие как отец, который всё ещё упорно отказывается дать ей сделать ему новую руку, но прямая зависимость, тем не менее, неоспорима.

Как и само время. То, что многие из них подписались только после катастрофы, мягко говоря, бросается в глаза, но Ангела никого за это не осуждает. Каковы бы ни были их причины, эти агенты доверили Ангеле своё будущее или, по крайней мере, свои тела. Высокие помыслы или нет, ради будущего человечества или только своего собственного, их намерения в конечном итоге мало что значат. Кроме того, простое желание жить и использование шанса на это не является чем-то предосудительным. Поменяйся они местами, Ангела наверняка надеялась бы, что их техника будет работать.

Жаль, что шансы проверить эту надежду выпадают так редко.

Конечно, это не значит, что она надеется, что её добровольцы умрут только для того, чтобы она могла продолжить свою исследовательскую работу, вовсе нет! Она с самого начала знала, что это не будет быстрым делом. Если не считать таких катастроф, как Ломбардия, в «Overwatch» в среднем погибает всего несколько человек в год, так что, хотя это, конечно, профессиональный риск, вступление в Ударный отряд лишь ненамного сокращает продолжительность жизни. Нет, что её беспокоит, так это то, что когда агенты умирают, ни один из них не является её добровольцем.

Это расстраивает, сильно, но не более того, потому что они могли бы подписаться на её испытания и не только получить шанс вернуться к жизни, но и, если это не удастся, дать кому-то другому в будущем лучший шанс, предоставив Ангеле ценные знания. Вместо этого ей приходится иметь дело с кучей пуристской чепухи. Как будто сейчас тёмные века, а её технология какая-то магия, разрушающая душу. Просто непостижимо. Она могла бы уже проводить свои испытания, но вместо этого ей приходится ждать.

Это не значит, что всё это время она бездельничает. Проходят месяцы, но в отсутствии острой необходимости, вроде юридических проволочек и, что ещё хуже, согласования расписания мисс Вивьен, чтобы дать ей возможность немного освоиться в новом теле до того, как её снова отправят на миссию, требуется гораздо больше времени, чем при экстренном реагировании. Наступает долгожданный день, и всё идет настолько гладко, насколько и может быть. Вся операция занимает не больше трёх часов, а не три дня, которые потребовались мистеру Шимаде. Если отбросить достижения, которых она добилась с УПСМН, её новая пациентка не нуждается в восстановлении, только в извлечении, замене и повторном соединении мозга с его различными старыми и новыми связями. Командир даже не успевает устать стоять в своём углу комнаты.

Что ещё лучше, в последующие недели Ангела получает несколько заявок на замену протезов. Они не такие масштабные, как у мисс Вивьен, обычно это всего лишь нога или предплечье, и не такие хорошие, как у женщины, поскольку не заменяют также весь скелет, но, тем не менее, они удовлетворительные, чего нельзя сказать о её вставших исследованиях наномашин.

Тем не менее, на протяжении всего времени она продолжает заботиться о раненых вместе со своей новой полевой командой. В нескольких случаях это касается и её добровольцев, но ни один из них не был ранен слишком серьёзно, что вызывает у Ангелы чувство разочарования. Она не желает им зла, она не её дядя. И всё же, вопреки всему, было бы неплохо, если бы хотя бы один из них наконец-то соответствовал её критериям.

Но когда это наконец происходит, она ничего не может сделать. Её доброволец, некая мисс Саймон, оказывается отрезана от остальной команды и её никак нельзя эвакуировать, пока в итоге не проходит жизненной важный участок времени. Ангела даже не узнает об этом, пока не видит мешок с телом в конце рабочего дня, где сама она бесполезно прозябала долгие часы.

Требуется иной подход.

— Отказано, — даёт свой ответ Командир, как только она заканчивает озвучивать свою просьбу.

— ...Могу я узнать, почему? — запоздало спрашивает Ангела, сбитая с толку бескомпромиссным ответом. Обычно Командир оставляет для неё образное окно открытым, где-нибудь на втором этаже или около того, через которое можно пролезть внутрь и изменить его мнение.

— Я не собираюсь рисковать таким ресурсом, как ты, больше текущего, Циглер.

Рисковать?

— Командир, я, возможно, из всех пяти миллиардов тот самый человек, которому меньше всего грозит смерть. Уход за ранеными на поле боя не является для меня риском.

— И это единственная причина, по которой я ещё не снял тебя с полевых операций. Потому что, откровенно говоря? Это была ошибка с моей стороны, что я позволил тебе отправиться туда с тем, что я знал в то время. Любой врач может делать то, что ты делаешь в поле. Но многие ли смогут продолжить твои исследования в случае твоей смерти?

— Этот случай очень маловероятен.

— Тем не менее, ты не принесёшь на поле ничего такого, чего не мог бы сделать другой человек. На самом деле, даже меньше.

— Меньше? — ощетинилась Ангела.

— Предположим, ты успела добраться до Саймон вовремя, что тогда? Какой у тебя план? Дашь ей свою сыворотку и будешь ждать эвакуации? В одиночку? Вынесёшь её оттуда на своей спине, надеясь, что вас обеих не пристрелят? Ты вообще сможешь её нести? А как насчёт взрослого мужчины в полном снаряжении? Или остальных товарищей по отряду? Ты оставишь их на произвол ради своего добровольца? А если с ними что-то случится? Как ты до них доберёшься? Ты оставишь Саймон? Здесь, Циглер, дела обстоят совсем иначе. Тут есть кое-что поважнее твоих экспериментов.

Испытывая невероятное унижение, Ангела чувствует, как её лицо становится всё горячее, чем дольше говорит мужчина. Это правда, что она не особенно заботилась о том, что будет после того, как она доставит сыворотку, здесь она оплошала, но в остальном она не заслуживает ничего подобного. Нет, у неё не самые лучшие результаты среди всех курсантов — не в том, что касается силы, но она компенсировала это выносливостью и закончила подготовительный лагерь честно.

— Значит, это вопрос возможностей?

— Это вопрос распределения ресурсов. Что ты можешь сделать в полевых условиях такого, чего не может никто другой? Насколько я понимаю, если ты можешь сделать столько же, сколько и любой другой врач, то ни к чему идти на риск, каким бы маленьким он ни был. Смерть отнюдь не единственное и не самое худшее, что может с тобой случиться.

Ангела просто вынуждена не согласиться с последним замечанием. Смерть — единственное препятствие, после которого нельзя вернуться. Когда-нибудь, возможно; до того, как за последние пятьдесят лет медицинские технологии шагнули вперёд, паралич не поддавался лечению. Когда прогрессирование болезни Альцгеймера нельзя было остановить, а изнурительные, хронические боли действительно были хроническими. Теперь это не так.

Тем не менее, Командир высказал достаточно достойную мысль, с которой она не может поспорить. Она ценна, причём больше в лаборатории, чем в полевых условиях. Но помимо этого (и, по правде говоря, это более важно), кого Моррисон принимает в отряд, в конечном счете, является его прерогативой, и именно он устанавливает правила. Что она может привнести такого, чего не может никто другой? И как она может компенсировать своё неразвитое тело, если это его так беспокоит? Она не может просто ждать ещё пять лет, прежде чем оно, наконец-то, наконец-то достигнет своего оптимума.

— ...Предположим, я смогу компенсировать свои... недостатки, — продолжает она. — Смогла бы я тогда вступить в Ударный отряд?

Глаза Моррисона сужаются в слишком хорошо знакомой ей манере.

— Чисто из любопытства, ты говорила об этом с Торбьорном?

Когда она минуту спустя выходит из кабинета, у Ангелы ещё не совсем созрел план. Смутная идея, возможно. Которая разрастётся только глубокой ночью, когда её мысли всё ещё будут находиться в кабинете Моррисона.

Самое очевидное решение, к которому она больше всего склоняется, состоит в том, чтобы создать для себя совершенно новое тело, соответствующее её нуждам. Однако это наталкивается на проблему, поскольку её технология ещё не гарантирует ей выживание так, как это делает дядина. Да, ей будет в разы сложнее нанести вред, но если нанести его всё же удастся, она окажется в очень плачевном положении. Например, если её снова собьют, и она по воле случая не сможет достать парашют (снова), повреждения её мозга могут оказаться катастрофическими, вплоть до невозможности восстановления. Она должна сначала завершить то самое направление исследований, для которого ей нужно новое тело, чтобы сделать безопасным отбрасывание своей плоти.

Также, ко всему прочему подключается вопрос её возраста. Поскольку у неё ещё не было возможности провести испытания, и вряд ли ей это удастся в ближайшее время, невозможно сказать, что случится с её мозгом, если она отбросит своё биологическое тело до того, как оно полностью сформируется. Её мыши, по крайней мере, ведут себя достаточно странно, чтобы насторожиться при данном эксперименте. Их полное нежелание размножаться не слишком беспокоит Ангелу, учитывая её собственные склонности (хотя это всё-таки заставляет её задуматься), но их непрекращающиеся попытки искать молоко матери в течение месяца после рождения, что приводит к кончине матери, скорее отталкивает её от идеи пойти на риск.

Возможно, через десятилетие, плюс-минус год или два. Пока же она сохранит своё тело от рождения.

При таком раскладе могло бы тогда подойти частичное усовершенствование, однако оно будет несколько обременительным. Потребовалось бы удалить её руки и ноги, а плечи и бёдра увеличить. Что само по себе потребует замены костей на что-то более способное выдержать нагрузку синтетических мышц, а также вес, с которым она, предположительно, будет иметь дело на поле боя — то есть, по сути, нужна замена всего скелета. Само по себе это не является большой трудностью, но, к бесконечной досаде Ангелы, она всё ещё растёт, а замена всех костей каждый год или около того не кажется ей завидной перспективой. Одно дело, когда не хватает нескольких позвонков для полноценного позвоночника, которые можно добавить позже, но она даже не знает, что делать с тазом. По итогу было бы гораздо менее трудоемко произвести замену всего. Если всё остальное не поможет, полагает она.

Другой вариант, она могла бы использовать более стандартные кибернетические конечности, беря в пример мисс Вивьен. Этого может быть достаточно, как ей кажется, даже если они будут значительно уступать её собственной работе. Вот только, если отбросить вопрос их устаревания, остаётся вопрос поля зрения. Ангела не желает иметь дело с неизбежными вопросами и сомнениями, которые обязательно возникнут из-за того, что она оснащает других своими технологиями, в то время как она сама отказывается это делать.

Дядя мог бы...

Нет.

...

Может быть, она смотрит на это под неправильным углом?

В конце концов, ей не нужно универсальное решение абсолютно всех проблем, с которыми она может столкнуться. Она не будет там сражаться, и поэтому ей не нужно обладать боевыми способностями. Всё, что ей нужно, это быть больше, чем любой другой врач. Привнести что-то такое, чего не смог бы любой другой. Для этой задачи совершенствование её тела было бы идеальным решением, да, но на самом деле оно не является таким уж необходимым. Её коже не надо быть пуленепробиваемой, для этого есть бронежилеты. Ей не нужна дополнительная сила, даже если её и не хватает, только мобильность, которая позволит ей легко переносить раненых. И ещё щепотку чего-то, чтобы убедить Командира.

Внешнее приспособление. «Overwatch» допускает большое разнообразие в том, что их агенты могут использовать в полевых условиях, так что это не должно представлять проблемы. Может быть, экзокостюм? Эти штуки высасывают энергию не хуже черной дыры, ей нужен нормальный портативный реактор, как в облачении Рыцарей, со всеми вытекающими отсюда излишествами. Ей нужен костюм, а не броня. Снова уменьшить масштаб? Что ещё? Реактивный ранец?

Реактивный ранец вполне может подойти.

Или, если быть точным в формулировках, двигательная система, и не просто абы какая. Обыкновенный реактивный ранец, доступный любому человеку с улицы, почти такого же размера, как она сама — абсолютно бесполезен. Он, конечно, поднимет её в воздух, но если в просмотренных ею видеороликах можно найти хоть какую-то достоверную информацию, это будет означать просто превращение себя в почти неподвижную мишень, поскольку в полёте (и, вероятно, на земле тоже) эти штуки кажутся неуправляемыми.

Военные экземпляры, значит. Один из этих костюмов «Raptora» точно подойдёт для её нужд. Разработанная с самого начала для боевых действий, такая система решает большинство проблем, которые Ангела находит у обычных реактивных ранцев. Они мощнее. Более манёвренные. Более прочные. Есть даже хороший шанс, что она сможет получить чертежи по внутренним каналам «Overwatch», поскольку ООН уже использует их в некоторых своих военных подразделениях.

Естественно, она не может просто построить такой костюм для себя. Изменение размера под её фигуру сломает напрочь всю систему, так же как и дальнейшее уменьшение размеров её нанитов приведёт к их поломке. А ей надо изменить размер, хотя бы для того, чтобы она не падала при каждой попытке встать прямо, и также для того, чтобы она могла попасть в помещение без необходимости снимать костюм — и всё это с учётом дополнительной массы тела взрослого человека. К счастью, если и существовал эксперт по миниатюризации, то это она.

Ей становится интересно, можно ли поместить такую систему в синтетическое тело.

В какой-то степени, конечно. Она почти наверняка сможет вместить двигатели в конечности за счёт некоторого увеличения их размера. Вся загвоздка заключается в чрезмерном нагреве. Разумным было бы сделать теплоотвод в туловище для установки реактивных двигателей, по крайней мере, пока она не придумает преобразование энергии в материю для отвода излишков. Тем не менее, она может заставить это работать, если прибегнуть к специальным материалам: воздухозаборники на суставах, выхлопы на конечностях. Тем не менее, теперь, когда она представила себе всю форму, это кажется довольно непрактичным. Ногам не обязательно быть свободными во время полёта, но вот рукам — очень даже, и в таком решении обе конечности нужны для управления полётом.

Честно говоря, крылья, наверное, подойдут лучше.

Эта мысль заставила Ангелу задуматься. Будет легко установить крылья на тело. На любое тело. Синтетическое и биологическое.

Итак, очевидно, это не могут быть обычные крылья. Человеческая форма никак не располагает к полёту. Все изображения ангелов на протяжении веков как одно не смогли правильно изобразить ничего, даже смутно способного к полёту. Во-первых, тела млекопитающих гораздо плотнее птичьих, и поэтому им потребовался бы больший размах крыльев по отношению к размеру тела, что для человека, в частности, означало бы абсолютно огромные размеры крыльев. Не говоря уже о том, что размещение таких гигантских крыльев на спине человека приведёт к тому, что они сломаются в первые же несколько взмахов под собственным весом. Чтобы человек мог летать без вреда для себя, ему, как и любому другому виду, имеющему общего предка-амниота, у которого впоследствии развились крылья, пришлось бы отказаться от рук в их нынешней форме — и, скорее всего, от общей формы в целом. Как лично она считает, проще всего было бы пойти по пути летучей мыши — с мембраной, простирающейся от талии или ниже до запястий. Но даже в этом случае, учитывая размеры крыльев, такая перспектива выглядит, мягко говоря, непрактичной.

К счастью, в отличие от всего природного мира, человеку не нужно соблюдать природный замысел, чтобы достичь тех же целей. А то и превзойти их!

Ей только нужно немного помощи со средствами.

— Значит, — говорит отец после нескольких минут листания папки, которую Ангела принесла в его комнату вместе с ужином, — ты всё-таки собираешься сделать это.

— Ну, я ничуть не приукрашивала, когда говорила, что когда-нибудь усовершенствую себя.

— Нет, я-... Это тоже, но я про Ударный отряд говорю. Джек рассказал мне.

Ангела сдерживает гримасу в уголках губ. Наверное, думает она, это право Командира советоваться с другими членами «Overwatch» об их будущих товарищах, но её всё равно раздражает, что он обратился именно к отцу. Несмотря на свою внешность, Ангела взрослый человек и за ней должно оставаться право сообщать новость своей семье тогда, когда она сама сочтёт нужным.

— ...Я собиралась рассказать тебе, — слова звучат слабо, больше походя на вопрос. — Я просто... я даже не была уверена, что это будет означать для меня до сих пор.

— Не ты ли говорила, что не хочешь быть военным? — отец, к счастью, звучит скорее растерянно, чем возмущённо, хотя последнее тоже заметно по его лицу.

— Ничего не изменилось, — признается она, помешивая кетчуп вместе с майонезом на своей тарелке с жареной картошкой. Она знает своё место в жизни, и это не поле боя. — Но я поняла, что мне нужно быть в самом эпицентре, если я хочу добиться хоть чего-то в своих исследованиях в ближайшем десятилетии.

— А нельзя, ну знаешь, просто подождать? — ворчит отец со страдальческим выражением на лице.

Она может подождать. Она всегда может подождать. Она может ждать столько времени, сколько нужно. С чем-угодно. С абсолютно всем.

— Ты не становишься моложе, пап.

Привлечь отца к своей задумке оказывается гораздо проще, чем ожидала Ангела. К вступлению в Ударный отряд в качестве военного врача, то есть, а не крылья. Это, к несчастью, вполне логично, учитывая его нежелание поменять отделяемую руку на что-то более постоянное. К тому же, она уже доказала свою способность выживать в обстоятельствах, в которых не может выжить ни один человек. Это, несомненно, должно помочь ей. В отличие от неё, её отец представляет ей все мыслимые и немыслимые решения её дилеммы под солнцем и за его пределами, не требующие модификации тела. Реактивные ранцы, костюмы, экзоскелеты, даже мехи, и, о да, крылья — только прикрепляемые к силовой броне, не отличающейся от костюмов «Raptora», а не к её собственной спине.

Она отметает их все, если не отбрасывает. Ничто из этого не является плохой идеей, отнюдь! Отец поистине блестящий инженер, и какое бы решение он ни придумал, Ангела полностью уверена, что оно покажет себя на отлично. Однако, когда вопрос всё-таки встаёт, всё проще некуда.

Почему?

— Потому что я хочу их, — отвечает она на этот вопрос, когда его впервые задает отец, а затем ещё раз, когда, по его настоянию, она сообщает новость матери при следующей же выпавшей возможности сказать лично — что, по её мнению, справедливо, учитывая, что именно отец оказал честь в прошлый раз.

В конечном итоге, столкнувшись с выбором, каждый из которых решает одну и ту же проблему, человеку остаётся просто решить, что ему больше подходит. И Ангела без толики стеснения готова признаться, что в возможности летать, где угодно и когда угодно, есть что-то (то есть всё), что ей нравится. Как давно люди мечтают об этой древней мечте? С тех самых пор, как они впервые увидели птицу в небе? И вот она, у неё есть все средства, чтобы воплотить эту мечту в жизнь, не ограничиваясь прикреплением двигателя к спине. Вот она, собирается дополнить человеческую форму так, как никто до неё не делал. Выйти за рамки простой замены уступающей детали на что-то лучшее. Зайти туда, куда не ступал ни один человек, даже дядя.

Разве может что-то меньшее сравниться с этим?

— Я просто... я просто волнуюсь, — беспокойно произносит мама.

— В чём же? — смущённый смешок срывается с губ Ангелы. Ну не может же она сомневаться в способностях её дочери и мужа. Она вышла замуж за одного гения и вырастила другого. Вместе они обязательно сотворят чудо.

— О том, как люди отреагируют на это. На тебя. Одно дело, когда тебе заменяют конечность или две, но... это уже выходит за все рамки. Ты говоришь об изменении, о настоящем изменении себя.

Изменении её тела. Вот что здесь главное. Конечно, она могла бы создать простую систему полёта, взяв за основу крылатую форму, но тогда это было бы просто новейшей формой ещё одного двигательного ранца. Нечто совершенно неполноценное по сравнению с тем, что задумала Ангела. Ангелы не отрывают крылья при касании земли, и она, следуя своему тезке, тоже не собирается. Моррисон хочет чего-то впечатляющего, и она даст ему это. Любой может пристегнуть себя к костюму, но с этим она даст то, чего не может дать никто другой. По крайней мере, не без участия в очень инвазивной операции — как в голове, так и в теле. То, чем она намерена стать, ничему другому не под силу.

В конце концов, за реализацию проекта берутся не только она и отец, но и мама. Почти всю механическую составляющую Ангела оставляет своим родителям, сама сосредоточившись на телесной интеграции. О, она, несомненно, справилась бы и сама, но между ними троими нет сомнений в том, что отец — лучший инженер, а выбранное им средство — твёрдый свет — это не то, с чем она когда-либо работала раньше. Лучше пусть он позаботится об этом, чем она, когда результат неудачи несёт в себе потенциальное падение с километровой высоты.

Система полёта «Валькирия» — такое название Ангела решает дать своему творению — обретает свою форму в течение нескольких недель, за время которых они с родителями перебрасываются идеями. Для разнообразия приятно, даже освежающе работать над чем-то, что не является её нанитами, и вдвойне приятно, потому что это ностальгично. У неё давно не выпадало возможности поработать со своей семьей. По сути с момента вступления в «Overwatch», когда их познания и опыт стали гораздо менее полезны в выбранной ею области исследований. К этому добавилась роль главы в её исследовательской команде, а потом ещё и Афина в придачу. Однако эта конкретная работа полностью частный проект. Ангела не хотела бы отвлекать своих людей от главной цели какими-либо побочными инициативами, даже если бы они оказали содействие в некоторых моментах — таких, как замена позвоночника, чтобы найти место для имплантата и ядерной батареи, питающей его. Даже в этом случае само устройство будет выходить через кожу Ангелы, и это обязательно, чтобы позволить её крыльям — на самом деле двигательной системе из твёрдого света — проецироваться, не разрывая каждый раз её спину.

Однако, проектирование и сборка устройства — самые простые части всего процесса (ну, не простые, но и не революционные сами по себе). Если бы она разрабатывала обычную систему полёта, на этом бы всё и закончилось, где оставалось бы только полностью перенять схему управления с костюма «Raptora».

Кодирование нейронного интерфейса для того, чтобы дополнительные конечности могли взаимодействовать с её мозгом? Вот это уже чуточку сложнее.

И ещё более захватывающее. Ведь она здесь создает фундамент, на котором можно выйти за пределы наземной реальности человеческой состояния. Дедал своего времени.

Она уже делала подобную работу, когда кодировала протезы, вот только делала это с тем, что там было изначально. Человеческому мозгу достаточно легко приспособить провода вместо нервов; все нужные связи уже есть, структуры мозга для управления ими готовы возобновить свою работу при первой же возможности. Здесь же сложность заключается в полном отсутствии таких связей и структур. В самом буквальном смысле в мире не существует ничего похожего на то, чем она стремится стать. Не существует просто крылатого млекопитающего или четырёхногой птицы с крыльями. Мысль о создании такого существо, стать первой, преследует Ангелу каждый миг бодрствования, а затем и во сне. Однако, для этого ей необходимо создать дополнительную электросхему, которую надо будет встроить в её мозг.

К счастью, это имеет достаточно общего с привычными процессом, так что Ангела не теряется полностью. Бо́льшую часть года она изучала неврологию и достаточно хорошо знает, как использовать симуляцию мозга для калибровки протезов. Калибровка мозга с применением её чипа не так уж сильно здесь отличается. Тем не менее, как и всегда, было бы гораздо проще и гораздо быстрее работать с надлежащей, непосредственной отзывчивостью, шедшей от испытуемого.

К счастью для неё, Ангеле не нужно было получать форму согласия на участие в её личном исследовании.

Найти надёжного хирурга, который согласится имплантировать ей экспериментальную технологию, вот это задачка уже гораздо менее проста. Точнее, найти того, кто сможет работать с её нанитами, а не мешать их работе. Это практически ограничивает круг возможных кандидатов двумя людьми, один из которых будет временно парализован на время процедуры. Она, конечно, может, если иного выхода совсем нет, попросить помощи у Мойры. Теоретически, всё должно быть достаточно: добавить имплантат к чертежу её тела, хранящемуся в памяти нанитовой сети.

Теоретически.

У Ангелы на протяжении многих лет появлялось множество теорий относительно дядиной работы, и вот неприятность — они редко оказывались верными.

— Крылья, дорогуша? — дядя совсем не пытается скрыть веселье, глядя на чертежи, которые она ему принесла. — Слишком уж очевидно, тебе так не кажется?

— Да. Крылья, — она также не пытается скрыть своего раздражения. Если бы она могла выбрать себе фамилию, то уж точно не Циглер. — Ты поможешь мне или нет?

Его улыбка, возможно, была самой отвратительной из всех, что Ангеле приходилось видеть.

— Для чего ещё существует семья?

Она не говорит родителям, когда наступает день операции. Они наверняка будут настаивать на том, чтобы прийти вместе с ней, что, конечно же, не обсуждается. Лучше просить прощения, чем разрешения — так, кажется, гласит старая поговорка. Они будут расстроены, конечно, но это никак не сравнится с тем, что случится, если они узнают, что она не только нашла своего дядю и никому не сообщила об этом, не только поддерживала с ним контакт после, но и решила снова вверить свою жизнь в его руки. Она легко может воспроизвести все возражения у себя в голове:

Она не может ему доверять, скажут они. Он сумасшедший. Скажут они. И хотя они будут правы по обоим пунктам, они также не знают дядю так, как она. Готова ли она доверить ему снова вживить ей одно из своих творений? Нет. Тот факт, что она сегодня жива, а не лежит кучей из раковых опухолей, это абсолютная удача, которую она не станет испытывать на прочность. Что она может ему доверить, так это проявить любопытство к её новому изобретению, по крайней мере, до такой степени, чтобы он захотел проверить, работает ли оно. Итак, в один из выходных вместо Стокгольма она садится на рейс в ТоледоГород в Испании. — туда, куда недавно переехал её дядя.

Сама процедура в целом ничем не примечательна, кроме того, что Ангела в течение всего времени не спит, хотя и ничего не чувствует. Это она сама предложила; в основном для того, чтобы присматривать за дядей, насколько это возможно, во время его работы, а также для того, чтобы в случае чего дать совет. Чего не требуется. Имплантация проходит так гладко, как она только может пожелать, опуская многочисленные истории, которыми дядя делится с ней, о его последних достижениях, из-за чего Ангела отчасти жалеет о своём выборе.

— Ну, думаю, должно сработать, — Ангела скорее слышит, чем чувствует, с последующим мокрым шлепком по спине. — Ну что, поехали?

Она не кричит, когда её нервы резко встают на место, боль слишком феноменальна, чтобы она могла обрести голос в течение нескольких секунд, пока её наниты — модифицированные их создателем, чтобы учесть и принять массу инородного материала в её теле — восстанавливают травмы, полученные в ходе операции. Сколько времени у неё занимает, чтобы снова пошевелиться, ей трудно сказать, бо́льшую часть этого времени она ничего не слышит и не видит.

Но всё это не имеет значения. Когда боль отступает, новое ощущение медленно даёт о себе знать. Что-то чужое. Что-то неправильное. Что-то есть, но в то же время нет. Что-то, чего до неё не ощущал ни один человек.

Это невероятно.

В сравнении с этим первое раскрытие крыльев оказывается чуть менее трансцендентным опытом, в основном, из-за необходимости внешнего программного обеспечения. Тем не менее, момент, когда они оживают, она никогда не забудет. Легче, чем сами перья, они материализуются по бокам её нового позвоночника во вспышке алого света — осознанный выбор, чтобы дополнить свет её нанитов, а также цвет Красного Креста и Полумесяца. Если её крылья и должны сиять, как сияет весь твёрдый свет, то пусть лучше это послужит какой-то цели. После того, как она поработает над ними, они будут изгибаться и сгибаться по желанию, как и естественные крылья, но пока что каждое из четырнадцати лезвий стоит прямо, занимая почти всё пространство дядиной кухни, эффективно прикрепляя Ангелу к месту, пока они не отключаются.

После этого требуется время на адаптацию. Её конечности немеют, а движения становятся скованными. Временами всё её тело застывает на мгновение, словно оно каменеет — досадная, но совершенно естественная реакция мозга на незнакомые связи, протянувшиеся по всей спине. Рано или поздно это пройдёт. В конце концов, ощущение неправильности её мышц, давящих на новый орган, превратится в обыденность, как и его вид на фоне серебристой поверхности спины. Её кожа, по крайней мере, не требует привыкания. Ведь это не кожа.

Хуже всего само отсутствие. Фантомные конечности, которых там ещё нет. Ангела теряет точный счёт тому, сколько раз её внезапно окутывает ощущение падения. Как её мозг даёт осечку, когда она натыкается на дверной проём, через который, как твердит ей всё нутро, она уже не пролезет. Или как она поворачивается чуть-чуть слишком быстро, и вес, которого нет, заставляет её резко облокотится на ближайший предмет. Полёт обратно в Цюрих, честно говоря, настоящая пытка. Как и сидение на любом стуле со спинкой в ближайшие недели.

Она проводит остаток своих выходных в Цюрихе, работая над имплантатом, как и обещала семье, но оказывается неспособной сосредоточиться ни на чём, кроме чужеродных ощущений на спине. В понедельник, на третий день без сна, она сообщает, что приболела, и если Командир находит это сомнительным, он не предпринимает никаких усилий, чтобы уличить её во лжи.

Ему и не приходится.

«У меня сложилось впечатление, что ты не способна заболеть», — появляется сообщение Афины в уведомлениях её аккаунта Battlenet через несколько секунд после того, как она вошла в свою заброшенную учетную запись в поисках отвлечения.

Ангела не морщится. Она не думает, что нарушила этим своё обещание искину, но если она и не переступила черту, то уж точно встала к ней впритык, когда выбрала дядю своим хирургом.

— Ничего физического, — говорит она вслух. — Я просто чувствую себя не в своей тарелке.

Это тоже не ложь. С её телом всё в порядке, ему просто нужно время, чтобы привыкнуть к своим новым частям. Проблема полностью в её голове. Точнее, в месте её соединения с шеей.

— Могу ли я поинтересоваться, что послужило причиной этого? — взламывает ИИ её динамики, принимая слова Ангелы за приглашение, которым они и были.

Ангела задумывается. Очевидно, что она не может раскрыть всю правду, но часть её, даже бо́льшая часть, не должна навлечь неприятности. Рано или поздно ей всё равно придётся раскрыть часть правды.

— В эту субботу мне установили имплант.

— С ним возникли какие-то проблемы? — это первый и непосредственный вопрос, заставивший дернуться уголки губ Ангелы.

— Не то чтобы, — она встает на виду у камеры своего планшета, чтобы сделать несколько растяжек. — Всё работает, я просто чувствую себя не так, как раньше. Моему мозгу нужно привыкнуть, это пройдёт.

— Ясно, — говорит Афина тоном, который, по мнению Ангелы, сопровождается кивком. — Ты не упоминала, что собираешься что-то устанавливать себе.

— Я не думала, что в этом есть такая необходимость? Меня оперировал надёжный хирург, так что всё прошло нормально.

— Могу я спросить имя этого хирурга?

Ой. Чёрт. Эммм...

— Я сама, — Ангела гордится собой за то, что это прозвучало как утверждение, а не как вопрос. — Я перепрофилировала свои наниты, чтобы сохранить контроль над руками без нервной системы. Это было достаточно просто, — Ангела также гордится скоростью, с которой она придумала эту ложь. Она не идеальна и даже не очень хороша, лучшие варианты приходят ей в голову даже в момент произнесения, но ей важнее представить ИИ что-то немедленное, чем полностью убедительное.

— Я звоню в медицинское подразделение.

Что?

— Я в порядке, не надо-...

— В таком случае другие врачи подтвердят это.

Ангела закрывает глаза. Глубоко вздыхая. Затем позволяет себе упасть животом на кровать. Всё честно. Если всё удалось, худшее, что может сделать кто-нибудь — сказать ей, что она всё сделала правильно.

— Ладно. Ладно. Но я всё равно скажу, что это пустая трата времени.

— Нет никакой пустой траты времени в том, чтобы убедиться, что с тобой всё хорошо, Ангела. Ты регулярно демонстрируешь тревожное отсутствие заботы о собственном благополучии.

— Это не-... — она издаёт стон, прокатившись на спину, только чтобы поморщиться и снова вернуться на живот. — Я в порядке. Здесь не было никакого риска. В худшем случае, я была бы парализована, и кто-нибудь проверил бы меня сегодня.

Этим кем-то, скорее всего, была бы сама Афина. Только она бы её не нашла. Возможно, никогда. Она следит за тем, чтобы во время её визитов при ней не было ничего, что можно было бы отследить.

— Я очень так уверена, что мне потребуются месяцы, чтобы умереть. Может быть, годы, — а может быть, и десятилетия. Кто скажет, что её наниты не начнут преобразовывать азот, которым она дышит, в питание или перерабатывать отработанное дыхание? У них есть для этого возможности.

— Диспетчер спрашивает, сможешь ли ты добраться до базы самостоятельно. Могу я получить твоё устное подтверждение?

Что ж, по крайней мере, за ней не отправляют целый шаттл.

Час спустя Ангелу грубо пытаются разуверить от комфортного предположения в пользу худшего варианта развития событий.

— О чём ты вообще думала? — ругает отец её, пока они идут в лазарет.

— Что это было достаточно безопасно, и я могла сделать это без привлечения большего количества людей, чем необходимо? Что так и было, и я это сделала?

— А если бы ты ошиблась?

Ей очень не хочется потом в третий раз вести этот же разговор с матерью.

— Тогда вы просто нашли бы меня сегодня в моей квартире, в ничуть не худшем состоянии, чем сейчас, и вставили бы мне позвоночник обратно. Вы все слишком остро реагируете.

— Я остро реагирую. Ты самостоятельно вытащила себе позвоночник, без чьего-либо присмотра, и я слишком остро реагирую, — мужчина вздыхает. — Куда ты его вообще дела?

— Позвоночник? Он в шкафу.

Ангела не уверена, что с ним теперь делать, но в итоге решила оставить его. Как-то... неправильно просто выбросить его как мусор. Может быть, она просто стареет и становится сентиментальной, как отец с его постоянно растущей коллекцией устаревшего оружия. Может быть, она сохранит все свои кости и в конце концов соберёт их вместе, чтобы выставить на всеобщее обозрение.

Шквал тестов, которым она подверглась, естественно, не обнаружил ничего плохого. Те повреждения и натёртости, которые можно было ожидать от свежего импланта, были устранены в ту же секунду, когда дядя снова включил её наниты в Толедо. Это, наконец, кажется, помогает отцу и Афине успокоиться. Её увольнительная продлевается с двух дней до полной недели, на время которой Ангела решает вернуться в Швецию.

Бригитта, по крайней мере, кажется, находит эту новость просто восхитительной.

— Ты чувствуешь? — спрашивает девочка, когда они обе сидят в её комнате, проводя пальцем по пласту синтетической кожи, натянутому на спине Ангелы.

— Немного меньше, чем обычно, но да. Я восстановила себе нервы.

— Хорошо. А так?

Ангела поворачивает шею так далеко, как только может, чтобы взглянуть на действия сестры.

— Это мой позвоночник. Человек не должен чувствовать свой позвоночник, — это, а также встраивание тактильных рецепторов внутрь заставило бы его выпирать ещё больше.

— Ну да, но он, типа... снаружи. Это не опасно?

— Он прочнее, чем кость, так что я бы сказала, что так даже безопаснее. К тому же, это выглядит круто, ты не находишь?

— О да! Прямо как могучий рейнджер!

Могучий... неважно.

— Это ещё ничего. Просто подожди, когда я заставлю работать крылья.

Легче сказать, чем сделать. Если она постарается, то к концу недели сможет создать костюм с матрицей датчиков для управления крыльями с помощью движений тела. Но чем тогда это будет отличаться от простого пристёгивания системы к ремням, а себя — к ней? Если кто-то захочет испортить её работу подобным образом, он волен сделать это, но она этого делать не будет.

Подбор аппаратного, программного и биообеспечения, чтобы все они работали вместе в идеальной гармонии, проходит в основном через метод проб и ошибок. Как это происходит: Ангела пишет симуляцию. Переводит в код, совмещает с чипом в своём мозгу. Тестирует. Улучшает то, что можно, и отбрасывает то, что нельзя. Повторить. Снова и снова с постепенным продвижением к готовому продукту. Это не столько трудно или даже выводит из себя, сколько утомительно. Даже больше, чем обычно. На её пути даже не встречаются грабли, всё просто медленно и методично настраивается, по одному взмаху крыльев за раз.

Это почти оскорбительно, когда в день, похожий на все другие, Ангела добавляет последнюю строчку кода из своей симуляции и он просто защёлкивается.

Это не значит, что её крылья теперь готовы, ещё нет, но облегчение от непрекращающегося дискомфорта, который она испытывала с момента установки импланта, оставляет её тело кайфовать до конца дня. Впервые не требуется никаких усилий, кроме желания, а даже не мысли, и одно из её крыльев раскрывается во всём своем алом великолепии, а второе присоединяется к нему на следующий день.

Они двигаются не совсем правильно, рывками и неуверенно. Или сгибаются не так легко, как её родные конечности. Тем не менее, она заставляет их двигаться, и они следуют за ней. Вскоре всё становится на свои места, и она впервые может наблюдать, как её мозговые волны влияют на машину, а не наоборот.

Ангеле двадцать семь, и в Стокгольме только-только выпал ранний снег, когда она впервые летает.

Она могла бы сделать это в Цюрихе. У неё было сильное искушение делать это все три дня, оставшихся до конца отпуска, но это событие кажется слишком важным, чтобы не разделить его, и кто может быть лучше, чем её семья, участие которой в данном проекте в любом случае должно наградить их этой привилегией?

Все они отправляются за город, на один из тысячи островов, окружающих его, где их никто не потревожит. Её родители, проявив проницательность, берут с собой самый толстый надувной матрас, который им удалось купить в Интернете. Бригитта же использует навыки, полученные на уроках вышивания, чтобы помочь Ангеле улучшить её одежду для того, чтобы та совсем чуть-чуть, а не полностью испортилась, когда у неё раскроются крылья.

Поначалу всё проходит гладко. Или достаточно гладко для того, что ещё никогда не пытались сделать в истории. Ангела надевает очки для катания на лыжах, а затем выдвигает крылья в ярком алом свете, отгоняя маленькую соринку дискомфорта, вечно прятавшуюся под кожей, и сохраняя их раскрытыми. Она поднимается медленно, но уверенно, под очень громкую радость сестры и более сдержанные, но всё же гордые рукоплескания родителей. Сердце бьётся в почти болезненном ритме, и Ангела улыбается им в ответ, прежде чем приложить больше энергии к своим движителями — не более чем растяжение мышц, насколько это возможно для её мозга — чтобы спланировать назад в неторопливой манере. Затем вперёд, в сторону и по кругу.

— Сделай бочку! — кричит Бригитта, доставая телефон, чтобы записать для потомков и Афины, но один из их родителей быстро шугает её, а другой предупреждает Ангелу, чтобы она даже не думала об этом.

Не то чтобы она собиралась пробовать. Она инстинктивно знает, чем закончится эта попытка, точно так же, как она знала, что не стоит пытаться делать пируэты, когда впервые каталась на коньках с мамой. Человек, который никогда не ходил, не может перейти на бег, не упав, а Ангеле не очень нравится мысль о том, чтобы разбиться о землю.

Вместо этого она забирается выше, уверенная, что сможет сделать хотя бы петлю, что она и делает, оставляя себя в комфортных десяти метрах в самой нижней точке, прежде чем снова взмыть вверх. Это бодрит. А ещё холодно — хуже всего на спине, где крылья пробиваются сквозь одежду, и трудно дышать, когда воздух бьёт в лицо, и, возможно, это самое большое удовольствие, которое она когда-либо испытывала. Затем она пробует сложный поворот и мгновенно понимает, что совершила ошибку; она чувствует это всем телом ещё до того, как начинает первый виток.

Она пытается прицелиться в матрас, или попыталась бы, если бы знала, где он находится в тошнотворной спирали цветов, в которую превращается весь её мир. Несмотря на это, ей удается выровняться настолько, что, когда она падает на землю спустя несколько секунд после своего неудачного поворота, это происходит под углом, посылая её кувыркаться на продолжительное расстояние в клубке конечностей: плоти и твёрдого света. Наконец, она останавливается, наполовину зарывшись в снег, и лежит там, дизаренитрованная, пока сильные руки отца не поднимают её.

— Ты как? — её взгляд переходит с обеспокоенных глаз мужчины на глаза матери, затем на глаза Бригитты, которая, к счастью, бросила свою задачу записать всё на телефон.

— ...Бывало и хуже, — решает она, на мгновение отстранившись от вопроса и садясь. Облегчение на лицах её семьи совершенно непропорционально событию. Это было... ну, Ангела не знает, как высоко она забралась перед падением, но это процент, может быть, два, от того пикирования, которое она пережила в Италии, где у неё не было крыльев, чтобы скорректировать траекторию падения. — Дайте мне минутку, я попробую ещё раз.

— Может, всё-таки не стоит спешить?

— Я не буду спешить, не переживай, — она закатывает глаза от слов мамы. — Я не сильно-то горю желанием падать.

Не то чтобы это помогает избежать множества последующих падений. К концу дня Ангела возвращается домой с планом дальнейшей модификации своих крыльев, Бригитта с большим количеством уличающих записей, а их родители, возможно, с дополнительным седым волосом или двумя.

План, который она обсуждает с отцом уже на обратном пути в город, состоит в том, чтобы добавить ещё два небольших крыла в нижней части спины для решения проблемы управления, а два основных оставить для менее резких манёвров. Ещё неделя уходит на изготовление дополнительного проектора твёрдого света для замены соответствующих позвонков, другая неделя — на то, чтобы родители помогли ей установить его на место, а не ждать неизвестно сколько времени для надлежащей операции, и ещё две недели — на то, чтобы откалибровать четвёртый набор конечностей, чтобы они не мешали третьему. Она также заказывает лётный костюм с толстой подкладкой — нечто более обыденное, чем все идеи Бригитты — единственная цель которого не допустить откровенно невыносимого холода.

Даже сделав всё это, она не торопится с походом к Командиру. Поскольку вопрос был в основном техническим, выступление, которое она планирует, потребует большего, чем просто полёт взад-вперёд в темпе чуть выше неповоротливого. Впервые за время своей службы Ангела решает отказаться от регулярных сверхурочек в пользу освоения всех тонкостей полёта.

Едва ли это можно назвать неприятной перспективой. Полёт доставляет ей радость, не похожую ни на одну другую физическую активность, которой она когда-либо занималась. В том, как замирает её сердце за секунду до того, как она напорется на ветку дерева. В том, как она подхватывает с земли плюшевую игрушку в жёстком пикировании на скорости сто километров в час. В планировании вниз по склону горы или в стае гусей высоко в воздухе. Можно также сказать, что Бригитта предупреждает её о слухах в Интернете о Алом Ангеле в небе над Стокгольмом, а затем находит подобные же слухи в Швейцарии.

Когда она, наконец, устраивает презентацию своей новообретенной способности, Ангела специально устраивает представление для всех. Чем больше, тем лучше, ведь если её просьба снова будет отклонена, все раненые полевые агенты без надежды на спасение будут отныне знать, кого благодарить за свою смерть.

Её взлёт происходит быстро и грациозно, без какой-либо заторможенной осторожности, как это было два месяца назад. Она останавливается на высоте шестидесяти метров, чтобы понаблюдать за собравшейся муравьиной толпой. Она различает мистера Райнхардта, Моррисона, Командира Рейеса, Уинстона, отца, даже Мойру, которая вышла из своей лаборатории, чтобы увидеть, как древняя мечта человека наконец-то осуществилась. Ей бы хотелось посмотреть, как её коллега добьётся того же, что и она, благодаря своей генетике.

Она подаёт сигнал к согласованному старту, взмахнув крыльями, и пикирует. Сильно.

Ангела наслаждается морозным воздухом, хлещущим её по щекам, и встревоженными криками толпы зрителей. В последний момент она резко взмывает вверх, безвредно проносясь над головами всех присутствующих, её движители работают на полную мощность. Она мгновенно достигает цели, расположенной в двухстах метрах, останавливается так резко, что, несомненно, сломала бы свой старый позвоночник, подхватывает манекен и, как пуля, улетает с прикреплённым к рукам солдатом, совершая на обратном пути несколько резких воздушных манёвров, чтобы просто доказать, что она так может.

Её посадка в отведённом месте гораздо более мягкая, хотя она без лишней траты времени отстёгивает свой ценный груз, а затем снова взмывает в небо, намереваясь своевременно доставить оставшихся девятерых.

Презентация больше похожа на акробатическое шоу, чем на что-либо другое, и это сделано специально. Да, она могла бы просто хватать свои цели и бросать их как можно быстрее и как можно более прямолинейным способом, но Ангела оставит такую срочность для поля боя. Здесь, сейчас, она демонстрирует возможности, модифицируя маневры костюма «Raprtora», которые она видела на парадах, в нечто такое, что не под силу как ни одной летательной системе в мире, так и ни одному другому телу. Немалое количество трюков, которые она разработала на сегодняшний день, убили бы любого не усовершенствованного человека, будь то перелом хрупкого позвоночника или падение на землю из-за неуправляемой силы g.

Неуправляемой для нормального человека, то есть.

Когда всё сказано и сделано, Ангела возвращается на своё место над толпой, широко растягивая губы в лучезарной ухмылке под аплодисменты, которыми её встречают. Она наблюдает с высоты, как люди внизу вытягивают шеи от удивления, многие глаза прикрыты от алых бликов, но всё же обращены к ней, и более чем несколько из них затенены телефонами, записывающими её выступление.

"Отлично", думает она, "Пусть увидит весь мир."

Командир, каким бы немногословным он ни был, тем не менее оставался человеком слова. В соответствии с ожиданиями Ангелы, после шоу, которое она устроила, ему ничего не остаётся, кроме уступить.

Ничего безрассудного, отнюдь, ничего также спорного или даже неожиданного. Только хорошее может выйти после профессиональной переподготовки, призванной ввести её в курс дела, как орудуют Ударные отряды, то есть спецназ. От неё, как от полевого медика, не ждут активного участия в боевых действиях, но если бой когда-нибудь всё же дойдёт до неё, она должна быть к нему готова. Как бы Ангела ни хотела забыть ощущение оружия в руке, она слишком хорошо знает реальность боя и никогда больше не угодит туда без него. От этого зависят жизни.

Широкая реакция на её демонстрацию тоже более или менее соответствует её ожиданиям. К концу недели видеоролики с её полётом набирают несколько миллионов просмотров, и этот счётчик продолжает расти в геометрической прогрессии после того, как выходят интервью для различных изданий (большинство из которых даже не научные). Что, стоит сказать, намного лучше, чем обычное отсутствие энтузиазма, с которым она сталкивается в отношении своих новых нанотехнологий, было лишь небольшое удивление. Медленное и неуклонное накопление улучшений в её технологиях едва ли поражает воображение так, как её крылатая фотография на обложке. Естественно, она ухватилась за возможность сделать рекламу. Валькирия, строго говоря, не нуждается в нанитах для функционирования, но они, безусловно, облегчают уход за ней. Не говоря уже об их роли в самой имплантации. «Newsweek» даже публикует целую статью о наномашинах в целом, и половина из той посвящена её работе.

Однако, не всё внимание оказывается желанным. После публикаций не проходит и недели, как перед штаб-квартирой начинаются пикеты. Какие именно вопросы они поднимают, Ангела не интересуется. Да и зачем? Она не собирается менять курс только потому, что какой-то там луддит говорит ей сделать это — вежливо или как-либо ещё — и вряд ли она изменит мнение кого-то, у кого хватило извилин тратить своё время на выкрикивание пуристских лозунгов всех и каждому, кому не повезло их услышать.

И хотя для Ангелы это не является проблемой, она всё равно берёт в расчёт свою безопасность. Теперь она просто летает на работу и обратно, не давая протестующим ни единого шанса напасть на неё, оставляя им лишь более неподвижные возможности для недовольства.

Таким примером может быть её дверь.

«ТЫ НЕ БОГ», гласит первый из многих последующих отрывков, наскрябанных на ней.

Ангела фыркает с издёвкой. Хоть в чём-то они все сошлись во мнении. Она сделала больше добра, чем любой бог.

Она подаёт заявление. Потом ещё одно через несколько дней. А потом ещё. Вскоре она меняет свою дверь на дверь с установленной камерой наблюдения, а когда и этого оказывается недостаточно из-за того, что преступники маскируются, она вкладывается в установку целого ряда камер наблюдения в своём жилом комплексе. Это не совсем решает проблему — получается лишь поймать преступников, а не остановить их — но страдания от краски и тухлых яиц явно та цена, за которую стоит заплатить общественными работами, которые вандалы обязуется выполнить после соответствующего штрафа и извинений.

Более насущной проблемой становится шквал предложений, захлестнувший её почтовый ящик, и лишь немногие из них проявляют интерес к тому, что она действительно может предложить. Подавляющее большинство просят меньшее. Всего лишь очередной репульсорный ранец с ручным управлением, а не с мозговым чипом.

Это было бы оскорбительно, не будь так прагматично.

Хотя то, что просят различные производители, во всех отношениях уступает тому, что создала Ангела, нельзя отрицать, что вместе с тем идёт значительно сниженная цена. То есть привилегия, которую мало кто может себе позволить — не беспокоиться о денежных неудобствах. Даже простая замена ядерной батареи на обычную, перезаряжаемую, сокращает расходы более чем вдвое. Компромисс: возможность летать только около часа на полном заряде — не такой уж это и компромисс на самом деле, когда человек не может позволить себе более совершенную версию. Впрочем, для большинства потенциальных владельцев это также не является особой проблемой, ведь она сама летает не больше часа или двух за раз.

Хотя батарея самый кусачий фактор, тем не менее нельзя сказать, что сильно, а вот сама операция стоит на почётном втором месте. Замена позвоночника, вживление чипа, подключение, заживление, реабилитация, время, которое всё это занимает без её нанитов, помогающих ускорить весь процесс... всё это требует больших усилий, она знает это. И хотя Ангела лично считает, что оно того стоит, но такова печальная реальность, с которой она когда-то была слишком хорошо знакома: не всегда можно позволить себе то, что явно стоит того. Та же покупка дома гораздо более финансово ответственный выбор, нежели получение возможности летать, как бы ни хотелось этого. Учитывая всё это, кто она такая, чтобы отказывать другим в возможности осуществить свою мечту о полёте, пусть даже в виде факсимиле? Крылья у неё появились совсем недавно, а она уже не может представить себе возвращение к существованию, привязанному к земле.

Чего она не ожидала (и, если подумать, ей стоило бы), так это запросов со стороны военных предприятий, заинтересованных в этой технологии. И не даже в крыльях — они, стоит признать, не очень рентабельны, если сравнивать их с гораздо более дешёвыми системами, которые уже выполняют эту работу. Нет, их интересует конкретно чип, который управляет ими, и можно ли использовать его для интеграции другого оборудования с человеческим разумом.

Может ли она интегрировать оружие в мозг? Почти наверняка. Может ли она сделать то же самое с машинами, которыми они управляют, танками, самолётами и тому подобным? Вероятно, да. Она не совсем знает, как это сделать, учитывая довольно фундаментальные различия между телом машины и телом млекопитающего, но с командой военных инженеров, направляющих её руку, она не видит причин, почему это нельзя сделать.

Но она и не собирается этим заниматься.

«Я не создаю оружие», вот и весь ответ, который она даёт им, прежде чем отправить письмо в спам. Если им правда нужны её технологии, они могут сами придумать их.

— Ты можешь хотя бы выслушать их? — спрашивает Командир, вежливо, когда однажды приходит к ней в кабинет, чтобы поднять этот вопрос.

Очевидно, кому-то пришла в голову светлая мысль пойти с проблемой в лоб и обратиться к её начальнику. Только вот у «Overwatch» нет прав на её технологии, что заставляет Ангелу задуматься, действительно ли они ожидают, что этому человеку удастся переубедить её, или они правда настолько глупы.

— Я не создаю оружие, — просто отвечает она.

— И я не прошу от тебя этого. Но наши поставщики уже месяц капают мне на мозги по этому поводу, и я не в том положении, чтобы прямо сказать им "нет".

— Я не создаю оружие, — с нажимом повторяет она, ощетиниваясь и прилагая сосредоточенные усилия, чтобы сдержать зудящие крылья. — Я не соединяю мозг с танком, или автоматом, или мехом, или чем там ещё они просят. Это не должно быть оружием! Я создала это, чтобы сделать людей лучше, а не- смертоноснее! Если им так нужен дополнительный набор рук, чтобы держать автомат — отлично. Но миру не нужно больше оружия.

Проходит долгая минута, прежде чем мужчина отвечает, падая своим весом на спинку дивана в её кабинете.

— Иногда... боюсь, иногда оно может понадобиться.

Все иногда ошибаются. Большинство людей ошибаются довольно часто. Когда-то отец думал, что своими изобретениями — своим оружием — он делает мир безопаснее. Потом это самое оружие начало убивать людей, которых оно должно было защищать. Омники здесь ненадолго, а когда их не станет? Против кого будет использовано это оружие?

Ничего из этого она не озвучивает, лишь молча ожидая, когда Командир придёт к решению.

— Я не буду тебя заставлять, но я был бы признателен, если бы ты хотя бы поговорила с ними.

Она не говорит. До сих пор она обходилась без его признательности.

О первой командировки Ангелы в качестве боевого медика писать домой не о чем, как и о второй. Обе миссии она проводит в режиме ожидания, обе проходят без заминок, а значит, и без нужды в ней.

Впервые её услуги потребовались на третьей миссии: неудачной операции по захвату заложников во Франции. Она примечательна тем, что виновниками её вызова оказываются люди — и отнюдь не её коллеги-агенты.

Она входит в школу только тогда, когда всё уже сказано и сделано, и — хотя и печально — Ангела не может отрицать впечатляющее качество насилия, которое «Overwatch» обрушил на террористов. Их штурм длился всего полминуты, в течение которых цели были большей частью ликвидированы, а меньшей частью захвачены — побитыми и все в крови, за что стоит благодарить Уинстона.

Ангела проходит мимо них, не кидая на них второго взгляда. Они будут жить. Её УПМН наниты могут быть введены каждому человеку, находящемуся в здании, и какие бы неудобства не вызовут у них их применение, её это не слишком волнует.

Не после того, что она обнаруживает, когда вместе с остальным медицинским персоналом врывается через вход в спортзал, где последние два дня держали заложников.

Вдоль стены расположился ряд тел, все примерно возраста Бригитты, на коленях и лицом вниз, на стене позади — коричневое пятно, за единственным исключением в виде омника. Она замирает на мгновение, вглядываясь в эту картину, а затем оглядывает каждого из них; не так уж часто выстрелами в голову удаётся убить сразу. Правда, это происходит в основном тогда, когда стреляющий не знает, что делает.

Те, кто были здесь, знали.

— Ангела? — доносится голос Уинстона сбоку. Точно. Мёртвые мертвы и останутся таковыми. Сейчас нужно помочь живым.

Операция была оценена как большой успех с их стороны. Убитые заложники были причиной их появления, а не его результатом. Они спасли буквально всех, кого могли. Повод для гордости. Тем не менее, вместо того, чтобы выпить с остальными, Ангела возвращается в свой кабинет почти сразу после того, как они приземляются в Цюрихе, крылья окутывают её, их сияние согревает её холодную кожу.

— Афина?

— Да?

Она несколько секунд держит рот открытым, пытаясь понять, что именно она хотела спросить.

— Ничего, — она опускает руки, когда не находит слов. — Прости.

— ...Не хочешь провести мне техобслуживание?

— Извини, что?

— У меня в серверной скоро надо заменить воздушные фильтры. Хочешь заняться этим?

Она хочет. Возможно, это и рутинная работа, но гудение аппаратуры Афины и её направляющий голос успокаивают её чуть больше, чем мёртвая тишина кабинета или музыка, ревущая в наушниках. Она не уходит сразу после завершения работы, и искин не торопит её.

— Я не понимаю, — признаётся она в конце, проведя добрых полчаса в дружеском молчании, прислонившись спиной к одному из монолитных компьютеров.

Она давно знает, что в число угроз, с которыми сталкивается «Overwatch», входят не только омники. Так было только раньше, сначала во время войны, когда всё человечество сражалось с единой целью против угрозы омников, а затем сразу после неё. Но, поскольку война закончилась, а «Overwatch» всё ещё существовал, всё ещё был доступен, это было лишь вопросом времени, когда герои человечества будут использованы для других целей. Лишившись общего врага, человечество снова превратилось в то, чем оно всегда было. Люди, что когда-то сражались бок о бок за будущее своего мира, снова стали соперниками самим себе, или даже врагами.

Несмотря на это, она как-то не ожидала — не позволяла себе, возможно — увидеть, как человек развязывает такую жестокость по отношению к ближнему своему. Использовать невинные жизни как не более чем валюту, которую можно свободно выбросить, не обращая внимания, не заботясь о том, какими бы могли стать эти жизни, произойди всё иначе, и как они могли бы во сто крат превзойти любую жизнь, что была до этого. Стать поколением, которому предстояло вкусить плоды её работы. Иметь впереди тысячу лет жизни, они могли бы стать кем угодно, достичь чего угодно — или достичь ничего, как не достигает большинство людей сейчас, довольные продолжать жить вполне благополучной жизнью.

Но вместо этого они мертвы. Стали сноской на чей-то неудавшийся амбиции.

— Вот почему мы здесь, — успокаивает её отец, когда она заговорила с ним об этом по подсказке Афины. — Нельзя корить себя за поступки других людей. В конце концов, мы не всесильны, и так или иначе нам остаётся только продолжать жить.

— Я знаю. Просто... — она осекается, не находя ответа, и от злости хлопает крыльями. — Я просто ненавижу это.

— Вот и хорошо, — улыбается отец. — Это значит, что голова у тебя есть на плечах. Держись за это чувство. Только когда оно исчезнет, вот тогда тебе стоит начать беспокоиться.

Тем не менее, отцовский совет оказывается не очень полезным. Впрочем, он всё ещё отказывается от замены руки, так что, возможно, ей не стоит ожидать от него более срочных решений, только лишь перетерпеть его. Но в одном он всё-таки прав. Нет иного выбора, кроме как продолжать жить.

Ради неё и ради других.

Исчезновение Лены Окстон во время испытательного полёта прототипа телепортационного истребителя становится ударом для всей организации и особенно для её участника-гориллы. Лично Ангела узнает об аварии только спустя день после неё. Только когда она проходит мимо небольшого памятника, установленного в честь девушки в атриуме по пути к выходу, она проводит параллели с лицом молодой подруги Уинстона из авиационного подразделения.

Случившееся оказывается тяжелым испытанием для «Overwatch», и на то есть веские причины. Одно дело потерять пилота из-за экспериментальной техники, но потерять его из-за недосмотра этой техники? Это уже совсем другое. Вообще говоря, как бы человек ни готовился, экспериментальная технология всегда сопряжена с определённым риском. Некоторые проблемы, неизбежно, неизменно остаются незамеченными на стадии прототипа, кому как не Ангеле это знать. Вот только, как оказалось, никаких предиспытательных работ практически не было. Команда «Сверхспышки» сильно отставала от графика именно из-за проблемы случавшейся время от времени потери телепортированной материи. Вместо того чтобы устранить недостатки, выяснилось, что они просто собрали самолёт, чтобы было что показать за те миллиарды, вложенные в проект, надеясь и молясь, чтобы он не подвёл их в критический момент. Но он подвёл. Самолёт вернулся после прыжка без пилота и впоследствии полностью уничтожился в результате крушения.

В общем, закончись дело закрытием проекта и внесением вовлечённых в него людей в чёрный список, запрещавшим тем в дальнейшем работать в научной сфере, так бы этот случай и остался бессмысленным и трагичным, ни разу не коснувшись и оставшись далёким от Ангелы.

А потом призрак Лены Окстон появляется в кафетерии.

Ангелы не было тогда там, но запись с камеры наблюдения, которую показывает ей Афина, подтверждает десятки свидетельств людей, находящихся на месте случившегося. Девушка появляется ровно на три целых три десятых (повторяющихся) секунды, выглядит панически, затем исчезает, чтобы появиться в двух разных местах одновременно, посмотреть друг на друга и снова исчезнуть.

Хронологическая диссоциация, так они это называют. Причудливое название, скрывающее тот факт, что никто вообще не понимает, что происходит, кроме начинающего приходить осознания того, что двигатель «Сверхвспышки» каким-то образом завзаимодействовал с пространством-временем во всей его полноте.

Опальных учёных возвращают, на этот раз под руководством Уинстона, с целью переделать их же работу, чтобы как получить шанс на своё будущее, так и дать его Окстон. Ангела не понимает и половины из того, что рассказывает ей горилла, чем они там занимаются, но три месяца спустя, когда по всей Британии появляется сорок семь задокументированных свидетельств об их пропавшем пилоте, ещё пять — в штаб-квартире и ещё десятки неподтверждённых свидетельств, им удаётся заключить Лену Окстон в единое пространство и примерно ту же временную, если не совсем физическую реальность. Именно в это время она использует свой опыт врача и лучшего в мире специалиста по миниатюризации.

Реакция девушки... мягко говоря, необычная. В последний (и единственный) раз, когда они разговаривали, с британки не сходила улыбка и та была полна вопросов о её крыльях. Сейчас же?

Окстон сильно пугается, когда она входит в её камеру, и если бы призраки могли бледнеть, Ангела уверена, что сейчас это и происходило бы. Она визжит, мерцает и снова появляется в трёх местах, прежде чем обосноваться как можно дальше от Ангелы.

Ангела обменивается взглядом с Уинстоном и остаётся у двери, в то время как обезьяна идёт к своей бывшей в истерике подруге.

— Лена? — он встревоженно, тщетно тянется к ней, его рука висит подле плеча, которого он не может коснуться.

Знакомое лицо, кажется, помогает. Девушка делает последний вдох, чтобы задержать его (нужен ли ей вообще воздух, становится интересно Ангеле), а затем кивает.

— Я в порядке, — восклицает она, звуча при этом далеко от понятия «в порядке». Что она, должно быть, заметила, учитывая её гораздо более уверенную попытку секундой позже. — Я в порядке. Просто... — её глаза встречаются с глазами Ангелы. — Я приняла тебя за другого человека. Прости.

Назвать состояние девушки захватывающим — это ничего сказать. По словам Окстон, с момента её исчезновения прошли годы, хотя сколько именно, она затрудняется сказать. Годы, которые она провела, пытаясь найти дорогу назад в том, что она попеременно называет потоком, штормом и океаном времени, что ей, наконец, удалось сделать только после строительства камеры удержания. Нет никаких воспоминаний о различных задокументированных появлениях, несмотря на то, что она настаивает на имеющихся воспоминаниях о своих кратких погружениях в физический мир. Точно так же они не находят никаких доказательств её присутствия ни в одном из мест, в которых, по утверждению Окстона, она появлялась. Объясняется ли это нынешним хрупким состоянием её разума или тем, что она ещё не успела там появиться, остаётся без ответа. Судя по тому, что Ангеле удаётся уловить из оживленных, длинных и высокотехничных объяснений Уинстона, девушка потенциально существует везде и в каждом моменте времени. «Потенциально» здесь ключевое слово, так как, очевидно, это не так (но может быть, отсюда её множественные появления в один момент времени).

Всё это в теории очень интересно и любопытно, но не то, ради чего Ангела была приглашена.

Когда речь заходит о здоровье британки, Ангела оказывается в тупике. С практической точки зрения, тело Окстон не существует как таковое. Ни одного её атома. И всё же, несмотря на то, что свету не от чего отражаться и он также не является самим источником, они прекрасно её видят. То же самое со звуками, которые она издает, будь то её голос, щелканье пальцами или шаги (которые, несмотря на звук, не тревожат пыль, которую они высыпают на пол). Ангела очень хотела бы, чтобы девушку поместили в вакуумную камеру и проверили, могут ли они по-прежнему видеть и слышать её там; по всей видимости, ей не требуется воздух. Голод приходит и уходит сам собой, иногда даже сменяясь сытостью. Любопытно, что, хотя на неё это не влияет, Окстон может определить температуру.

В общем, загадка за пределами её навыков и знаний, и не та, которую она особенно хочет разгадывать с учётом шестнадцати тонн электроники, которую она должна каким-то образом запихнуть в портативное устройство.

При обычных обстоятельствах, Ангела предложила бы сделать девушке новое тело с уже установленным в нём устройством. Однако, неясно, насколько это поможет, если вообще поможет. Во-первых, оригинальное тело Окстон должно физически существовать, чтобы можно было в принципе провести операцию. Во-вторых, существует смертельная опасность того, как поведет себя отброшенная плоть. Вполне возможно, что она попытается восстановить связь с мозгом в новой оболочке, а о таких плачевных результатах Ангела предпочла бы не думать. Внешний вариант выглядит наиболее безопасным.

По большей части, она просто решает следовать указаниям Уинстона — в той мере, в какой их вообще можно выполнять. Миниатюризация это отнюдь не просто уменьшение размеров всего. Существуют жёсткие пределы того, насколько, скажем, скромный транзистор может быть уменьшен в размерах и продолжать работать. В определённый момент тепло, выделяемое электрическим током, неизбежно расплавит тот (как и любое другое устройство и материал), и тогда придётся искать либо альтернативный путь для тока, либо способ охлаждения транзистора, либо же вообще уменьшать подаваемую мощность — и все эти три способа требуют дальнейшей модификации взаимосвязанных систем, и так с каждой отдельной деталью. Другими словами, куча работы.

Ангела не возражает. В отсутствие подходящих подопытных она могла бы сосредоточиться на том, чтобы вернуть к жизни хотя бы эту девушку. Кроме того, бывало и хуже. С первой итерацией нанитов ей приходилось уменьшать здание до размеров яблока. Что такое одна комната по сравнению с этим?

К тому же, не похоже, что она выполняет основную часть работы. Это доля выпадает на Уинстона и команду под его началом. Так странно видеть гориллу рядом: его огромные руки и громадные габариты затмевают всех и вся, и всё же он явно в своей стихии; сосредоточенный и выверенный. Совсем не похож на себя в поле. И это не говоря о самом виде гориллы, которая работает в лаборатории в качестве исследователя, это уже нечто из ряда вон выходящее. Но Ангела полагает, что её порог странного чуть-чуть перекошен по нормальным меркам.

Хроноускоритель (или, в сердце Ангелы, «Persönlicher Chronischer Verschiebungsereignis-Anker/Leuchtfeuer»с нем. Персональный хроносдвига якорь/маяк.) в итоге оказывается больше, чем то, чего они изначально собирались достичь, и не совсем по замыслу. По описанию Окстон, камера удержания напоминает трясину посреди океана: когда она была брошена туда течением времени, где она металась, терялась и была взвинчена — плотный суп засасывал её и не хотел выпускать обратно в открытые воды. ПХЯ/М, напротив, это маяк, который девушка может отыскать на другом конце объекта, в другом здании. Ангела была бы настроена скептически, если бы не то, как Окстон оживилась на записи в тот самый момент, когда они впервые активировали его.

Главное отличие, оказывается, в том, что с ПХЯ/М Окстон может отпустить его.

Они немало пугаются, когда всего спустя несколько праздничных минут после освобождения девушки из камеры удержания она исчезает в голубой вспышке, заставляя сердце Ангелы болезненно заклокотать иглами, упав до самых пяток. К счастью, кризис длится всего несколько секунд, которые потребовались Афине, чтобы сообщить им о местонахождении их пациентки, находящейся на расстоянии пятидесяти трёх секунд — в общем, всё обошлось лёгким испугом, ничего страшного.

Вскоре страх британки сменяется восторгом. Ангела предполагает, что возможность управлять собственным течением времени (или чем там ещё может быть это явление) не менее веская причина для этого, чем перспективы трудоустройства девушки после несчастного случая. Её состояние, закреплённое на ПХЯ/М, фактически исключает её возвращение в ВВС — работу, на которую она потратила четверть своей жизни. Однако, с её новообретенными способностями она снова стала полезной.

Для человека, достаточно бесстрашного, чтобы не только стать лётчиком-испытателем, но и сразу же вернуться на службу, как только появляется такая возможность, новоиспеченный агент Окстон выглядит очень неуверенно во время её первой миссии по пути в Лондон, где после периода беспорядков вспыхнул вооруженный мятеж омников. Это, и Ангела точно уверена, открывает новые возможности.

Для них обеих, на самом деле.

— Нервничаешь? — произносит она скорее утверждение, чем вопрос. Чуть больше усердия, и нога девушки проделала бы дыру в полу их транспортного самолёта.

— Так очевидно, да? — хихикает Окстон, или, возможно, учащённо дышит. Нелегко сказать, что именно.

— Чуть-чуть, — Ангела улыбается своей лучшей ободряющей улыбкой. — Хорошо себя чувствуешь? Первая миссия может быть очень страшной.

— Да! Да. Просто... просто я никогда раньше не была на земле, в смысле в гуще событий, ну понимаешь?

— Ах, — говорит она с пониманием. Она ещё не забыла, каково это: думать, не упадёт ли следующая бомба слишком близко.

— Ну то есть-... — продолжает агент-новичок. — Да, я была в ВВС, базовая подготовка, офицерские курсы, все дела. Но на самом деле мы не должны были видеть сам бой. Просто пролететь мимо, сбросить груз на поганцев внизу и обратно на базу. Эмм, без обид.

— Ха! — разряжается мистер Райнхардт хохотом. — Да не парься. Мы, поганцы на земле, были бы мертвецами, если бы не наши ангелы в небе. Вы в этом схожи с Ангелой.

— Избегать получение травм — самое лучшее лекарство, — соглашается Ангела.

— Ну, тогда я постараюсь не дать вам пораниться!

Мило. Девчонка даже салютует.

— Ловлю тебя на слове, — вмешивается Ангела, пока мистер Райнхардт не успевает сказать ещё что-нибудь вдохновляющее. — Но, пожалуйста, сосредоточься на себе. По статистике, если и есть вероятность умереть, то чаще всего это происходит во время твоей первой миссии.

— О-оу? — запинается девушка, кровь оттекает от её лица.

— О, да. Меня разорвало на куски на моей первой миссии. Меня бы здесь не было, если бы не моя технология.

Что-то мельтешит в уголке её глаза — быстрый взгляд подтверждает, что это что-то её отец, бросающий на неё напряжённый взгляд.

— Какое облегчение... — издаёт смешок Окстон, звуча при этом как угодно, но никак радостно. — Ну... то, что ты можешь собрать нас обратно. Не то, что тебя взорвали. Очевидно.

— Ну, не совсем. Это всё ещё экспериментальная технология. Всё ещё на стадии испытаний. Мне нужно твоё письменное заявление, чтобы ты стала добровольцем и мне разрешили вернуть тебя с того света.

— Ангела, — отец говорит громко, в его тоне звучит предупреждение, которое Ангела старательно игнорирует. Сейчас не время для брезгливости.

— К счастью... — продолжает она, — ...у нас есть ещё час до прибытия в Лондон. Если ты не против, мы могли бы завершить формальности за половину этого времени.

Они не завершают формальности ни за полчаса, ни через час. Окстон тошнит от одного только предложения, а девушке действительно нужно быть в духе для этой миссии. К Нуль-сектору нельзя относиться спустя рукава. Жаль, но из всех присутствующих на самолёте людей, за вычетом самой Ангелы, у Окстон уже сейчас лучшие шансы на выживание за счёт носимой ею технологии. В случае ранения она может просто отстраниться и вернуться в тот момент времени, когда она ещё не была ранена. Это не является надёжной защитой: метко пущенная пуля может разрушить её мозг до того, как она успеет перемотать время назад, и тогда никто не знает, что произойдёт. Впрочем, не исключено то, что девушка действительно, в полном смысле бессмертна, превосходя то, что доступно даже Ангеле и её дяде.

Тем не менее, ей определённо не повредит записаться на запасной план.

Как и не повредит всему остальному отряду.

К сожалению, мистер Райнхардт совершенно открыто говорит о своём желании уйти из жизни в лучах славы. Не удивительно, полагает она, учитывая религиозную подоплеку костяка рыцарского ордена, в котором он состоит. А вот отец не верит во всю эту чепуху, и только его собственное упрямство мешает ему принять решение, которое предлагает дочь. Ангела уверена, что сможет заставить его принять решение, когда освоит технологию и развеет все сомнения, а если за это время произойдёт самое худшее... Она уверена, что он и мама простят её за то, что она поместит его в стазис до того момента.

Ангела замечает взгляды, которые отец бросает на неё в самолёте, такие, которые обещают, что им предстоит разговор после завершения миссии. И действительно, когда на следующий день все благополучно возвращаются в Цюрих, очень знакомый стук отрывает её от работы.

— Ты переборщила, я про вчера.

— А что я сделала вчера? Кроме моей работы, то есть.

— Ангела, я люблю тебя, но не думай, что я слеп. Ты пыталась навязать своё заявление новичку в её самое уязвимое время. Это неправильно.

Разговаривай она с кем-нибудь другим, Ангела не стала бы сдерживать насмешку. Неправильно.

— А что тогда правильно? Позволить ей умереть?

— Позволить ей умереть? Мы говорим совсем не об этом, и ты это знаешь. Ты увидела возможность протолкнуть кого-то в свою программу и не преминула воспользоваться ею.

— А когда ещё я должна была ей предложить? Я не хотела давить на неё раньше, в этом не было необходимости, но я также не врала насчёт той статистики.

— Да, я тоже видел те цифры после того, как ты записалась к нам.

— А я пережила их, — лицо мужчины перекашивается от напоминания. Хорошо. Они с мамой, как никто другой, должны понимать ценность её работы. — Ты тоже, кстати. Ты хоть знаешь, каково было маме, когда тебя ранили в Турции? Я всего лишь пытаюсь помочь. На самом деле, никому не повредит записаться. Если им это никогда не понадобится, тем лучше, но если всё же понадобится? Конечно, это может не сработать, но даже один процент шанса на жизнь лучше, чем никакого. Я даю людям этот шанс, неужели это правда плохо?

Это суровая правда, но Ангела лучше других знает, что люди, которые прямо сейчас записалась в её программу воскрешения, вряд ли станут её пациентами. Ей нужно испытания. Опыты. Увидеть, как её теории применяются на практике, чтобы она могла понять, в чём именно их недостаток. Конечно, она теплит надежду, что её технология действительно будет работать, как и каждое намерения сделать ту. Тем не менее, все доказательства, собранные на протяжении всей её жизни, работают против неё. Вернее, против её добровольцев. Именно поэтому она не осмеливается делать больше, чем поддерживать тело отца в стабильном состоянии. Не раньше, чем она будет уверена, что не разнесет его мозг в клочья.

При всём том, шансы успеха не равны нулю. Как бы ни была мала вероятность того, что ей удастся вернуть её подопытных из мёртвых хоть прямо сейчас, а не с сотой или последующей попытки, эта вероятность всё ещё имеется. И неважно, один к ста шанс, тысяче или ещё хуже — это тоже не имеет никакого значения. Шанс один на миллион — это бесконечно лучше по сравнению с ничем. Если бы выбор был поставлен перед Ангелой, она записалась бы, не задумываясь, зная, что она ничем не рискует, но может получить всё, а в случае неудачи она поможет кому-то другому, миллионам, миллиардам других людей.

Не сумев убедить отца участвовать в её программе своими аргументами, мужчина также не может подыскать собственные аргументы, чтобы опровергнуть её. Да и как иначе? Она ведь права. Зачем мириться со смертью, если её можно предотвратить? Только потому, что каждый человек в истории был принуждён к ней? Потому что они не могут представить себе мир без неё? Они уже избавились от стольких бессмысленных страданий. Самая обыкновенная санитария спасла миллиарды людей. Их понимание человеческого тела и способов его лечения — ещё столько же. Оспа, корь, полиомиелит, чума — некогда простые постоянства жизни тоже искоренены. Рак, диабет, СПИД — всё поддаётся лечению. Роды — полностью безопасны, не беря в расчёт посторонние факторы. Рождения мёртвых детей почти свелось к нулю. Война и её разрушительные последствия приостановили многое из этого прогресса, а кое-что даже обратили вспять — холера и дизентерия возвращаются с новой силой, но до тех пор, пока существует оказываемая помощь, жизнь не обязана внезапно кончаться.

Но даже так, все достигнутые достижения были лишь полумерами, замедляющими неизбежное. И не из-за отсутствия желания, стоит сказать. Все медицинские изыскания и стоящие за ними гиганты всегда преследовали одну и ту же цель с тех самых пор, как человек впервые перевязал рану — остановить смерть.

Она, Ангела, — всего лишь кульминация этих тысячелетних усилий. Конечная точка, которая рано или поздно должна была наступить. Если не от её руки, то от чьей-то другой. Если не в этом веке, то в следующем или последующем.

Но вот она здесь. Сейчас. И с ней, наконец, смерти может быть положен конец.

Ангела ожидала, что это чувство вызовет не только шелест пары перьев. Она не Бог. Эти люди... притворяться, что им есть сказать что-то ценное, голося о своих пустых черепушках при помощи письменного языка — ещё одного человеческого изобретения, к которому их маленькие сморщенные мозги настолько не приспособлены, что среди огромного количества великих применений слов они выбрали вариант испортить ей дверь, проявив акт вандализма.

Что же, их проблема решится сама собой. Цепляясь за свою плоть, они лишь гарантируют, что она в конце концов победит. В то время как она и приверженцы её идей будут оставаться неутомимыми и сильными, они будут увядать и исчезать на ветру — судьба, на которую они обрекают всех, кто когда-либо будет жить, и ради чего? Существования в соответствии с замыслом природой? Той самой природы, которой поколение за поколением плевали в её жесткое лицо, чтобы эти идиоты могли вообще родиться и жить без холода, раздоров и голода? С тех пор как первый примат взял в руки палку и понял её ценность, в их роде уже давно нет ничего естественного. Природе угодно, чтобы они жили на деревьях, вечно боясь и имея для этого все основания. Если пуристам это так нравится, пусть тогда бегут в Африку, где они смогут сбросить одежду и снова стать безмозглыми животными, что является логическим завершением их помыслов.

Очень вероятно, они приползут за помощью, когда их тела начнут разлагаться и подведут их.

В любом случае, неизбежно, что именно она окажется на вершине. С учётом этого, всякое противостояние ей лишь пустая трата времени. Трата жизней. Бессмысленно, и, что ещё хуже, предотвратимо. И поэтому она предотвратит.

Отношения человечества со смертью нельзя описать иначе, кроме как глубоко извращенной вещью. Смерть определяет почти всё. Оно формирует форму того, чем вообще является жизнь — в своей основе той есть борьба за то, чтобы избежать смерти как можно дольше. Каждый день столько времени и усилий тратится на то, чтобы обеспечить себе ещё один день. Поиск пищи. Поиск и поддержание жилья. Поиск отдыха, чтобы выдержать нагрузки, которые предъявляются к организму. Как мало времени остаётся на то, чтобы жить, а не просто выживать? Всегда тикают часы, всегда нависает угроза. В жизни человека есть несколько коротких десятилетий, за которые он успевает сделать всё, что только возможно, и лишь малую часть того, чего желает. После определённого момента человеческое тело становится всё более и более ограниченным, и это лишь усугубляется с каждым прошедшим годом. Оно всё больше и больше становится тюрьмой для амбиций и желаний человека. Его всё труднее использовать. Оно всё больше изнашивается.

Зачем мучиться выбором, навязанным им смертью и её лакеем — временем? Почему бы не посвятить первые сто лет своей жизни тому, чтобы обеспечить себе всю следующие тысячу? Почему бы не заняться своими интересами, зная, что они никогда не будут слишком старыми и немощными, чтобы сделать карьеру чуть попозже? Почему бы не завести детей в пятьсот лет или когда человек почувствует себя готовым, а не быть вынужденным часами, тикающими на задворках?

Зачем терять ещё одно поколение?

Лучше сбросить эти оковы. Переопределить понятие жизни. Её цель, причину и природу. Пусть никогда и ни для чего не будет слишком поздно! Ей самой скоро исполнится тридцать, и, несмотря на то, что она полностью сосредоточена на работе, жизнь не ускользнула от неё, и никогда не ускользнёт, если однажды она действительно почувствует желание испытать её.

И этот момент ещё не настал. Слышишь, мама?

— ...Это твой способ сказать, что мне придётся ждать внуков тысячу лет?

Неприятный смешок вырывается с губ Ангелы, прямо вместе с чаем, который теперь запачкал её рубашку.

— Я не думаю, что Бригитта заставит тебя ждать так долго, — она пытается уклониться от вопроса, сосредоточив взгляд на осмотре ущерба.

— То есть... дольше?

Ангела закатывает глаза. Не то чтобы она была против остепениться, просто она даже не может представить себя при таком раскладе; её влечения, или, скорее, их отсутствие, являются лишь одной из причин. Ни один человек никогда не жил в том временном масштабе, о котором они говорят, и она уже не та, какой была лет десять назад. Кем она будет ещё через сто, не говоря уже о тысяче лет?

— В этом вся прелесть, согласись? Я могу потратить целую вечность, чтобы отыскать ответ для себя.

— Это в самом деле звучит интересно, — уступает мама, к радостно подскочившему сердцу Ангелы. — Но вечность? Вечность это ужасно долго. Я могу представить двести лет, может быть, даже несколько больше, но вечность? Тебе не кажется, что тебе станет скучно?

Она уделяет вопросу всё внимание на ту секунду, которая требуется ей, чтобы придумать ответ.

— Неее. Но если даже такое случится, я всегда могу покончить с собой.

Улыбка матери переходит в нечто гораздо менее приятное.

— Не шути о таких вещах, пожалуйста.

— Я и не шучу, — возражает Ангела, уступающе подняв руки перед собой. — Что я хочу сказать, смерть будет выбором. Не тем, что тебе навязывают. Кроме... ну, ты знаешь, — между ними наступает небольшое затишье. — К тому же, я не говорю о вечности буквально. Я не рассчитываю пережить тепловую смерть вселенной! Да даже Солнце, это уже немного перебор, но кто знает? Может, и переживу.

Её ответ вынуждает женщину сделать паузу.

— Это... немного странно слышать, как ты говоришь такое. Миллиард лет?

Ангела пожимает плечами.

— Как я уже сказала, кто знает? Так или иначе, я не думаю, что мне скоро надоест жить, пока во вселенной есть ещё больше загадок, о которых мы даже не подозреваем. Я хочу прогуляться по Луне. Увидеть, как Марс становится зелёным. Посетить другую звёздную систему. И я вполне могу рассчитывать на то, что всё это произойдет. Можешь и ты! Все могут! — счастливо улыбается она.

Улыбка матери не доходит до её глаз, когда она улыбается в ответ.

С этим ещё нужно поработать.

— И этим... фурри, — Ангела произносит это слово так, как будто оно пришло из самого космоса. Осторожно и на расстоянии вытянутой руки. — Им интересны тела животных?

Господи. Зачем она вообще подняла эту тему? При всей гениальности её сестры, вещи, которые она иногда говорит, вынуждает желать Бригитту провалиться под землю.

— Части животных, — поправляет она её. — Ну знаешь, хвост там, уши, такое.

— Ну, это звучит не слишком сложно, — Ангела, к счастью, принимает её слова за чистую монету. При этом она покусывает кончик большого пальца. — Если бы не сверление новых слуховых проходов, у меня бы уже завтра были все чертежи.

Сверление?

— Нет. Не надо никакого сверления, — подчёркивает Бригитта, она старается всеми силами догнать мысли Ангелы. — Уши больше по эстетическим причинам. Просто... ради милоты, понимаешь?

Ангела не понимает. Это видно по тому, как её глаза теряют фокус, чтобы заглянуть в промежутки между её мыслями.

— Мы сейчас говорим о твёрдом свете или бионических наращиваниях? — естественно, она пропустила вопрос мимо ушей, как это обычно бывает с ней.

— То и другое, наверное? Ну то есть, лично я бы выбрала твёрдый свет, но-...

— Бригитта. Ты же знаешь, если ты хочешь хвост, тебе достаточно просто попросить.

— Да ничего я не хочу! — она не визжит. Совсем! — Я просто знаю, что есть рынок для такого рода вещей. Ты вот знаешь, сколько денег фурри спускают на рисунки своих... — господи, почему она вообще подумала, что это хорошая идея? —...своих фурсон?

— Нет, не знаю, — отвечает Ангела, странно на неё смотря. — Но, судя по всему, много?

— Да! Именно! — она жадно хватается за спасательный круг, брошенный ей сестрой. — И это мы ещё не говорим о фурсьютах и прочем.

— ...Фурсьютах?

...Дааа. Не-а. Она не будет объяснять своей сестре, что это такое, или, что ещё хуже, почему люди их носят. Ангела может сама посмотреть, если захочет, она уже сделала свою часть работы. Некоторые вещи должны оставаться невысказанными.

— Неважно! Что я хочу сказать, тебе ведь нужны деньги? Там есть миллионы людей, которые готовы отдать все свои деньги ради всего этого.

— А ты не преувеличиваешь? Многим интересны мои крылья, но только горстка людей может на самом деле позволить себе их.

— Ну да, потому что тебе нужна хренова ядерная батарея, чтоб эта штука работала. Просто... доверься мне, ладно? Тонны людей будут покупать это.

— Как скажешь, — ворчит Ангела, услышав её. — Ладно, о каких конкретно аксессуарах идёт речь? Хвосты, уши, когти?

Глупая, вздыхает облегчённо Бригитта. Она даже не представляет.

— Я взяла на себя смелость составить ряд теоретических наращиваний на основе соответствующей информации, доступной в Интернете, — Ангелин точно-не-её девушка искусственный интеллект подключается к разговору через телефон в кармане её сестры. Не разлей вода прямо. — Я переслала список в наш чат.

— Чат? — у них есть чат? А почему её там нет? Что это вообще за чат такой?

— Мхм, в основном для медиафайлов, — бормочет Ангела, хмуро пролистывая свой телефон.

— Типа, для фоток?

— Для них тоже, — её глаза сужаются, когда она что-то читает. — Это не выглядит очень практичным.

— Ты про что? — она заглядывает через плечо Ангелы раньше, чем успевает осмыслить. Оу.

— Это разве не будет больно? — серьёзные синие глаза Ангелы впиваются в её.

— Эээ...

— Значительное число сексуальных фантазий связано с болью, — услужливо подсказывает Афина. — В этом нет ничего необычного.

Бригитта зажмуривается, уже не в первый раз надеясь, что появится какое-нибудь божество и уведёт её подальше от разговора этих двух. Но никакой бог так и не появляется, чтобы спасти её.

— Слушай, можем мы просто... просто начать с маленького и делать больше, если появится спрос?

— Конечно. Хотя я сомневаюсь, что будет много клиентов, которые захотят... — она немного опускает шею, лицо хмурится, как бы подтверждая то, что она видит. — Дополнительные молочные железы?

— Супер! Ну эээ... я, ну... я пойду, проверю маму, ага? Может, она поможет с формальностями?

Она принимает растерянное хмыканье Ангелы за согласие и выбегает из комнаты прежде, чем эти двое успевают втянуть её в предстоящий мозговой штурм.

Ангела потакает желанию сестры посмотреть какой-то невыносимо розовый фильм в пятничные две минуты двенадцатой ночи, когда в такую же розовую комнату девочки врывается отец.

— Была атака в Осло.

Она с Бригиттой переглядываются, а затем молнией спрыгивают с кровати и спускаются вниз, чтобы включить телевизор, где к ним вскоре присоединяются их родители.

Там полнейший хаос. Прошло всего несколько минут после взрывов в норвежской столице, а никто до сих пор никто не может сказать, что происходит — хотя не то чтобы это мешало новостным каналам трещать об этом. К счастью, в море бессмысленного шума о теракте имеется хотя бы одна крупица правды, а именно: он уже закончился. Этот факт вскоре подтверждает отец, когда возвращается из кухни, куда он ушёл, чтобы ответить на звонок.

— Они ударили по нашим объектам.

Нашим?

— Ты говоришь об «Overwatch»? — уточняет Ангела.

— Такая догадка. Ни с кем из персонала на месте нет связи. Наблюдения тоже нет.

— Оу, — Ангела падает обратно на спинку кресла, на котором она неосознанно наклонилась вперёд. — А мы разве не должны пойти и сделать... что-нибудь? — спрашивает она, когда мужчина снова усаживается рядом с женой.

— Что, например? Половина Готландского Дозора уже в пути, и они доберутся туда намного раньше нас... Как раз к тому моменту, чтобы прийти и покрасоваться, — с досадой добавляет он.

— Я врач, — отвечает она просто, потирая крылья о спинку стула, чтобы унять зуд. У людей вроде неё во время всяких кризисов никогда не бывает недостатка в делах.

— И ты не одна на свете врач. Это Осло. Дай другим людям делать свою работу, — его глаза смягчаются. — Я уверен, они свяжутся с тобой, если ты им понадобишься.

Таким образом, Ангела сидела и ждала, с тревогой просматривая новости в Интернете, параллельно не отрываясь от телевизора. Отец лишь немного преувеличил, когда сказал, что половина острова-крепости Готланд — несокрушимого бастиона человечества на Балтике — улетела в Осло. Судя по всему, шведский флот вместе со своими норвежскими и датскими союзниками перекрывает все возможные пути отхода с полуострова, а армия выставляет блокпосты как раз в тот момент, когда она читает о ведущейся охоте. Всё воздушное пространство Скандинавии тоже закрывается для вылетов. Если только преступники не сбежали по морю сразу после нападения, они теперь фактически в ловушке.

На её сообщение Афина не отвечает целых три минуты — это первое, что заставляет Ангелу встать с кресла и зашагать по дому, чтобы унять все те мурашки, гулящие под её кожей. Когда ответ наконец приходит, он состоит из единственного слова:

«занята»

Лишь по прошествии нескольких секунд её мозг улавливает смысл. Занята? Афина? Ну да, она знает, что её подруга сейчас наверняка работает, причём с такой интенсивностью, которая буквально порвала бы человеческий мозг на части. Но Афина — не человек. Искусственный разум не ограничивается одной мыслью за раз. В случае Афины это выполнение десятков задач в любой момент времени, обычно состоящих из наблюдения и бесконечного поиска неисправностей в её собственном коде. В случае необходимости она может без проблем расширить этот процесс до сотен других. А если понадобится, то и тысячи.

Чтобы она была настолько загружена, что не могла или не захотела выделить ни одной подпрограммы для утоления её любопытства? Насколько же загружены тогда её сервера? Может, её тоже атакуют?

Ангела остановилась в написании ответа, заставляя свои руки не двигаться, а мысли — подхватить те. Угрожай ИИ непосредственная опасность, она бы вообще не стала писать ответ. С одной стороны, у неё могут быть причины. С другой стороны, эти причины не объясняют ситуацию. Её создательница не позволила бы ей так поступать. Ангела точно бы не позволила. Велика вероятность, что Афина просто делает то, для чего была создана — перебирает петабайты данных в секунду.

«Сообщи, когда освободишься», оставляет она в итоге такое сообщение. А затем ждёт.

Проходит несколько часов, и её семья один за другим возвращается в свои спальни. Первой, по настоянию всех троих взрослых, уходит Бригитта, которая хоть и сопротивляется, но ей всё труднее бороться со сном после целого вечера, проведённого со старшей сестрой. Второй уходит мама, которая просит дочь и мужа не проводить всю ночь перед телевизором. И наконец, устало покачав головой, уходит отец, велев ей не забивать голову новостями. Утром у них будет гораздо больше точной информации, чем у журналистов через десять лет.

Это не мешает Ангеле провести остаток ночи, свернувшись калачиком в кресле.

Она старается этого не делать. Не спать, конечно, никогда не было для неё вариантом. В большинстве ночей она прекрасно засыпает, однако отсутствие усталости как таковой не сильно способствует сну. Неизбежно, она пытается сесть за работу, хотя очень скоро становится ясно, что она мало что успеет сделать, если её внимание будет разделено между её исследованиями, пустым экраном телефона и вкладкой новостей, которую она открыла первым делом после запуска компьютера. Впоследствии ей придётся потратить больше времени на сам пересмотр её некачественных работ вместо того, чтобы изначально сделать их как следует.

Оставаясь непоколебимой, Ангела пробует смотреть разные телеканалы, но как бы ни был интересен закулисный обзор производства консервированного тунца в любой другой день, она всё равно периодически переключается на «SVT24», пока, наконец, не отказывается от притворства и просто не оставляет новостной канал включенным на фоне для своих мыслей.

Наступает утро, и, так и не дождавшись от Афины ни единого звука, мама только вздыхает, видя, что её дочь всё ещё (опять) сидит там, где она её оставила, и спрашивает, не против ли она яичницы на завтрак. Не желая ждать и рисковать сойти с ума, услышав в двадцатый раз одни и те же тезисы от одних и тех же журналистов, Ангела предлагает свою помощь в готовке завтрака.

Она, прикусив губу, сдерживает шипение, когда нож режет не только колбасу. Кровь не льётся по своей хотелке — наниты сразу же активизируются и отказываются оставлять её тело без присмотра. Однако, ей удается выдавить крошечную капельку перед тем, как её кожа полностью восстанавливается.

— Всё хорошо?

Ангела засовывает палец в рот, удивляясь металлическому привкусу. Она смутно помнит вкус крови из её далекого детства. Железо, знает она. Быть может, сейчас оно сильнее отдаётся, чем тогда, поскольку каждый отдельный нанит переносит его больше, чем десять её собственных эритроцитов. Ей становится интересно, каков на вкус её собственный синтетический вариант. Она никогда не пробовала, но, учитывая, что он выполняет ту же работу, вероятнее всего, такое же железо. Хотя она могла бы взять весь элемент из обычной крови. Попробовать, так сказать, на вкус.

— Ангела?

— Хмм?

— Ты в порядке? — мама бросает на неё взгляд, который почти наверняка показался бы обеспокоенным, если бы не слезящиеся глаза, прищуренные из-за нарезанного лука.

Ангела вынимает теперь уже полностью заживший палец изо рта.

— Да, просто... — всё, ничего. Она должна была лечь спать. Она не могла заснуть. Она должна была лететь в Осло. Могла бы полететь в Осло. Если бы она им понадобилась, они бы ей позвонили. Всё ли в порядке? Все уже мертвы? Как проходят операции? Проводятся ли вообще какие-нибудь операции? Чем занимается Афина? Она в порядке? В то время как она сама здесь, готовит завтрак, в это время умирают люди. Повсюду. Постоянно. Всегда. Тысячами.

Она пожимает плечами. Мама не напирает.

Лучше не становится, когда внизу к ним присоединяется отец, который, проснувшись вместе с женой, разговаривал по телефону и только что заканчивает разговор.

По словам мистера Райнхардта, который сам узнал новости напрямую от Командир Моррисона, виновником нападения стал малоизвестный преступный синдикат под названием «Коготь». Ангела впервые слышит о них, но, по словам отца, «Overwatch» уже давно охотится за ними (и многими другими подобными им).

Прошлой ночью, видимо, они дали сдачи.

Было ли это шагом, вызванный отчаянием или демонстрацией силы, ещё предстоит выяснить, а сами террористы пока не выступили с заявлением. Ангела не понимает, что они могут выиграть от всего этого. Все неприятности, которые доставлял им «Overwatch» перед их нападением, ничто по сравнению с тем, что их теперь ждёт. Являясь по сути мечом Организации Объединённых Наций, нападение на «Overwatch» фактически можно счесть нападением на весь мир. Пусть они и все их жалкие сородичи прощаются с жизнью, ведь их дни сочтены. В жизни и без гадства других людей хватает страданий.

Столько страданий, которые можно прервать, без остальных людей, которые их несут.

И тем не менее они несут их, постоянно прикрываясь тем, что страдания, которые они учиняют сегодня, приведут к лучшему завтра. В конце концов — и это остаётся неизменным — кому-то другому придётся собирать осколки, оставшиеся после них.

Какая злая мысль, что можно изменить что-то к лучшему путём разрушения. Снова и снова оно поднимает свою отвратительную голову, только для того, чтобы снова и снова доказывать свою ложность, только для того, чтобы урок никогда не запомнился. Любой дурак может лишить жизни одним нажатием на крючок, но сколько усилий нужно приложить, чтобы это исправить? Сколько труда, времени и раздумий нужно, чтобы построить дом, который можно снести одним махом?

Сколько всего стоит за каждой жизнью. И все их спускают в унитаз, раз и всё, а исправлять приходится другим.

Ей.

Начиная со звонка, который она получает, пока переодевается в пижаму.

Всё начинается, как это часто бывает, с оглушительного взрыва в наушниках, из которых раздаётся другой голос — гораздо более синтетический, чем голос Хаганэ Мику — тот разматывает узел у неё в животе, о существовании которого Ангела узнаёт только в его исчезновении.

— Афина! — восклицает она, вероятно, настолько громко, что её слышит весь дом. — Что случилось? Ты как?

— Я в порядке, Ангела. Я всё ещё занимаюсь урегулированием ситуацией, однако я считаю, что она находится под достаточным контролём, чтобы мне можно было снова разделить моё внимание.

Облегчение, которое приносят слова, длится всего мгновение, которое требуется ИИ, чтобы передать всю историю.

В пять минут до полуночи на всех трёх объектах «Overwatch» в Осло отключились системы безопасности. Сигнализации. Камеры. Микрофоны. Всё. Сама физическая атака началась, предположительно, в четыре минуты до полуночи, взрывы были зафиксированы городскими системами наблюдения, а также касательно редкими частными записями. Всё закончилось в течение следующих пяти минут, после чего прогремела вторая волна взрывов, уничтожившие местное отделение, его охранные сооружения и серьёзно повредившие исследовательскую лабораторию. Быстро, эффективно и жёстко. К тому времени, когда террористы ушли, они оставили после себя шесть трупов.

А в скором времени, может, к ним прибавится седьмой.

— Директор Ляо находилась в лаборатории в момент взрыва, в результате чего получила несколько травматических повреждений головного мозга в дополнение к сильным ожогам. Она перенесла операцию и сейчас находится в состоянии комы.

Травматических?

— Насколько травматических?

— Множественные проникающие осколочные ранения, — лаконично поясняет Афина, вынуждая Ангелу ругнуться.

Выжить после единственной пули в мозг явление само по себе достаточно редкое, хотя и достаточно распространённое, чтобы дать надежду. Выжить до получения медицинской помощи уже означает преодолеть девять из десяти шансов. Тем не менее, даже те, кому везёт в статистическом броске монетки, почти всегда страдают от осложнений до конца жизни. И всё это из-за одного крошечного кусочка металла.

— Покажешь мне?

Шквал файлов, наводнивших чат спустя секунду, ясно показывает, что они имеют дело не с одним крошечным кусочком металла. В послеоперационном отчёте говорится, что врачам удалось извлечь осколки, не причинив новых повреждений, что, хотя и является хорошей новостью, мало утешает, учитывая уже имеющиеся повреждения. Попроси Ангелу дать оценку, основываясь на имеющихся в её распоряжении снимках, она бы назвала это мясным куском, попавшим в блендер.

— Какая у неё оценка по шкале «FOUR»Шкала комы FOUR предназначена для оценки уровня комы через четыре показателя.? — спрашивает она, меняя телефон на планшет, чтобы лучше рассмотреть мозг.

— Единица по двигательной реакции.

Вместо того, чтобы перечислить остальные три категории, следует тишина.

Ангела осторожно кладёт планшет в сторону, а затем проводит пальцами по затылку.

Они с Миной Ляо никогда не были друзьями. Ангела готова признать, что хотя бы отчасти это связано с той ролью, которую женщина сыграла в преддверии войны, но то же самое можно сказать и об отце. Разница, однако, в том, что отец осознал ошибочность своих действий и с тех пор отказывается разрабатывать больше оружия, чем уже успел сделать, а это не такая уж и маленькая вещь для изобретателя. В случае с Ляо всё с точности наоборот: её безумная одержимость омниками ни разу не померкла. По её глупому убеждению они должны стать ещё более совершенными, а не менее, чтобы избежать очередного Восстания машин. Как такая явно умная женщина пришла к такому глупому выводу, без конца продолжает удивлять Ангелу. Даже освободившись от контроля Программы-Бога, миллионы омников продолжили свою геноцидную войну. Только делали они это по собственной воле, а некоторые из них до сих пор продолжают её, что скорее доказывает правильность их нынешнего решения по вопросу омников.

Но Мина Ляо не хочет решения.

Конечно, она никогда не говорила об этом прямо — ведь в таком случае её потенциальная работа ограничилась бы ковырянием в местном гараже — тем не менее, её позицию не так уж сложно истолковать. Всего через несколько десятилетий, за редким исключением, омники перестанут существовать. Нет необходимости в другом решении. Если, конечно, не ожидать, что в мире появятся новые представители их вида.

С какой безумной целью — остаётся только догадываться. Вряд ли эти новые и улучшенные омники будут служить новой дешёвой рабочей силой, чем являлись их предшественники, прежде чем споткнуться о разум. Всё это означало бы появление в мире ещё одного потенциально враждебного вида. В лучшем случае, тщеславный проект, не приносящий никакой пользы человечеству. Более вероятно, это готовящаяся катастрофа, учитывая, что их опыт создания разумной жизни до сих пор сводился к отражению одной попытки геноцида на планете и неспособности предотвратить другую на Луне.

Но это не значит, что она желала зла женщине. Директор Ляо, как бы та ни заблуждалась, никогда не стремилась причинить кому-либо вред, а когда её ставили работать над реальными проблемами под надлежащим контролем, она творила самые настоящие чудеса, такие, как та, с которой она прямо сейчас разговаривает.

— Ты можешь помочь ей? — спрашивает Афина, нарушая тишину, и в её голосе звучат нотки, которые Ангела никогда не слышала раньше. Словно удар в живот.

Может ли она помочь ей? Это правда, в последнее время она сосредоточилась на мозгах, однако живые опыты в ближайшее время проводить она не собиралась, и на то имелись веские причины. С другой стороны, насколько велика разница между мертвецом и Миной Ляо?

— Мне казалось, что это скорее ты дашь прогноз.

— Мои модели предсказаний не могут учесть чудеса, Ангела. Даже желай я их.

В комнате снова воцаряется давящая тишина, нарушаемая лишь постукиванием пальцев Ангелы о подпрыгивающее колено. Может ли она помочь?

— Я могу попытаться, — наконец, заговорила она, отрывая своё тело от кровати. Это наверняка принесёт хоть что-то в отличие простого бездействия. — Пожалуйста, соедини меня с Командиром Моррисоном.

Афина этого не делает. Оказывается, Командир сейчас находится на совещании с директором Петрасом, которое ИИ не имеет права прерывать без угрозы надвигающейся катастрофы. Но ничего. Они никуда не торопятся.

В конце концов, вряд ли директор куда-то денется.

Тем временем она, слушая выкладку Афины, заканчивает переодеваться.

По её словам, роль ИИ в ведущейся охоте за террористами сводится к координации работ различных других, менее мыслящих программ, отправляющих ей огромные объёмы данных для анализа. Дошло до того, что ей пришлось направить всю свою вычислительную мощность на выполнение этой задачи. С тех пор круг поисков был сужен, что позволило Афине одновременно проверить своего создателя и связаться с Ангелой по её требованию.

— Ой, э-э... извини, — она вздрогнула. Её сообщение действительно звучало как приказ. — Мне следовало уточнить. Я имела в виду при первой же возможности, а не в тот же момент, когда ты сможешь.

— Всё хорошо, — успокоила ИИ её. — Твоё благополучие входит в число моих приоритетных задач. Я бы в любом случае связалась с тобой при первой же возможности. Изучив данные, полученные с твоих домашних устройств, я пришла к выводу, что тебе полезно моё присутствие. Твоё поведение в течение последних девяти часов свидетельствует о нарастающей тревожности.

...Тревожности? Её преследовало некоторое беспокойство, это так, но тревожность?

— Спасибо? — она не высказывает своих возражений. Даже искусственный интеллект может ошибаться, если у того не будет на руках всех необходимых данных, а Ангела не в настроении разгребать весь этот бардак в своей голове из-за такой мелочи.

Особенно если эта ошибка в суждениях означает, что Афина составит ей компанию.

(...)​

К тому времени, когда Командир Моррисон наконец-то отвечает на её звонок, Ангела заканчивает изучение всех полученных ею материалов по Ляо и составляет набросок плана лечения, с которым её босс сможет ознакомиться при первой возможности. Когда бы такая ни наступила, учитывая всю ту лавину работы, которая свалилась ему на плечи.

— Циглер, — в её ушах звучит его измученный голос, тон его таков, что даже с учётом искажения сигнала Ангела может сказать, что это не будет просто. — Насколько это важно?

На мгновение она задумывается, как отреагировал бы мужчина, если бы речь шла о какой-нибудь другой жизни, которую она предлагает спасти. Менее важную жизнь. Не менее ценную жизнь.

— Я считаю, есть возможность спасти директора Ляо.

— Что? Как ты-... — Моррисон резко прерывается. — Афина. Ну конечно. Конечно. Тогда, я уверен, тебе также сообщили, что Мина уже успешно перенесла операцию и находится под самым лучшим медицинским наблюдением?

Самое лучшее медицинское наблюдение будет предоставлено самой Ангелой, но она может простить дилетанту его незнание. С его точки зрения, нейрохирург действительно должен казаться разумным выбором для решения поставленной задачи. С точки зрения нейрохирурга в Осло, наверное, нет особой разницы, будет это какой-нибудь деревенский знахарь или ещё кто-то.

— Она умрёт, — Ангела излагает суть дела как можно проще. — Уверена, вам сказали, что есть шанс на выздоровление, но, если позволите откровенно выразиться, мы так говорим, чтобы подстраховаться на случай чуда.

Это Ангела может сказать с полной и безоговорочной уверенностью. Бывало время, когда ни один врач не стал бы даже париться о том, чтобы поставить единицу по шкале «FOUR» — один балл, отделяющий пациента от смерти. С тех пор системы жизнеобеспечения развивались не менее впечатляюще, чем самый первый компьютер, и в конце концов привели к созданию настоящего искусственного интеллекта, но для травм мозга это всё ещё мало что значит.

Да, такие системы могут поддерживать тело в рабочем состоянии, а мозг — в более или менее стабильном, но кроме этого мало что можно сделать. При любой другой травме достаточно поддерживать жизнь и стабильность пациента до тех пор, пока не будет найдена и реализована замена или какое-нибудь исправление. С мозгом же всё обстоит иначе. В нейронауке достигнуты огромные успехи, но что касается лечения, то она всё ещё не может дать ничего лучшего, чем поддерживать жизнь тела и надеяться, что оно само себя вылечит. Иногда, такое даже случается.

В остальных тысячах случаях? Нет.

— Ясно. Дай угадаю. Твои наработки предлагают нам решение, — тональность мужчины трудно различить, но Ангела общалась с ним достаточно долго, чтобы уловить... скептицизм, когда слышит его.

— Так и есть, — она предпочитает просто подтвердить, отбросив все ненужные примочки. Нет смысла потакать конфликту. — Как вам хорошо известно, конечная цель моих исследований — вернуть мёртвый мозг в рабочее состояние. По сути, воскрешение. До этого ещё далеко, однако повреждения, с которыми мы имеем сейчас дело, на самом деле менее обширны, чем в случае некроза. Они более локализованы. И поэтому гораздо лучше поддаются лечению теми средствами, которые сейчас есть в моём распоряжении.

К примеру, устранить её технологиями обычную, пусть и обширную травму гораздо, гораздо проще, чем общемозговую травму на микроскопическом уровне. Даже если целые участки мозга превратятся в кашу, остальная часть всё равно будет цела. Если, скажем, всадить нож прямо в кору головного мозга и расколоть его надвое, то, хотя это и смертельно опасно, повреждения всё равно ограничатся лишь тонкой линией разреза. Да, вызов немаленький; искусственные нейроны всё ещё слишком велики и усугубляют состояние биологических, но некоторое повреждение мозга по сути своей приемлемый компромисс, когда альтернативой является смерть. Некроз, с другой стороны, поражает весь орган сразу. Замена таких нейронов — гораздо более проблематичная задача, даже если по объёму повреждений меньше. В каком-то смысле это можно сравнить с извлечением капли яда, размешанным в стакане воды, что гораздо сложнее, чем зачерпнуть осадок со дна.

Достаточно очевидно, что травма, полученная директором Ляо, гораздо более обширна, чем та, что остаётся после чистого разреза, но здесь действует тот же принцип. Гораздо проще склеить её мозг, так сказать, заново или даже заменить его кусочки, чем полностью заменить всё повреждённое вещество фактически мёртвого мозга. Это ступенька на пути к настоящему воскрешению. И шанс успеха здесь гораздо больше.

— Что-то я не припоминаю, чтобы Мина соглашалась стать твоей подопытной, — замечает Командир. Обоснованное, хотя и неуместное беспокойство.

— Мои добровольцы соглашаются отдать своё тело, — подмечает Ангела. — Мина Ляо не умерла. Вашего разрешения будет достаточно.

Между ними воцаряется тишина.

— Погоди-ка.

Он ждёт.

— Погоди-ка, — и вот здесь она также узнаёт нотки в его голосе. Подозрение. — Ты хочешь сказать, что всё это время мы могли использовать твою работу для лечения травм мозга? Почему ты раньше ничего не сказала?

Что ж, всё до боли очевидно: с мёртвыми можно сколько угодно экспериментировать. Хуже им уже не сделаешь.

— Это всё ещё тестовая технология, Командир. В ней замешаны риски, которые меня не устраивают.

— То есть сейчас тебя всё устраивает?

Ангела позволила себе излишне сильно закатить глаза, прекрасно понимая, что Командир ничего не поймёт и за сотню лет.

— Сейчас, как я уже говорила, Мина Ляо умрёт без моего вмешательства.

Они, конечно, могут попытаться положиться на шанс, который выпадает один на тысячу. По крайней мере, на какое-то время. Но смысла в этом, конечно же, нет. Ущерб, нанесенный её коллеге, больше склоняется к шансам один на миллион, что, как и разговоры о чудесах, является лишь затаптыванием жестокой правды. Прямо сейчас директор Ляо, по всем практическим соображениям, мертва. Единственная причина, по которой её статус в настоящее время хоть как-то оспаривается, это чудеса современной медицины, насильно поддерживающие её тело в отсутствие работающего мозга. Пожелай они, то могли бы поддерживать номинальную жизнь женщины до конца её естественной жизни и, возможно, даже дольше, если у Ангелы найдутся готовые решения этой конкретной проблемы.

Однако, к сожалению, это не означает, что у женщины найдётся всё это время для возможной поправки. Мозг, как и любая другая машина, биологическая или иная, страдает от неиспользования. Повреждения, которые уже получила Мина Ляо, вполне возможно, стерли из её жизни заметную её часть, и её состояние будет только ухудшаться, чем дольше будет длиться кома. Через несколько лет, возможно, уже нечего будет возвращать.

Проходят секунды, в течение которых Ангела представляет себе взволнованную поступь Командира по коридорам штаба. Она хорошо её слышит.

— Мы поговорим об этом лично, когда ты вернёшься в Цюрих.

Это, может быть, и не согласие, но ей доводилось работать с гораздо меньшим.

Вечером того же дня Ангела с рюкзаком, набитым синтетическими нанитами, садится на поезд, идущий в Гамбург, а вместе с ней её отец. Мужчина всё ещё номинально не на службе (как и она, если уж на то пошло), но, узнав, что их дочери приказано (возможно, наверное) вернуться в Швейцарию, родители отказались отпускать её одну. Слишком опасно, говорят они. Как будто ей может угрожать реальная опасность в случае нападения. Тем не менее, они непреклонны, а шансы на то, что по дороге в Цюрих нападут именно на неё, исчезающе малы, поэтому она не сопротивляется, предпочитая взять с собой на всякий случай оружие для самообороны.

На деле же большую часть шестнадцатичасового путешествия отец проводит во сне, а бодрствование приходится на смену поездов. И это тоже хорошо. У него нет нанитов, текущих по венам, чтобы компенсировать бессонную ночь, как у неё. Солдаты, проводившие обыск в Фемарне, похоже, оценили этот факт, раз позволили мужчине уснуть, даже не спросив его удостоверения личности. Наверное, это можно назвать преимуществами славы.

Штаб-квартира в Цюрихе же, напротив, напоминает больше крепость.

Она впервые убеждается в этом, когда такси, на котором они ехали, не пускают на территорию штаба, и им приходится сойти в полукилометре от главного входа, куда перенесли контрольно-пропускной пункт, который оказался усилён полным отрядом вооруженных агентов. Таких отрядов явно расставлено гораздо больше по всей базе, быстро подмечает Ангела. Это немного настораживает. По своей сути «Overwatch» военная организация, но она не припомнит, чтобы когда-нибудь видела в здании столько вооружения, выставленного на всеобщее обозрение. Ясно как день, обычных мер безопасности всегда хватало, раз на штаб-квартиру никогда не нападали. Но опять же, она бессмертна. Ангела полагает, что демонстрация силы может утешить обычных, хрупких людей.

Они находят Командира в радиоцентре, где, по словам Афины, он провёл почти все последние два дня. И это видно. Под глазами у него тёмные мешки, кожа исхудала от переизбытка кофе, воды и недосыпания. Он выглядит старым, с некоторой тревогой осознает она. Она не в первый раз замечает это, но впервые оно настолько выражено. Должно быть, стресс от работы донимает его, каждый кризис толкает его всё дальше и дальше.

— Вы рано, — по голосу это тоже заметно. — Торбьорн.

Мужчины пожимают друг другу руки, и в этом пожатии, как она может судить, заключён целый разговор, хотя его содержание остаётся для неё загадкой, подобно тому как её родители иногда общаются, не произнося ни слова.

— Командир, — она заводит руки за спину, прерывая их странности. — Вы хотели поговорить лично.

Мужчина вздыхает, и тяжесть того разделяется между ним и отцом в ещё одном обмене взглядов, который она не может понять.

— Ещё я хотел узнать до разговора мнение со стороны. Что я попросту ещё не успел сделать.

Похоже, ей и директору Ляо повезло, что она торопилась! Каким бы мнением ни поинтересовался бы этот человек, оно могло лишь заронить в его сознание ложные заблуждения, которые впоследствии пришлось бы ей искоренять. Что вообще способен знать весь остальной мир о её технологиях, чего не знает она сама? Чего стоит их мнение?

— Командир, вы и так самый информированный человек на планете, сразу после моей исследовательской команды. Если у вас есть сомнения, позвольте мне их развеять.

Мужчина постукивает пальцами по столу, к которому он прислонился, а затем он снова поворачивается к её отцу.

— Что ты думаешь?

Ангела давит в себе стон. И это его мнение со стороны? Она не желала никак оскорбить своего отца, но он всего лишь инженер. Конечно, гениальный инженер, но всё ещё специалист по робототехнике! Совершенно иная область исследований, совершенно оторвано от работы человеческого мозга. Моррисон мог бы хотя бы обратиться к правильным специалистам.

— ...Думаю, Мина, по крайней мере, выслушала бы её, — он на мгновение встречается взглядом с её глазами, и Ангела всё не может взять в толк, умывает ли он таким образом руки или нет.

— Ясно, — судя по крохотной гримасе на его губах, Командир явно хотел услышать совсем не это, и Ангела трудно сказать, хорошо это или нет. — Давай перенесём этот разговор в мой кабинет. Торбьорн, подмени меня здесь, ладно? Мне всё равно нужен перерыв.

Ангела не обижается на намёк в его словах, но это лишь в силу смягчающих обстоятельств. Она вынуждена признать, что ликвидация последствий террористической атаки и последующее выслеживание людей действительно требуют на порядок больше усилий, чем уделение должного внимания её словам.

Почти всю дорогу до кабинета Командира они проходят в молчании, по пути делая короткую остановку у кофейного автомата и ещё одну — у туалета, у которого Ангела в ожидании босса делает один-единственный глоток отвратительного угольно-чёрного напитка.

Когда они добираются до его кабинета, Моррисон, по сути, падает в кресло, где остаётся без движения ещё некоторое время, прежде чем, наконец, потянуться к своему кофе и предложить ей начать.

По большей части она повторяет тезисы, которые уже высказала ранее, но теперь, когда у неё есть время подумать, она их расширяет и дополняет.

По большому счету, нет никакой разницы между тем, что, как она ожидает, её технология будет делать в конечном итоге, и тем, на что она способна в настоящее время — то есть заменять повреждённые (или отсутствующие) нейронные и глиальные клетки новыми. Однако, хотя шансы, которые она под давлением представит своим добровольцам, равны шансам на выигрыш в лотерею, Мина Ляо вполне может поправится, если ей назначат её лечение даже в том виде, в котором оно доступно сейчас.

— Дай мне цифры, — требует мужчина, когда она заканчивает.

— Командир?

— Каковы шансы на успех? На провал? Если всё правда так замечательно, дай мне цифры.

Ах.

Ну, что же. Стоит начать хотя бы с того, что цифры требуют данных, из которых их можно извлечь, а без возможности провести тесты на человеческом мозге Ангела испытывает острую нехватку в этих самых данных.

Дальше, она бы не сказала, что шансы директора Ляо прямо таки высоки. По крайней мере, не в том смысле, с которым согласился бы Командир. Начнём хотя бы с того, какие шансы можно считать хорошими, зависит от каждого конкретного случая. Если речь идёт об обычной операции по удалению аппендикса, то шансы начинаются с девяноста девяти процентов, а единственное оставшийся процент отводится на вмешательство дьявола. Для её добровольцев один шанс из ста или даже один из тысячи, что её лечение сработает, это просто потрясающе, с учётом остальных шансов на то, что они вернутся к жизни самостоятельно. Что же касается Мины Ляо...

— Какова, по-вашему, вероятность того, что она очнётся без моего вмешательства, Командир?

— Просто ответь на мой вопрос, — прорычал мужчина.

— Я отвечу, — она уступает и вскидывает перед собой руки. Не похоже, что любой другой её ответ будет более правильным или неправильным, чем следующий. — Как только вы ответите на мой вопрос. Пожалуйста. Это важно, — это важно для того, чтобы определить уровень ожиданий. Не стоит давать мужчине неудовлетворительный ответ, особенно до того, как он развеет возможные предубеждения.

— Ладно. Два, три процента?

Что? Как он к этому вообще пришёл? Разве она не говорила, что шансы Ляо стремятся к нулю? Даже если они будут отталкиваться от худшего, эти шансы всё равно останутся глупо оптимистичными... их даже оценкой нельзя счесть. В лучшем случае догадки. Нелепо оптимистичные догадки, но хотя бы не оторванные от реальности.

— Ага. Предположим, это так, а я вынуждена сказать, что это не так, как долго вы готовы ждать появления этих двух процентов? Вы же должны понимать, что чем дольше промедление, тем хуже становятся шансы директора Ляо?

Судя по выражению лица мужчины, он прекрасно осознаёт этот факт.

— Я тебе дал свои цифры. Дай мне теперь свои.

У неё зудят крылья. Какими бы ни были эти самые его цифры, их пророчества не имеют абсолютно никакого эквивалента ни в каком виде, ни в какой форме, что, однако, не мешает Моррисону в них верить. Если она действительно знает, о чём говорит, то Командир же достал из головы случайное число, которое ему привиделось в не слишком ясный момент, когда его лишённый сна разум, должно быть, грузился в течение последних двух дней. Однако. Она ведь сказала, что сделает это, не так ли?

— Выше, чем без лечения, в этом я уверена, — она делает паузу, размышляя. — Где-то до пяти процентов, я бы сказала.

В любом случае в пределах статистической погрешности, как ты ни посмотри.

— И это твой хороший прогноз?

— Лучший, на самом деле, — Ангела стоит на своём, так как знает, что здесь она права.

Как бы ни была мала или велика возможность спасти Мину Ляо от безвременной кончины, она существует. Все эти разговоры о процентах, цифрах и шансах не способны точно передать всю серьёзность возможности. Словно это какая-то игра, в которой можно делать сколько угодно попыток. В качестве врача она обязана предоставить своим пациентам лечение, которое наилучшим образом повышает их шансы на выздоровление. От одного на миллион до одного на тысячу. От одного из тысячи до одного из ста. Хотя все три варианта, скорее всего, приведут к одному и тому же мрачному финалу, они не одинаковы. Не для неё. И не для всех людей, которые работают над тем, чтобы надежда жила на всём белом свете.

То ли из-за её слов, то ли из-за ситуации, то ли из-за навалившейся на него усталости, но мужчина обмяк в своём кресле и стал казаться ещё старее, чем полчаса назад.

— Ты уверена, — это не походит не вопрос.

— Я не творю чудеса, Командир.

Мужчина фыркает. Пораженческий звук без как таковой искры.

— Ну разумеется. А то, что ты сделала с Шимадой? То есть... — он замолкает и хмурится. — А что там с нанитами? Те, которые ты используешь.

Вопрос вынуждает Ангелу задуматься. Она никогда не задумывалась о том, чтобы использовать дядины наниты на других, это никогда не было вариантом, достойным рассмотрения, по целому ряду причин, главная из которых заключалась в том, что она не смела рисковать, раскрывая их существование. Но Командир уже знает. Афина уже знает. И хотя её кровь не может быть использована для спасения всего человечества от смерти, может ли она вернуть тех счастливчиков, которые заслуживают особого обращения?

— Я не уверена, — пространно отвечает она. — Будь у меня на руках партия с сохранённым на них слепками директора Ляо, тогда да, они наверняка смогли бы её исправить. Но сейчас?

Она лишь однажды дала свои наниты другому человеку, и, что бы ни случилось во время конфликта, в результате которого Гэндзи Шимада оказался под её опекой, ему повезло, что его мозг остался практически невредим. Её наниты обладают лишь ограниченной способностью исцелять раны тех, кто не был сохранён в их банке памяти, о чём свидетельствуют два факта: пациент не просто не отрастил своё тело из обрубка под подбородком, но и не приходил в себя в течение нескольких дней после обезглавливания.

Последнее особенно не давало покоя Ангеле, словно игла, воткнутая ей в затылок. Чудо инженерной мысли, которым является творение Дяди, сеть нанитов способна различать изменения, известные как повреждения, и изменения, вызванные телесными процессами. В противном случае она сама существовала бы только в момент активации нанитов, а все новые воспоминания, которые она формировала, стирались бы с момента их запечатления в её мозгу. Задача, которую, невзирая на протесты дяди, они определённо способны исполнить, учитывая состояние её памяти после их разговора.

Насколько она может судить, это либо мера безопасности, призванная предотвратить насильственное воздействие на мозг пациента в момент введения нанитов в новую систему, либо просто Дядя никогда не разрабатывал их для ухода за повреждённым мозгом, который достался им до их внедрения. Да и зачем ему это? Она ничуть не удивится, если у него в шкафу пылится что-то другое, уже способное справиться с этой задачей, рядом с другими устройствами, каждое из которых может изменить мир как в лучшую, так и в худшую сторону.

Могла ли она насильно заставить своих нанитов попробовать, несмотря ни на что? Безусловно.

Поможет ли это Мине Ляо? Не обязательно.

Не существует такой вещи, как пустая нейронная сеть. Ещё до рождения человека в ней уже формируются связи, которые полностью уникальны для того, кто в неё входит. Некоторые функции мозга, такие как управление моторикой или основные жизненные функции, в основном одинаковы у всех людей. То, как нейроны соединяются друг с другом в одном мозге, чтобы позволить одному человеку поднять руку, не сильно отличается от того, как они делают это в другом мозге. Создание общего слепка для их заполнения не должно быть сопряжено с риском навязывания, не считая странного желания почесать нос тут или там.

В противовес, взаимодействие нейронов в конкретном человеке буквально единственное в своём роде. Миллиарды и миллиарды нейронов создают модель, которой нет и никогда не будет ни у кого другого. Одно и то же событие, произошедшее в одном и том же месте, в одно и то же время, будет запомнено сотней разных способов у сотен людей. Иначе и быть не может. Только не тогда, когда мозг, формирующий такие воспоминания, делает это на основе системы связей, которую больше нигде не сыскать. И всё это без учёта переменных, вносимых конкретными телами, содержащими эти самые мозги.

При самом лучшем исходе, искусственно созданное мозговое вещество, изготовленное с конкретной целью привнесения как можно меньшего вмешательства, будет адаптировано мозгом и сформирует свои собственные связи по мере необходимости. К сожалению, они имеют дело с оценкой в один балл по шкале «FOUR», и для такого результата, скорее всего, потребуется немного функционирующий мозг, чтобы облегчить процесс внедрения.

Тем не менее, такой вариант всё равно лучше того исхода, к которому приведёт метод с нанитами, которые гарантированно вернут мозг Мины Ляо в рабочее состояние.

Мозг, но не обязательно саму Мину Ляо.

В конце концов, она могла бы вручную наложить слепок собственного мозга на слепок мозга директора. Ограничить, насколько это вообще возможно, собственный слепок только повреждёнными участками мозга Мины Ляо, а затем скрестить пальцы и надеяться, что она всё сделала правильно с первой и, скорее всего, единственной попытки, которая когда-либо будет у этой женщины.

Её тело пробирает дрожь, а в голове проносится множество других вариантов развития событий. Нет. Нет, лучше ничего подобного не делать.

Так или иначе, существует ещё один способ использовать работу дяди в своих целях.

— Мы могли бы использовать их для снижения рисков, — она оживляется, идея набирает обороты, даже когда она продолжает говорить. — Сделаем слепок мозга Ляо такой, какой он сейчас, и отмотаем его назад, если что-то пойдёт не так!

В настоящий момент, как бы она ни старалась добиться точности, удаление синтетических нейронов из мозга неизбежно нанесёт хотя бы небольшой ущерб окружающим нейронам. Снова и снова, с каждой попыткой ущерб будет распространяться всё дальше и дальше. Пока от оригинала не останется ничего. Использование её собственной крови для удаления синтетических нейронов если и не избавит от риска, то уж точно снизит его. Это обеспечит безопасность, давая ей возможность повторять процесс столько раз, сколько потребуется, пока она не добьётся нужного результата. И это, в свою очередь, сведёт на нет большинство опасений, которые Командир мог бы высказать по поводу её методов. Кроме того, это позволит избежать ухудшения состояния, которое непременно наступит с течением времени, как и в случае с её собственным штаммом, но без вовлечённого риска.

Идеально!

Она может без всякой оглядки на осторожность продвигаться скачками, а не постепенными и добавочными изменениями, как это позволяет ей лечение пациента, у которого только один шанс на выздоровление. Она может попробовать всё. Все идеи, которые слишком рискованны или имеют слишком мало уверенности в пользе, чтобы оправдать их применение. Если это сработает, тем лучше, а если нет? Не беда. К сожалению, мозг Ляо не настолько мёртв, чтобы она могла использовать его для доведения своих исследований до самого конца...

...но и этого достаточно. Гораздо больше того, что она имела до сих пор, и она находится на расстоянии всего лишь одного решения, которое находится на грани принятия.

— И как это сработает? — спрашивает Командир, и Ангела не может сдержать лучезарной улыбки.

В считанные дни — время, потраченное Моррисоном на получение стороннего мнения — Ангела прилетает в Осло с баком, полным её крови, готовой для переливания.

Директор Ляо представляет собой не самое приятное зрелище. Её мозг не единственная часть тела, которая серьёзно пострадала, а лишь единственная часть, остающаяся проблемой. Шрамы, появившиеся после введения УПМНсокр. Установка для производства медицинских наномашин., покрывают столько площади тела женщины, что Ангела, скорее всего, не узнала бы её по одному только виду. Тем не менее, как бы ни уступал её синтетический штамм оригиналу, наниты дали её коллеге отсроченную жизнь, и для её целей этого достаточно.

Прямо сейчас ей приказано лишь создать слепок для его только возможного использования в будущем. Она была бы гораздо более раздражена этим, если бы не знала, что чудо, на которое рассчитывает Командир, не имеет ни малейшего шанса произойти. Это лишь вопрос времени, когда он тоже поймёт это и одобрит её проект.

И это время она не проводит без дела.

Все мелкие детали целого, над которыми работала её команда, отложены на потом, чтобы подготовиться к предстоящей задаче. В лаборатории, понятное дело, недовольно ропщут по поводу этой новости, да и сама Ангела, стоит признать, была бы не в восторге от того, что её заставляют вот так всё бросить, но лучше бы им все переключиться и быть готовыми вернуться к работе, а не тратить время и силы на то, чтобы делать то же самое, когда в их распоряжении окажется мозг Ляо.

Помня о ценности практического опыта, Ангела незамедлительно приобретает у своего обычного поставщика подопытных меньшего качества, по одному для каждого из своих подчинённых (Афина, по понятным причинам, исключена из этого списка).

— Итак, что на этот раз? — спрашивает фермер, доставив свиней на стоянку у штаба, где её люди отгрузят их в лабораторию. Раньше он вообще не задавал вопросов, но после публичного открытия «Валькирии» в нём проснулось любопытство к её работе.

— Работа с мозгом. Заполняем дыры, собираем кусочки воедино. Всё в таком духе, — отвечает она, завершая перевод денег со своего личного счёта. Она знает, что её обдирают, но такова цена, которую приходится платить за осмотрительность, иначе в следующий раз ей понадобится ветеринарный сертификат для маленького загона, который она построила для более крупных животных.

— ...Ясно. А разве, э-э... Не то чтобы я жалуюсь, но разве для этой задачи не подойдут лучше обезьяны?

— Не то чтобы, — Ангела ловит себя на мысли прежде, чем успевает пуститься в объёмистые технические объяснения различий между обезьянами и приматами. Ценность последних заключается прежде всего в сходстве их генетического состава с человеческой генетикой — именно по этой причине их выбрали для вознесения на Луне, а не, скажем, собак. Кроме того, хотя шимпанзе действительно может выглядеть впечатляюще рядом с домашним питомцем, это преимущество сравнимо по масштабам с тем, как если бы особо умный малыш хвастался превосходством над своими менее впечатляющими сверстниками.

— Мне просто нужно на чём-нибудь потренироваться, прежде чем мы перейдём к реальной задаче.

За двумя исключениями, выбранный ею способ убийства животных, после того как те напитываются её нанитами, максимально похож на повреждения, нанесённые директору Ляо. Хотя высокоскоростное введение осколков и костей в мозг было бы идеальным для их целей, делать это в контролируемой среде довольно непрактично. Вместо этого они вскрывают черепа и вручную вставляют подготовленный металл с помощью молотка. Что же до тех двух исключений: одному они простреливают череп, а из другого вынимают мозг, чтобы четвертовать тот.

В течение следующих двух месяцев её команда усердно трудится, пытаясь вернуть функции повреждённому мозгу. Ангела условно называет это успехом. Хотя им удалось вернуть функциональность только четырём из пяти мозгов, пятая свинья, мозг которой Ангела разрезала на аккуратные кубики, после склеивания снова стала нормально передвигаться.

Они оказываются не единственными, кто готов поделиться хорошими новостями.

Террористов, ответственные за теракт в Осло, теснят, словно крыс, по всему Скандинавскому полуострову, и только двоим из них удаётся перебраться через пролив Зунд, что оказывается их фатальной ошибкой, поскольку именно камеры слежения на паромах позволяют их поймать. Некоторые добираются до Лапландии. Ни одному не удалось уйти дальше Финляндии. Человек, ответственный за этот успех? Некий Жерар Лакруа, который, судя по всему, уже сталкивался с этими преступниками из этого «Когтя». Им даже удаётся захватить некоторых из них живыми, хотя сами террористы не спешили сдаваться. Ей рассказали, что по крайней мере один из них остался жив только благодаря тому, что её наниты нейтрализовали яд, который он проглотил за мгновение до захвата.

Фанатики. Честное слово. Её удаётся прочесть полстраницы их манифеста в Интернете, прежде чем ей надоедают искренние попытки школьника пофилософствовать. Казалось бы, достаточно одного взгляда на любой уголок мира, чтобы отвергнуть идею конфликта как движущей силы человеческого прогресса. Война не изобрела сельское хозяйство или каменную кладку. Она также не спровоцировала появление компьютеров, медицины, математики, любой другой науки или чего-либо ещё хорошего в мире. Всё, что война делает, это берёт и извращаёт то, что может быть использовано во благо, для того, чтобы нести и распространять несчастье. Любой, кто настолько глуп, чтобы умереть за такое, должен оказать миру услугу и избавиться от себя прямо сейчас, избавив от надобности тратить на себя усилия.

К сожалению, этого они не делают. Их истреблением приходится заниматься капитану Лакруа, и, судя по тому, что она слышала, он занимается этим с недюжим рвением, если не с наслаждением. Она никогда не встречалась с ним, но новости об уничтожении одной ячейки за другой говорят о его способностях. В какой-то момент она задумывается о том, чего могли бы достичь такие люди, как он, если бы им были предоставлены те же возможности, что и ей. Возможности, которые она совсем скоро сможет предоставить всем людям в мире.

Всё за счёт усилий таких людей, как она. Как капитан Лакруа. Как Афина. Как директор Ляо. Отец, мать и, в конце концов, даже Командир.

Несмотря на все монументальные вызовы, которые им приходится преодолевать, все невзгоды и опасности, с которыми они сталкиваются, всё идет своим чередом и будущее кажется светлым.

Длится это недолго.

Всё начинается с Венеции.

Ангела начинает свой день как обычно, летит на работу как обычно и работает до поздней ночи как обычно. Она замечает некоторую необычность, только когда возвращается в свою квартиру и видит, что протест, который она наблюдала утром, с тех пор вырос на несколько порядков, а не утих, как это бывало обычно.

Картина какой-то своры, протестующей против злободневной темы у входа в штаб, не является редкостью. Обычное дело. Лично для неё пикеты с регулярным участием от десяти до двадцати человек, в зависимости от погоды, явление ежемесячное, но они не уникальные, и, кроме того, не являются её делом. Люди приходят, произносят свои речи, фотографируются для местных новостей и расходятся по домам, чтобы заняться чем-то более продуктивным.

— Что тут происходит? — спрашивает она, вставляя наушники себе в уши. Когда ответа не последовало, она хмурит брови. — Афина?

— Извини, но мне запрещено разговаривать с тобой на эту тему, — что? — Возможно, ты захочешь проверить новости. При этом я вынуждена напомнить тебе, что не стоит доверять слухам, которые ты можешь обнаружить.

Слухи, как лаконично выразилась программа Афины, оказались целым сражением, разыгравшимся на улицах и каналах Венеции накануне ночью, оно было задокументировано и представлено по крупицам многими венецианцами, которых шум пробудил ото сна. Сражением, которое ведут несколько подозрительно знакомых фигур.

— Это Мойра? — Ангела присела на корточки, потрясённо прокручивая одно за другим сообщения по тегу «Венеция».

Всегда немного странно видеть в новостях людей, которых она знает и с которыми общается, а уж видеть там себя — тем более. Тем не менее, вряд ли стоит удивляться тому, что мистер Шимада, командир Рейес и тот ковбой из Ломбардии сражаются с... кем бы ни были те террористы (а они наверняка террористы). Все трое солдаты. Она так думает. В отличие от Мойры О'Доран, которую она не стала бы включать в этот сценарий, если бы ей дали неделю на составление списка.

Разумеется, она не стала бы указывать там и свое имя. Однако, в отличие от её ирландской коллеги, для того чтобы покончить с её жизнью, потребуется гораздо больше усилий, чем может принести шальная пуля. Возражения, которые выдвигали её родители, когда она вступала в Ударный Отряд, на самом деле имеют под собой основания лишь для Мойры и слишком смертельной для неё ситуации. Да, её собственным исследованиям ещё только предстоит обойти исследования этой женщины, но это отнюдь не повод подвергать риску такой ум, как её, когда имеется море других.

...Она могла бы, по крайней мере, прихватить УПСМНсокр. Установка для производства синтетических медицинских наномашин.. Ангела остаётся, наверное, восхищаться тем количеством свиного упрямства, вызванного гордостью за свою работу, но, учитывая цену за это, она считала Мойру менее склонной к подобным эмоциям. Если не принимать во внимание выбранную ею область знаний, она всегда считала эту женщину вполне разумной и с головой на плечах.

Проходит почти половина часа, прежде чем она отрывается от бесконечного пролистывания потоков и статей, заполонивших интернет — одна мало чем отличается от другой — и решает всё-таки провести ночь на работе. Она, наверное, просто снова включит новости, как только ляжет в постель, и так проведёт остаток ночи с планшетом в одной руке и телефоном в другой, ожидая более разумного часа, чтобы подойти к отцу. Здесь, по крайней мере, её можно быстро вызвать в случае чего.

К счастью, ничего подобного не происходит, и хотя она немного уходит с головой в новости, по большей части ей удается занять себя чем-то полезным.

Это, конечно же, продолжается до тех пор, пока она не ловит отца в мастерской.

— Ты не знаешь? — хмурится она.

— Я не спрашивал.

На секунду Ангела теряется в догадках, прежде чем очевидный вопрос успевает сорваться с её губ.

— Почему?

Мужчина тоже не сразу отвечает, хотя его молчание не похоже на потерянное. Оно взвешенное. Задумчивое. В конце его украшает вздох.

— Иногда лучше не допытываться в некоторых вещах. Поверь мне. Это одна из них.

Ясно как день, что отец знает больше, чем говорит, но если он говорит ей довериться ему, значит, она доверится. Раньше он всегда охотно делился с ней инсайдерской информацией. Информацией, которую она, формально говоря, не имеет права знать. Если он считает эту новую ситуацию чем-то таким, чего ей знать не следует, то, возможно, он прав.

Если, конечно, ещё что-нибудь останется недосказанным после того, как Командир Моррисон официально объявляет о существовании «Blackwatch». Она находится в конференц-зале, когда это происходит, между мистером Райнхардтом и отцом. Оба мужчины восприняли новость со стоицизмом, который может проявить только тот, кто уже был в курсе событий. И действительно, никто из присутствующих основателей «Overwatch», кажется, ничуть не взволнован данной новостью.

Ангела, естественно, знает, что в «Overwatch» есть отделы, в работу которых она не посвящена. Разумеется, она знает. Она доставила Гэндзи Шимаду прямо в один из таких отделов организации. Когда речь идёт о вопросах безопасности, необходимость быть осведомленным вполне естественна, и нет ничего удивительно в том, что у них есть подразделение тайных операций, спрятанное где-то за пределами видимости. Но то, что это подразделение, по всей видимости, проводит незаконные операции без какого-либо надзора, вызывает... беспокойство. Они герои. Секретность — это одно. Откровенно незаконные операции — другое.

Она старается не вступать в полемику, когда её обычные знакомые из СМИ пытаются выудить из неё сенсацию. Это несложно. При всей турбулентности, которую этот вопрос вызывает для «Overwatch» в целом, её роль, в конечном счёте, далека от любых подобных сомнительных операций — и именно этого она намерена придерживаться. Она учёный и врач. Управление «Overwatch» находится вне её компетенции.

Ближе всего она подошла к этому вопросу, когда через неделю в её лабораторию заходит Ковбой без ковбойской шляпы и левой руки, но она не допытывается, а он не предлагает.

Но это отнюдь не значит, что он совсем молчит.

— Ты, кстати, знала, что этот шрам достался мне от тебя?

От неё что? Ангела поднимает глаза от эскизов, которые они просматривали, пытаясь подобрать ему что-нибудь по душе, и смотрит на него озадаченным взглядом. Он имеет в виду инъекцию с её нанитами? Ему сделали такую, когда он потерял руку (и шляпу, как ей сказали), с первого взгляда определила она. И да, на культе виднеется уродливый шрам, но...

— Нет?

— А он есть. Сама глянь.

Её смутило это заявление, когда мужчина высвободил оставшееся предплечье из рукава. При виде серебряного круга идеально ровных зубов, впечатанных в его загорелую кожу, в её голове проносятся воспоминания, а её лицо начинает пылать.

— Оу, — она выпрямляется, пытаясь придумать что-нибудь, чтобы заполнить тишину. — Извини? — она морщится от вопросительного тона своего извинения.

— А, не парься. Это отличный повод, чтобы завязать разговор. Что это? О, я получил его, когда подбирал ребёнка для друга. Сварливый малый, как я слышал. Её вроде Циглер звать? А в качестве извинения та дала мне злобненький такой хук левой, — лениво и с весельем улыбается он. — Ты ведь сделаешь мне злобненький левый хук, верно? Помираю от желания победить Гэндзи в армрестлинге.

В её голове проносятся полдюжины ответов: Как поживает мистер Шимада? Зачем ему соревноваться в армрестлинге с тем, кого он никогда не сможет победить? Может быть, он будет не прочь поменять весь свой скелет, раз уж зашёл об этом разговор? Когда мистер Шимада вступил в «Blackwatch»? А Мойра? Что они делали в Венеции и почему?

— Для того, чтобы ты выдержал нагрузку, мне понадобится заменить всю твою руку на глубину лопатки, — Ангела выбирает хорошо проторенную дорожку. — Желательно и позвоночник тоже.

— Э-э... спасибо. Пока сойдёт только предплечье.

— Ты уверен? Мы могли бы установить тебе крылья.

К несчастью (для него), мужчина не хочет крылья. Как он выразился, это слишком бросалось бы в глаза при его работе, и, учитывая то, что Ангела знает об этой работе, он, вероятно, прав. Впрочем, более крепкий позвоночник не помешал бы при любых обстоятельствах. В отсутствие излучателей твёрдого света, тому бы не пришлось даже торчать из кожи! Но если он настаивает на том, чтобы оставаться слабым, то ему же хуже, о чём он пожалеет потом, а это уже никак не проблема Ангелы.

Ей и своих хватает.

Как она и прогнозировала, Мина Ляо не просыпается. Как она и предполагала, Командир Моррисон неохотно передает женщину под её опеку в Цюрихе после трёх месяцев бездействия.

Как она и ожидала, её первоначальное лечение не помогает.

Во всяком случае, не в том объёме, которого она планирует добиться.

Неполная нейронная начинка сразу же повышает оценку по «FOUR» Ляо на целых три балла! Она надеялась на улучшение на один балл в каждой категории, но переход от полной остановки дыхания к самостоятельному (хотя и интубированному) дыханию — это не просто подвиг, а триумф, вполне заслуживающий осторожных поздравлений, которыми она позволяет обмениваться своей команде. Ведь это без тени сомнения доказывает, что её решение работает. Не идеально, не полностью, ещё не полностью, но оно работает.

Причин, по которым оно не работает идеально, много, но если бы она могла сформулировать их в двух словах, то в основном они сводились бы к совместимости.

Она проверяет свою теорию на практике, создавая партию мышей с нуля, включая, самое важное, мозги. И хотя конечный продукт...

— Увеличен в размерах на 30%

— Склонен к приступам крайней гиперактивности в один момент и полной вялости в следующий

— Отказывается есть (что, стоит признать, ему и не требуется)

— Отказывается пить (что, опять же, ему не требуется)

— Реагирует исключительно насилием по отношению к другим мышам (синтетическим и иным)

— Реагирует исключительно насилием по отношению к не-мышам (синтетическим и другим)

— Реагирует исключительно насилием на любые неодушевлённые предметы, помещённые в его клетку, пока не будет доказано, что они в самом деле неодушевлённые

— Ухаживает за собой до крайности, вплоть до членовредительства

— Полностью стирает себе зубы

...В остальном мыши ведут себя точно так же, как и обычные грызуны. Это проблема. Сочетание их усовершенствованных тел и непрекращающейся агрессии приводит к побегам и многочисленным перегрызенным кабелям по всей базе. К счастью, они также демонстрируют когнитивные способности на уровне заметно отсталых особей своих биологических собратьев. В сочетании с их агрессивностью это позволяет Ангеле в кратчайшие сроки переловить их всех, прибегнув к помощи Афины, чтобы выследить их и кроваво отплатить бушевавшим грызунам.

Со всем вышесказанным, оно работает. Проблемы преходящи, недостатки можно исправить. Она заменяет только тринадцать процентов мозга Ляо, а не весь его. Оригинал должен перенести все проблемы, которые возникнут, а кроме того, есть ещё остальное тело. По её мнению, большинство нарушений, которые проявляются у её мышей, вызваны полным отсутствием химических веществ. Она собрала их целыми, чтобы проверить работу мозга, остальные части организма получились случайно, и всё равно они прекрасно функционировали там, где это было важно.

И потому, по сравнению с человеческим мозгом — мыши по сути детская забава. Ей уже давно удаётся воскрешать их — закроем пока глаза на послеэффекты — в то время как люди продолжают миновать её. Вполне возможно, что аналогично созданный человек также не будет работать. Но суть-то не в этом. Суть в том, что это лишь вопрос усовершенствования.

Не то чтобы она собиралась создавать синтетического человека ради тестов.

Помимо того, что грызун почти наверняка нарушает Закон о создании Омников, его можно утилизировать по окончанию использования. А вот с человеком, статус которого юридически спорный, такое вряд ли прокатит.

Потому что это будет человек. Новая жизнь. Причём, по всей вероятности, неполноценная. А на это Ангела просто не готова пойти. К тому же создание новой жизни не её самоцель, это может сделать любой недалёкий подросток. Как говорится, ломать — не строить, особенно тогда, когда строишь с нуля.

Она позволяет неполноценным тканям оставаться в течение недели, которую даёт своей команде, чтобы придумать улучшения. Это делается для того, чтобы: во-первых, доказать, что восстановление будет продолжаться. Во-вторых, лучше сравнить новые результаты со старыми, которые ещё свежи в её памяти. В-третьих, это позволяет сократить уход за женщиной на небольшую, но всё же заметную величину.

Вторая попытка не сдвигает дело с мёртвой точки, но создаёт прецедент для внесения изменений раз в две недели, когда все, кроме неё самой, не смогут представить ничего стоящего в назначенный день.

Сам процесс ничем не отличается от того, через который она проходила, когда возилась с собственным мозгом, чтобы дать ему возможность управлять крыльями. Сложность здесь больше в том, что она вряд ли сможет установить адаптер в каждой точке соединения биологического и синтетического серого вещества. Она может представить себе внешнее приспособление размером с голову директора, которое можно было бы изготовить для этой задачи, но она предпочла бы потратить усилия на создание соответствующего лечения, а не протеза мозга. К этому можно вернуться, если всё остальное подведёт, полагает она. Нельзя сказать, что у них гонка со временем.

Только после пятой перезагрузки, спустя три месяца после начала проекта, Ангела наконец-то может представить Командиру ещё одно бальное повышение по шкале, когда вместо того, чтобы просто дернуться при уколе иглой, рука Мины Ляо взлетает в воздух под неудобным углом, где и остаётся в течение следующей минуты. И хотя не каждая итерация приносит столь поразительные результаты, постепенно в мозгу Мины Ляо начинают появляться очаги активности.

В кои-то веки выясняется, что не она одна больше всего удручена медленным прогрессом.

— Итак... — Командир Моррисон перелистывает сканы сканированного мозга с практической эффективностью человека, не способного их прочитать. — Она... там?

— Она там была всё это время, Командир.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — мужчина корчит гримасу.

Она знает. Однако, она была бы благодарна, если бы мужчина постарался выражаться яснее.

— Высших функций пока нет.

— И когда они появятся?

Ангела ждёт, до неё вдруг доходит, что она должна ответить, только когда молчание становится неловким.

— ...Мы будем продолжать, пока она не очнётся? — Ангела наклоняет голову набок, не совсем понимая, к чему этот вопрос.

— А этим вы разве не будете калечить её?

Она хочет заговорить, но закрывает рот и впивается взглядом в кактус на столе Командира.

— Не то чтобы? — она останавливается на этом.

Технически они, да, будут, но размышления о таких формальностях не более чем скатологическая попытка подорвать её усилия по постройке аргументов. Пока Мина Ляо не проснётся, она будет оставаться запертой в своём мозгу, независимо от любой активности в нём. На практике то, что она делает, похоже на оснащение человека с четырёхкратной ампутацией новыми конечностями, которые затем приходится отсоединять для столь необходимой калибровки. Разница здесь лишь в том, что Ляо даже не будет ощущать никакого дискомфорта.

— Мы не будем ничего делать с ней. Просто на мгновение лишим её способности... быть, я полагаю. Она даже не заметит.

— Ты уверена?

— Уверена, — с кивком отвечает она. — Пока мы не нарушаем работу оригинального мозга — той части, которая на самом деле содержит её — мы не можем причинить ей вреда.

— Ага, — мужчина вздыхает. — Это просто... это ощущается неправильным.

Ангела задаётся вопросом, что бы сказали множество людей, чьи жизни спасаются каждый день, о разнообразии применяемых для этого методов, если бы они стали свидетелями их развития. Она хорошо помнит своё первое вскрытие, на котором присутствовала в университете, расположенном в десяти километрах от неё, а также четверых своих сокурсников, которые бросили учебу в течение следующей недели.

— Вы предпочтёте оставить её как есть?

— Не коверкай мои слова, Циглер.

Ей приятно осознавать, что этот человек намерен довести её исследования до конца, хотя, по правде говоря, возможно, он просто не может позволить себе ничего другого, учитывая то, как развиваются события за пределами её лаборатории.

Главная из них: исчезновение жены капитана Лакруа. Вернее, последствия её спасения.

Сосредоточившись на своей важной задаче, Ангела только через три дня понимает, что что-то не так. Хотя вполне возможно, что, не расскажи ей отец об этом, она могла бы не заметить ничего страшного вплоть до торжественного возвращения женщины в любящие объятия мужа. Похищение, конечно, не даёт ей покоя, и она рада, что месяц спустя все благополучно разрешилось с уничтожением ещё одной ячейки этого сброда Когтей, но это отдалённое чувство. Примерно так же, как, по её мнению, человек может воспринимать многочисленные достижения медицинской науки, прежде чем те станут актуальными для его собственного здоровья.

Потрясение приходит с известием о смерти доброго капитана. В частности, главным подозреваемым становится спасённая жена этого человека.

Быть может, она не знала эту пару лично, но те рассказы, которые доходили до её ушей, говорят о счастливом браке. Возможность того, что всё это тщательно продуманный обман, вызывает неприятные эмоции. Осло — это одно. Но если террористка вышла замуж за мужчину, чтобы проникнуть в «Overwatch», не проходя через проверки, которым подвергаются его члены, а потом убила мужа, как только он стал доставлять неприятности?

От этого у Ангелы мурашки по коже.

И не только у неё.

Охрана снова усиливается, и даже хуже, чем раньше. Даже после Осло она могла летать с помощью крыльев обратно домой с работы и обратно, но не теперь. Теперь её заставляют приземляться на КПП, как будто есть основания подозревать ещё одну крылатую особь в совершении ежедневных полётов. Каждый день ей приходится проходить через этот дурацкий сканер и каждый день слышать, как он срабатывает, только для того, чтобы её все равно пропустили без проблем. Чем меньше будет оговорено о курсе информационной безопасности, тем лучше.

Ничего из этого не помогает.

Следуют новые нападения. Меньше и менее вероломные, но всё такие же смертоносные. Атмосфера, ещё недавно такая триумфальная, портится от подозрительности и беспомощности.

Всё заканчивается тем, что одну из основательниц, Ану Амари, объявляют пропавшей без вести где-то в Польше. Даже с прошлыми потерями Ангела не позволяет себе излишне волноваться, до этого момента. Агенты умирают, и пока её работа не закончена, это просто ужасная реальность их профессии. Да, в последнее время число погибших резко возросло, но они «Overwatch», а значит, в конце концов одержат победу.

Узнать, что один из героев со старых плакатов, которые она до сих пор хранит в ящике дома, пропал без вести, довольно сюрреалистичный опыт. Она планировала увековечить их всех: отца, мистера Райнхардта, Командира, Рейеса, мисс Амари, даже Мину Ляо — все они должны были получить право первыми претендовать на бессмертие. Ничего меньше, ибо они заслужили за спасение человечества. Теперь же первая из их числа умерла после войны, не оставив после себя даже тела, которое она могла бы сохранить. Командир Моррисон уже согласился использовать её кровь для поддержания нынешней пациентки, пока она не найдёт способ излечить её. Он может сделать это снова. Она не сможет спасти всех, но тех избранных, чьи жизни больше всего этого заслуживают?

Некоторое время они сохраняют надежду. Проходят месяцы, в течение которых нанометр за нанометром Ангела подтаскивает свою коматозную пациентку всё ближе и ближе к пробуждению, хотя конца этому пока не видно. Но в то время как прогноз директора Ляо неуклонно улучшается, поиски капитана Амари в конце концов прекращаются, а её могилой объявляется пустой гроб.

Мистер Райнхардт очень ворчит по этому поводу.

— Я не успокоюсь, пока не найду свою подругу, живой или мёртвой, — такова его клятва. Публично. В день похорон. Перед тем как гневно покинуть церемонию.

Это выливается в скандал. Как-то. Лично она, будь Ангела на месте мисс Амари, предпочла бы, чтобы её друг и семья продолжали поиски, а не занимались притворными похоронами до тех пор, пока её смерть не будет подтверждена вне всяких возможных сомнений. Она понимает, почему «Overwatch», и без того переживающий осаду, перестал тратить свои ресурсы на такую задачу, когда вероятность смерти капитана гораздо выше, чем вероятность того, что она ещё жива, но закрытие этого дела попахивает политиканством, как и последующее изгнание мистера Райнхардта из «Overwatch».

Почётное увольнение, так они это называют. Сделано это было с учётом преклонного возраста Крестоносца, как будто за всё время службы в «Overwatch» этот гигант ни разу не проходил медосмотр. И пусть он уже не так бодр, как раньше, когда она только познакомилась с ним, но для Крестоносца, каждый шаг которого сотрясает землю, это не имеет никакого значения. С таким же успехом это могла быть она сама в этой броне, и для автомобиля, который она поднимает, это не имело бы никакого значения.

Тем не менее, если командование выбрало идти именно такой линией, у Ангелы есть наготове проверенное решение, которое сделает Райнхардта в десять раз лучше, чем он есть сейчас

— Это... очень мило с твоей стороны, — отвечает мистер Райнхардт после паузы, которая повисла в воздухе раздевалки после её предложения. — Но боюсь, это не поможет. Начальство хочет, чтобы я ушёл. Если не физическое, так психическое здоровье они поставят под вопрос.

Он явно храбрится внешне, но можно заметить, как сквозь трещинку в его маске проступает горечь. Оно неудивительно. Человек посвятил жизнь организации, которая в ответ посчитала его не годным в тот момент, когда он встал на путь истинный, а не практический.

— Ты говорил с Командиром?

— Бах! Джек подписал приказ, — мистер Райнхардт театрально сплёвывает, но достаточно осторожно, чтобы в самом деле не запачкать пол. — Здесь не о чем говорить.

Ангела хмурится. По её опыту, разговор с Командиром это именно то, что нужно делать, когда сталкиваешься с препятствиями, созданными им самим.

— А ты пытался?

— Я уже напытался. Я не буду унижаться и умолять о том, что должно быть само собой разумеющимся.

— Значит, дело в гордости? — она не может удержаться от того, чтобы не нахмуриться.

— Это дело принципа, — отвечает мужчина. — Никогда не нужно спрашивать разрешения, чтобы поступить правильно.

Но она так делает. И у неё получается. Перед лицом достижения результата всё остальное становится несущественным. Несмотря на их частые споры по поводу её методов, Командир зарекомендовал себя как разумный человек, всегда готовый выслушать её доводы и предоставить взамен свои собственные. Разумеется, в идеальном мире в этом не было бы необходимости, и он просто предоставил бы ей свободу действий, чтобы она поступала так, как ей заблагорассудится. Но они живут не в идеальном мире.

— И что, ты просто сдаёшься?

— Я не сдаюсь, — ощетинивается мужчина. — Кто здесь сдался, так это «Overwatch». Это они отказались от принципов. От нашей мечты построить что-то лучшее из пепла старого. То, как они обращаются с Аной, стало последней каплей. Уже давно всё не так, и я был глупцом, раз не замечал этого. Если «Overwatch» не сделает то, что должно быть сделано, тогда я сделаю это сам. И начну я с поисков Аны.

Ангела допускает, что он может преуспеть там, где потерпел неудачу весь «Overwatch», но лично ей это кажется крайне маловероятным. Смогла бы она сама добиться успеха, не будь в её распоряжении всех тех ресурсов, как материальных, так и нет? Со временем, конечно, но это плохое оправдание для миллиардов смертей, к которым приведёт такая задержка. Хотя задача мистера Райнхардта отличается от её задачи тем, что он может просто отправиться в мир на поиски своей подруги, в её же случае наличие помощи значительно ускоряет дело, что кажется немаловажной деталью, учитывая, что все они живут не вечно.

Но в то же время она не уверена, что может предложить что-то ещё, чего она не сделала. Она могла бы попробовать поговорить с Командиром от его имени, но если Крестоносец ничего не изменит в своём поведении, это усилия останутся напрасными. Она также не знает, как помочь ему за пределами «Overwatch», кроме как дать то, от чего он уже отказался.

В итоге, ей остаётся только пожелать мужчине удачи и заверить его, что её предложение действует бессрочно и с каждым годом становится лучше предыдущего.

И хотя её великая работа может казаться медленной, нудной и не слишком увлекательной — когда она совершает прорыв, это событие попадает в учебники истории. Не за горами то время, когда её имя будет фигурировать в одном ряду с такими титанами, как Гиппократ, Дженнер, Флеминг и Дудна. Её вклад в развитие нанотехнологий в целом и их применение в медицине в частности наверняка принесёт ей Нобелевскую премию, а может, и две. Всего за десять лет она привнесла достижения из области фантастики в реальность, снабдив мир своим УПМН, проведя трансплантацию всего тела, создав нейроинтерфейс для дополнительных конечностей, а совсем недавно доказав, что оживление мозга возможно, и при этом продолжая выполнять свои обязанности врача «Overwatch». К концу следующего года она планирует разработать метод лечения, позволяющий выводить людей из комы, после чего наконец будет готова взяться за решение единственной задачи, к которой всё это вело. Покончить со смертью. Раз и навсегда.

Каким бы мрачным ни был мир за окном, какие бы тёмные тени ни собирались вокруг, в её лаборатории горит свеча, свет которой осветит весь мир.

Когда до её ушей доходят новости о новых потерях, это одновременно и утешает, и расстраивает. Утешение от того, что такие вещи скоро останутся в прошлом. А расстраивает от того, что ещё больше хороших людей лишились возможности принять её дар.

Обе вещи остаются источником мотивации.

Её цель ясна, а путь намечён, и Ангела полностью погружается в свою лабораторию, отказываясь от сна по несколько дней за раз, работая, когда её команда уходит на ночь, и не останавливаясь, когда они возвращаются. Она сокращает еженедельные визиты домой вдвое и ограждает себя от бессмысленных отвлечений в Цюрихе. Она отдохнёт, когда закончит работу. То, что для неё всего лишь небольшая сверхурочная работа, для кого-то другого — разница между жизнью и смертью. Она выдержит. У неё есть всё время в мире, чтобы расслабиться, сразу после того, как только она обеспечит это самое время для всех остальных.

И она это сделает.

Осталось совсем чуть-чуть.

Ангела не питает иллюзий по поводу того, как долго она продержится без работы. Отдыхать раз в неделю с семьёй это хорошо, но больше для неё будет слишком. Тот темп, который она задаёт себе, изматывает её, и ей, конечно, будет полезно развеяться, когда всё будет сказано и сделано. Тем не менее, её жизнь это её работа, и если для кого-то другого это было бы глубоко нездоровым мироощущением, то она — не просто кто-то другой. Она может прожить сотню лет, так и не миновав свой расцвет. Она может провести тысячу лет, а затем следующую тысячу в поисках нового предназначения, если оно ей надоест. Тогда, в будущем, это не будет иметь значения, но сейчас это имеет первостепенное значение.

И она работает. Неустанно и непоколебимо. Она работает до тех пор, пока не приходит отец и не утаскивает её в постель каждые несколько дней. Она работает до тех пор, пока Афина не отключает оборудование, когда отца нет рядом. Пока Командир не грозит ей отпуском. Пока она не осознает, что не помнит часов, предшествовавших настоящему моменту.

Она работает до тех пор, пока сам мир не рушится ей на голову.

Ангеле требуется постыдно много времени, чтобы сквозь молочно-белую пелену, затуманившую ей память, соотнести эту мерзкую ухмылку с ещё более мерзкой мордой.

— Что случилось? — требует она ответа у дьявола. Даже если он промолчит, вреда от вопроса не будет.

— Прямо-таки умираешь от любопытства, да? — его улыбка растягивается до нечеловеческих размеров. Эта гримаса подходит этой твари куда больше, чем маска, которую она так любит носить.

Ангела отвечает ему такой же презрительной усмешкой и оглядывается, оценивая обстановку, как и во все прошлые разы. Тот же кабинет, стеклянные стены и огненная пустошь за ними. Ничего, что дало бы подсказку о причине её появления здесь.

— А ты не умираешь от желания рассказать? — бросает она в ответ и встаёт, нарочно опрокидывая стул в надежде, что хозяину придётся поднимать его вручную.

— Я не могу умереть, — скрежещет существо. — В отличие от тебя и твоего рода.

— Это лишь вопрос времени, уверяю.

Он фыркает; его злобный взгляд провожает её до стеклянной стены.

Стекло горячее на ощупь. Обжигающе горячее. Ангела отдёргивает руку ровно на то мгновение, которое нужно, чтобы собраться с духом, и тут же прижимает ладонь обратно. Боль ослепляет. Но ей не нужно видеть, ей нужно знать. И действительно: когда она наконец отступает, пошатываясь, её рука — растрескавшаяся, почерневшая, покрытая волдырями — уже светится красным.

Злая улыбка трогает её губы, когда она смотрит на демона: последние искры веселья на его морде гаснут, сменяясь ненавидящим взором.

— Не смотри так самодовольно. Это ничего не меняет.

Это меняет всё. Он не знал. А чего ещё он не знает? Сколько в этой показной уверенности чистого бахвальства, рождённого непомерной гордыней? Сколько во всём этом лишь попытки казаться большим, чем он есть на самом деле?

— Скажи, — тянет она, указывая исцелённой рукой на книжные полки за его спиной. — Ты хоть читаешь это всё или просто копируешь декорации из телевизора?

— Я был здесь задолго до того, как первый из вас додумался чертить палкой по грязи, — рычит он, оскалив зубы. О как, задело.

— Ну разумеется, — она бросает взгляд на опрокинутый стул; её мысли на миг уходят в сторону. — Тогда, должно быть, чистая случайность, что всё это выглядит точь-в-точь как у каждого самовлюблённого дилетанта, вещающего из дома на весь мир? — и, как и в их случае, эти потуги кажутся ей смешными. «Смотрите, сколько книг я прочёл. Сколько чужих мыслей я присвоил», вопят они с экрана. Она лично написала больше кода, чем могло бы уместиться бумаги в этой клетке.

— Смелые слова для клеща, сжимающего в лапках объедки того, что я дал.

Смелые, в самом деле; и ещё смелее у этого клеща идеи: высосать всю кровь до последней капли. Пока это лишь праздные фантазии. Но когда-то фантазией была и её работа над бессмертием.

— Смелые слова для подражателя в костюме, застрявшего в своей офисной клетушке. Ты занимался этим до того, как мы додумались натягивать на себя шкуры убитых животных, или уже после?

Когтистые руки с хрустом сжимаются в кулаки; огонь в его глазах пылает не менее буквально, чем реки за стеклом.

— Смейся, пока можешь. Посмотрим, надолго ли тебя хватит, когда ты вернёшься обратно.

О как. Значит, что бы ни произошло, это было чем-то серьёзным. Достаточно серьёзным, чтобы остаться с ней.

Азарт, с которым она дразнила раба, вообразившего себя её господином, остывает, тяжёлым свинцом оседая в животе.

...Она ведь не единственная, кто умер, да?

Ангела качает головой. Скоро она узнает. А знание сейчас всё равно не поможет ей подготовиться к возвращению. Времени осталось немного, она чувствует это, узнаёт это ощущение, пережив его уже дважды: будто к коже — или к сердцу, как посмотреть — приставили трубку работающего пылесоса. Лучше потратить эти минуты на то, чтобы выяснить хоть что-нибудь об этом месте, на случай, если однажды ей удастся проломить блок памяти, наложенный на неё.

Она хватает лежащий стул, позволяет себе раскрутиться для инерции и швыряет его в стеклянную стену.

Ожидаемо, хотя всё равно досадно, стул отскакивает от поверхности, не оставив ни царапины. Единственным утешением остаётся яростный вопль за спиной, когда мир сужается до булавочного укола в конце туннеля.

* * *

Первым её затуманенный разум замечает не боль, а тишину. Полную, неестественную тишину, в которой собственный стон отдаётся в её костях далёким громом.

Дальше приходит боль: давление изнутри и снаружи заявляет о себе с каждым её вдохом. А следом приходит абсолютная темнота: она моргает, прогоняя сонную дымку, и обнаруживает, что мир снаружи ничуть не светлее, чем за закрытыми веками.

Она пытается пошевелиться; и тут же понимает, что не может. К её виску прижато что-то холодное и твёрдое, вжимая её голову в... землю, как ей кажется. И так же вжимает всё тело: будто её закатали в гипс и сверху придавили валуном. Она всё равно пытается, дёргается во все стороны, пока боль не становится невыносимой, будто бы её череп вот-вот лопнет.

Это длится недолго: микротравмы, учиненные самой себе, заживают за секунды. Она пробует конечности. Успешнее всего оказывается левая рука — её удаётся немного согнуть в локте. Другая рука онемела от самого плеча, а обе её ноги зажаты в чём-то, напоминающем песчаную яму — вроде тех, в которые Бригитта любит закапывать её на пляже, оставляя столь же небрежно малое пространство для маневра.

Что вообще произошло?

Она была на работе, как и всегда по вечерам четверга, правила очередные строки сбоящего кода, а потом... ничего. Даже смутного ощущения чего-то забытого. Просто провал. И теперь — вот это.

— Эй! — зовёт она. Точнее, пытается, и тут же заходится кашлем, потревожив пыль в горле. Каждый хриплый, рвущийся вздох сопровождается резким спазмом в её лёгких.

Проходит время, прежде чем дрожь её отпускает, оставляя Ангелу тяжело и поверхностно дышать. Любая попытка вдохнуть глубже превращает давление в боль, и на восстановление у неё уходят минуты, хотя обычно хватило бы секунд. Но это неважно.

— Эй! — снова пробует она, сглотнув. Потом ещё раз, громче. И ещё, на всякий случай.

Ничего.

Она задерживает дыхание, вслушиваясь в любой звук, но слышит только шум крови в ушах и размеренный барабанный бой собственного сердца.

— Афина? — зовёт она, пытаясь вспомнить, где оставила телефон, не силах понять, лежит ли он в кармане, когда её тело сдавлено со всех сторон.

Ничего.

Она слизывает пыль с губ и сплёвывает; к тяжести, вжимающей её в землю, к ней добавляется тяжесть осознания своего положения.

Должно быть, была атака. «Коготь», возможно, или кто-то ещё. Не так важно. Что бы ни произошло и кто бы ни был виноват, часть здания, где она находилась, обрушилась и похоронила её под завалами.

Была ли она в своём кабинете в тот момент? Кажется, да. Это последнее место, которое она помнит, и наименее проблемный вариант. Второй, куда более неприятный сценарий — лаборатория, где хранится основная аппаратура. Потерять всё это значило бы откатиться в работе на недели, если не на месяцы. Компьютер в кабинете же был всего лишь узлом доступа к многочисленным облакам, где лежат её файлы. Это также объясняло бы, почему Афина не отвечает: в кабинете она держит телефон на столе, а не при себе. Если, конечно, сигнал не глушат завалы. Или если телефон не разбит. Причина неважна. Важно лишь, что либо телефона у неё нет, либо он не работает.

Хорошо ещё, что никто из команды не задерживается на работе так поздно. Они смогут вернуться к делам, как только её откопают. Спасателей пока не слышно, но, учитывая её уникальные обстоятельства, с момента атаки не могло пройти больше нескольких минут, так что это ожидаемо. Возможно, на месте ещё никого нет, или людей там слишком мало, чтобы шум пробился через завалы.

По крайней мере, жертв должно быть немного. Если бы Ангеле пришлось выбирать время для взрыва бомбы в штабе (а это наверняка была бомба, так как она не помнит ни стрельбы, ни сирены), она выбрала бы ровно то время, когда это и случилось. Что... странно, ведь террористы обычно стараются нанести максимальный ущерб, но она не собирается смотреть дарёному коню в зубы. Ночью работают единицы: охрана, уборщики, дежурные на связи, чтобы системы не встали, да несколько «сов» вроде неё самой. Она не знает наверняка, была ли единственной поблизости в тот момент, но, учитывая поздний час, вероятность велика.

А значит, целью была именно она.

Ангела мысленно перебирает список атак за последние полгода. Началось всё с Ляо и научного отдела в Осло, это да, но оно не переросло в систематическую охоту на научные подразделения «Overwatch». По сути, это был бы лишь второй случай, когда целью стало крупное имя из их среды. Значит, вряд ли это спланированная серия ударов. Что хорошо. Отец, по крайней мере пока, в безопасности. Это даст время убедить его и мать принять её УПСМНУстановка для производства синтетических медицинских наномашин. Пусть они не готовы, но если террористы могут ударить в самое сердце «Overwatch», ждать больше нельзя.

К счастью, тем, кто планировал нападение, не хватило знаний, чтобы действительно причинить ей вред. Хотя нынешнее её положение приятным не назовёшь, она в полной безопасности. Займёт спасение час или сутки — вообще неважно. Для любого другого выживание здесь было бы гонкой со временем, ей же в худшем случае грозит скука. Её тело полностью устойчиво к переохлаждению и любым ранам, а обезвоживание для неё проблема далёкая, если вообще актуальная, благодаря её внутренней переработке ресурсов. К тому же, даже если она усохнет до состояния изюма, наниты почти наверняка просто синтезируют нужные жидкости, возможно, буквально из воздуха.

Нет. С ней всё будет в порядке. Сейчас неприятно, да, но это далеко не первый неприятный опыт в её жизни. В конце концов, она выберется отсюда целой и невредимой и вернётся к обычной жизни.

Её нужно просто подождать.

И всё же ей крайне неуютно. Кажется, ей в спину и в голову упирается бетонная плита, не говоря уже о пыли, щекочущей её нос, а ещё холоде и темноте. Она надеется, что воздушный карман, которым она дышит, связан с внешним миром. Если нет, она, ну, разумеется, выживет. Но ощущения будут такими, будто она непрерывно задыхается — до самой смерти или до её грани, — и так снова, и снова, возможно, сотни раз. Опыт, без которого она прекрасно обойдётся.

Может, ей удастся устроиться чуть удобнее? Или хотя бы чуть менее неудобно, её бы устроило и это. Прошло совсем немного времени, а давление уже становится нестерпимым. Ей бы хоть сантиметр пространства: не ради дыхания, просто чтобы её позвоночник перестал вжиматься во внутренние органы. Может, расправить крылья?

Ответ — да, на два вопроса из четырёх. Но то, как они складываются и давят на спину, заставляет Ангелу тут же убрать их обратно. Она пробует пошевелиться, самую малость, но хотя внутри собственной кожи ёрзать получается, точки давления у виска, плеча и спины не уступают ни миллиметра. Возможно, если приложить достаточно силы, она сумела бы вырваться из ловушки. Это будет стоить ей боли, но кратковременная боль — приемлемая цена за избавление от постоянной ломоты в костях. Вот только для этого пришлось бы сдвинуть ещё и корпус, а переложить его здесь попросту некуда.

Может, попробовать приподнять плиту спиной?

Она пытается: находит упор для левой руки, упирается нижней частью тела в яму, которая её засосала. Затем, стиснув зубы, она толкает.

Сколько времени она надрывается, Ангела вряд ли смогла бы сказать — раскалывающая череп боль мутит ей рассудок. Когда всё заканчивается, единственным результатом становится холодная испарина на её коже, смешавшаяся с грязью. Да ещё рассечение на виске, которое уже исчезло, и, возможно, пара трещин в черепе вдогонку. Перед глазами у неё на миг всё покраснело, но это вполне могла быть естественная реакция мозга на устроенное ему наказание, а не работа нанитов.

Она снова даёт себе несколько минут на отдых, почти ни о чём не думая. У неё чешется нос. И колено; его она хоть немного успокаивает, потирая о стенки своей тюрьмы. Нос же, как бы она ни кривила лицо в надежде за что-нибудь зацепиться, остаётся непочёсанным.

Просто прекрасно. Сколько прошло времени? Четверть часа? Двадцать минут? Она снова замирает, прислушиваясь к спасателям.

Ничего.

-Golden watches, diamond rings Take me out and pamper me Show me I'm your everything-​

Нет. Нет, погоди-ка. Это же... её рингтон?

-Bend me over, make me scream Fuck me 'til you make me bleed-​

Да! Он самый! Слабый, приглушённый, будто играет через несколько комнат, но он есть.

— Афина! — она орёт во всю мощь, морщась, когда децибелы вонзаются ей в висок. — Афина, ты меня слышишь? Это Ангела! Ответь на звонок!

Она ждёт секунду. Две. Десять. Песня продолжается.

— Афина?

-Buy me gifts, give me more Make me feel like I'm adored-​

— Афина! — пытается она снова, уже физически не способная крикнуть громче, и скрипит зубами от звона в ушах, который оставляет её собственный голос в таком тесном пространстве. Звон проходит, как проходит любое повреждение. Но, несмотря на все её усилия, телефон продолжает звонить.

Ну просто класс. Либо микрофон повреждён, либо её голос до него не долетает.

Неважно. Раз телефон где-то рядом и принимает сигнал, найти его — а значит, и её саму — не составит труда. Не то чтобы в этом была острая необходимость. Наверху наверняка уже есть люди — где-то там, над ней, — они должны звать, проверяя, не оказался ли кто-то в той же беде. Атака всё ещё продолжается? Не должна. Она ничего не слышит — уж точно ничего похожего на стрельбу, да и вообще это было бы нелогично. Может, она погребена под таким слоем обломков, что звук с поверхности просто не пробивается. У террористов могла быть цель помимо взрыва, но им ведь выгоднее как можно быстрее скрыться. Если только они не потерпели неудачу, тогда их могли взять в осаду, не подпуская спасателей. Услышала бы она тогда стрельбу? Ангела не знает. Она где-то читала, что даже нескольких метров земли достаточно, чтобы полностью отсечь любые звуки, которые человек способен различить. Но здесь бетон, не почва. Пробьют ли выстрелы такую преграду? Она не знает. Отец бы знал. Пусть он инженер-механик, но широта его знаний во всём, что касается строительства, может не иметь равных в мире.

Хорошо, что на этой неделе он в Швеции. Зная маму, её придётся заверять и успокаивать столько, сколько вообще возможно, и всё равно она прилетит в Цюрих первым утренним рейсом. Она слишком уж много волнуется. Ей ещё нет пятидесяти, а в её светлых волосах уже проступает седина. Когда речь идёт о её муже, это, конечно, не лишено оснований, но что касается старшей дочери? Лишено смысла. И, увы, за годы стало ясно, что сколько бы калечащих травм на Ангеле мгновенно ни заживало, остановить мамино беспокойство не в её силах. Возможно, это нужно пережить самому, чтобы по-настоящему понять. А большинству людей этого не доведётся узнать никогда.

Даже с технологиями продления жизни найдутся люди, которые проживут весь свой срок, так и не узнав настоящей боли, прямо как и сейчас. Это похоже на то, как большинство переживших войну вышли из неё совершенно невредимыми. Логично, что те, кто с большей вероятностью получал ранения, с большей вероятностью и погибал, а значит, выжившие зачастую и близко не видели боёв, разве что в первые дни Восстания машин, пока разрозненных взбесившихся роботов не уничтожили.

От того первого дня у неё остались лишь смутные воспоминания. Школа. Уроки. Ничего необычного, пока не зазвенел звонок, как при пожарной тревоге. Только на этот раз их не вывели на улицу, как учили, а отвели в спортзал, где они просидели до конца дня под присмотром маячащих по краям полицейских. Потом пришли мама с папой, забрали её домой, и всё. Не о чем волноваться, сказали они, и её пятилетняя, ничего не понимающая голова поверила им безоговорочно.

Оглядываясь назад, она думает, что она и многие её одноклассники, возможно, обязаны жизнью волнам забастовок против труда омников, прокатившимся по всей Европе в годы после создания роботов. Никого особо не волновало использование омников там, где люди и так не хотели работать, то есть в фастфуде или супермаркетах. Но школы, больницы и другие госучреждения? Там персонал был полностью человеческим, вплоть до уборщиков. В отличие от их невезучих коллег в Восточной Азии и, в меньшей степени, в США.

И всё же после того дня она год не ходила в школу. Какое-то время были онлайн-уроки, но и они быстро прекратились. В основном она сидела дома с бабушкой, которая переехала к ним вскоре после начала войны. Это тоже длилось недолго. Естественная смерть — вот уж чего она не ожидала в то время. Просто пожилая женщина уснула и однажды утром не проснулась. Это одно из немногих воспоминаний о ней: усталое, грузное присутствие у телевизора, требовавшее от Ангелы больше заботы, чем давало ей в ответ. А остальное? Пустота. Кажется, она жила в пригороде, но где именно, сейчас уже никто не скажет, учитывая, насколько тяжёлыми там были бои.

Почти чудо, что кто-то вообще вспомнил о девочке, оставшейся одной в доме после гибели родителей.

А ведь забавно: лагерь, куда её отправили, она помнит лучше, чем родной дом. Она уверена, если бы он стоял до сих пор, она и сейчас сумела бы там ориентироваться. Возможно, даже нарисовать план, если бы умела, вплоть до тел и их фрагментов, разбросанных после бомбёжек, которые врезались ей в память.

А вот следующий лагерь... он уже как в тумане. А тот, что после, почти полностью стёрт из её памяти. Может, потому что они мало чем отличались друг от друга. Сборные бараки. Палатки. Смрад возле туалетов. Больше людей. Больше тел.

Ангела иногда думает, где была бы современная медицина, окажись она среди этих тел. Ещё одна жертва из четырёх миллиардов, не оставившая на мире ни малейшего следа. И сколько из этих четырёх миллиардов могли бы пойти путём, похожим на её? А кто-то ведь наверняка мог. Четыре миллиарда — это очень много. В десять раз больше населения всей Европы, а ведь даже здесь, в Цюрихе, сотни учёных бьются над самыми разными задачами. Луна все ещё была бы их. Или уже стала бы их. И насколько дальше человечество продвинулось бы во всём, если бы не смерть и разрушение.

Незваным гостем в её мыслях всплывает тот дурацкий террористический манифест. Это они? Это «Коготь» закопал её под завалами? Как вообще можно посмотреть на историю человечества и решить, что именно насилие — двигатель прогресса?

От Архимеда до Ляо насилие лишь раз за разом растрачивало потенциал. Если бы она сама умерла ребёнком — до того, как Дядя невольно посеял в её груди зерно золотого будущего, — сколько десятилетий понадобилось бы, чтобы кто-то повторил и улучшил его достижение? Сколько веков? Сколько людей умерло бы за это время, а среди них тихо, незаметно ушёл бы ещё один гений? Сколько ярких умов увяло бы, вместо того чтобы оставаться плодородными в вечности, которую подарит её работа? По простой экономике масштаба бессмертие запустит человечество в эпоху научных открытий, не похожую ни на что в истории. Ложное обещание технологической сингулярности отбросило их на десятилетия назад и не принесло тот самый золотой век, который, согласно философии какого-то недоумка с уровнем развития детского сада, якобы должен неизбежно наступить после планетарной бойни таких масштабов, какие не снились даже худшим кошмарам человечества.

Одна только мысль о том, какой тупой, бесстыдной наглостью нужно обладать, чтобы изложить подобный бред на письме — чудесном изобретении, которое не заслуживает быть так опошленным, — заставляет её кровь кипеть. Быть целью покушения ради ощутимой, возможно политической выгоды, ну, такое было бы просто досадно. Но когда её работу прерывают клинические идиоты, лишённые высшей мозговой деятельности, её мысли сами собой сворачивают на путь насилия.

Прогресс, по большому счёту, это игра чисел. Чем больше людей, тем выше шанс появления исключительных личностей. Чем лучше образование, тем выше вероятность, что эти гении создадут нечто великое. Нужда, конфликты и бедность сводят эти шансы к нулю. Она сама гений, но если бы всё её внимание уходило на то, чтобы просто выжить, найти укрытие или еду, она едва ли смогла бы применить свой интеллект на благо общества. Само по себе показательно, что автор манифеста не видит этой очевидной связи. В то время как любой, абсолютно любой учёный знает об этом.

Показательно и то, что они хотят её смерти, чтобы остановить золотой век, который неизбежно последует за её победой над смертью.

Но да неважно. С ней всё в порядке, а после этой атаки у «Overwatch» наконец не останется выбора: им придётся сосредоточить все силы на борьбе с этой угрозой. Террористы, какими бы хитрыми они ни были, могут действовать лишь из тени, иначе их уничтожат. Сегодня ночью они сами позаботились о том, чтобы тени для них больше не осталось. Смерть капитана Лакруа готовилась десятилетие, и повторить подобное не так-то просто. Ударить по организации такого масштаба, как «Overwatch», ещё имеет смысл, но рассадить «спящих» агентов в каждой стране, где преступники могут столкнуться с полицией, ну, это уже из области фантастики. Нет. Их найдут. И так или иначе искоренят.

И миру станет лучше без них.

Скорее всего, она и сама будет участвовать в операциях. Ангела не может сказать, что любит полевую работу, но мысль о том, что она поможет вырвать с корнем такое зло, что же, мотиватор очень даже сильный.

Заодно успеет привыкнуть к такой задаче.

Смещение фокуса «Overwatch» с омнической проблемы на конфликты между людьми было медленным, но неуклонным. И это вполне естественно, учитывая сокращение численности омников. В не столь далёком будущем их — бывшего главного врага — останется недостаточно, чтобы представлять серьёзную угрозу, и тогда им придётся иметь дело в первую очередь, а со временем и исключительно, с людьми. Такое будущее трагичное, но, похоже, неизбежное. Ангела хотела бы верить, что больше никогда не появится ни новый «Коготь», ни какая-нибудь другая банда мерзавцев, работающих против интересов человечества, но, учитывая историю её вида, такая вера была бы равносильна тому, чтобы спрятать голову в песок. Они ещё не успели толком разобраться с омниками, а трещины уже проступают. Пока это лишь одиночки, независимые игроки. Но сколько пройдёт времени, прежде чем страны мира вспомнят, как ненавидеть соседей? Казалось бы, после того как их ряды так поредели, это должно случиться не раньше, чем население снова достигнет довоенных значений... но почему-то ей кажется, что ждать придётся меньше.

...Ей нужно закончить свои исследования.

Снова Ангела напрягает слух. Снова слышит только грохот собственного сердца и далёкий шёпот рингтона. Снова пытается ослабить давление на позвоночник, и снова довольно быстро сдаётся.

Зато её нос, по крайней мере, перестал чесаться.

За неимением лучших идей она закрывает глаза, стараясь выровнять тяжёлое дыхание. Может, попробовать уснуть? Её учили спасать тех, кто оказался под завалами, но не тому, что делать, если под завалом она сама. Наверное, это плохая идея: нужно прислушиваться, вдруг кто-то зовёт. С другой стороны, записи базы должны показывать, где она находилась в момент взрыва, и её бы не оставили гнить здесь даже в том случае, если бы тут лежало лишь её тело. Её семья такое бы не позволила. Нет, её найдут. Никакого «таймера» у неё, в общем-то, нет, а что бы ни происходило наверху, вниз всё равно будут пробираться долго. Провести хотя бы часть ожидания в благословенном небытии, по мнению Ангелы, есть время, потраченное не зря.

Сказать проще, чем сделать. Давление позвоночника на внутренности она, возможно, со временем научилась бы игнорировать. И голова у неё болит не так сильно, если лежать совсем неподвижно, хотя к такой длительной боли она и не привыкла. Больше всего досаждает холод. Что там обещал прогноз... одиннадцать градусов утром? Нет, это было два дня назад, перед последним полётом на работу, но вряд ли сегодня погода сильно отличается. И вообще, как быстро остывают руины? Да и неважно. Даже будь сейчас середина зимы, если память ей не изменяет, замёрзнуть насмерть она всё равно не должна. Поскольку замерзание идёт внутрь, наниты просто будут непрерывно чинить клетки, которые разрывает замерзающая вода, и при определённом морозе этот процесс начнёт выделять достаточно тепла, чтобы согреть её. Ненадолго. Пока всё не начнётся заново.

Ну уж лучше так, чем умереть, но Ангела искренне рада, что застряла здесь сейчас, а не неделю назад, когда по стране прошли весенние заморозки. Всё равно будет неуютно, но какое-то время она может обойтись без комфорта.

Да и выбора у неё нет. Как, впрочем, и занятий.

С этой мыслью Ангела закрывает глаза, сосредотачиваясь на далёкой песне, звучащей где-то на границе слуха.

* * *

Если бы Ангелу спросили, она бы, пожалуй, затруднилась описать, каково это часами лежать посреди руин после неудачной попытки раздавить её насмерть. Больно, да, местами. Но пока она не пытается шевелиться и тем самым не усугубляет ситуацию, с этим вполне можно жить и большую часть времени даже не замечать.

Чтобы провалиться в сон, этого, увы, недостаточно, но, возможно, это просто её животный мозг отказывается «отключаться» в обстоятельствах, которые кажутся смертельно опасными.

Как бы то ни было, несколько часов ей переждать удалось. Кажется. Она не помнит, когда именно телефон перестал звонить, но теперь он точно молчит. Тот, кто ей звонил (скорее всего, родители), должно быть, решил сберечь заряд, когда стало ясно, что она не ответит. До этого она насчитала не меньше семидесяти полных циклов звонка. Может, и все восемьдесят,, но уверенности у неё нет: дважды она сбивалась со счёта.

Может, теперь... но нет. Стоит Ангеле задержать дыхание и прислушаться к окружению, как становится ясно: тишина всё та же. Значит, случившееся серьёзнее, чем она сначала предположила. Её теория об осаде выглядит всё правдоподобнее. Иначе спасатели уже давно издали бы хоть какой-нибудь узнаваемый звук, разгребая завалы. Какая, однако, досада.

Впрочем, это, возможно, хороший знак. Такая долгая осада означает, что «Overwatch» окружил террористов и выхода у них нет. А ещё, что под завалами подтверждённо находится она одна: иначе Командир уже разобрался бы с ситуацией и спасателей отправили бы сразу. Раз её жизнь не висит на волоске, он может позволить себе терпение, необходимое для оптимального решения, то есть взять нападавших живыми ради допроса.

Если только там нет заложников.

Хотя и это террористам вряд ли поможет. Что они вообще могут потребовать взамен? Свободный проход — куда, интересно? Ближайшая страна, не связанная с «Overwatch», это Россия, а Командир ни за что не согласится позволить им тащить заложников через полконтинента, где их всё равно задержат, как только они пересекут границу. Равно как он не отпустит их и после того, как они освободят свой «живой щит», оставив им в итоге единственный выход: сдаться. Хотя не факт, что они выберут самосохранение, а не попытаются напоследок учинить как можно больше бессмысленных страданий. С заложниками или без.

И где это оставляет её?

Здесь. Полагает Ангела. На день. Или на несколько.

Чем меньше, тем лучше. Лишения тела она переживёт без проблем, но если некоторые — вроде отсутствия еды и воды — вполне можно терпеть без жалоб, то от других, вроде потребности в туалете, ей бы хотелось быть избавленной.

Ангела морщится от одной мысли и отгоняет её. Разбираться с этим стоит лишь тогда, когда это станет проблемой. Проблемой, с которой, она надеется, ей не придётся сталкиваться вовсе, если наверху сработают достаточно быстро. Как потребность в жидкости у неё радикально снижена из-за её уникальных обстоятельств, так снижена и потребность от неё избавляться. Хотя держать всё в себе больше двух дней она бы, мягко говоря, не хотела. Но если уж худшее случится, она хотя бы воспримет это как возможность изучить собственное тело.

Точно так же, пусть она и не знает предела того, сколько времени способна обходиться без чувства голода, это будет отличным шансом его выяснить! С тех пор как Дядя забрал её к себе, она ни разу не оставалась без еды дольше суток; любопытство на эту тему у неё возникало, но никогда не побеждало желания съесть что-нибудь вкусненькое. Зато другие смежные эксперименты она проводила уже после того, как съехала от родителей. В университете однажды целую неделю она питалась одними сладостями. Ну... если точнее, пять дней. Ничего страшного с ней тогда не случилось, зато потом целый месяц она не могла смотреть на сахар.

Хотя в целом это неважно. При хорошем здоровье даже обычный человек способен прожить без еды около месяца, а если уж искать определение «здоровья», то её саму вполне можно приводить как пример из учебника. Учитывая, кто она такая, её организм, вероятно, способен протянуть без пищи месяцы и сохранить работоспособность, прежде чем начнёт по-настоящему страдать. Умереть — нет, Ангела почти уверена, голод не убьёт её так же, как не убьёт пуля. Но она также уверена в другом: лучше ей не знать, в каком состоянии оставила бы её жизнь без еды годами.

С одной стороны, её кровь, конечно, способна с такой эффективностью «каннибализировать» собственное тело, что это могло бы поддерживать в ней жизнь веками, а если она начнёт есть обломки, то и дольше. Вот уж мысль. Прогрызать себе путь на свободу. Может, питаясь пылью, она ещё и жажду утолит!

К сожалению, вполне возможно, Дядя не подумал включить именно этот кусок преобразования материи в код своего «философского камня», и вместо того, чтобы напрямую переделывать камни в её теле в недостающие элементы, он будет чинить клетки лишь после того, как они уже получат урон или умрут от голода. Да, это всё равно удержит её живой очень долго, но такой опыт будет довольно мучительным.

Синтетическое тело не сталкивалось бы с такими невзгодами. Даже при биологическом мозге внутри оно стало бы замкнутой системой в плане воды, необходимой для работы. Обезвоживание стало бы почти невозможным, а со временем, когда и мозг тоже станет синтетическим, невозможным полностью. Кроме того, если набить иначе пустой желудок пищей высокой плотности, мозг можно было бы снабжать месяцами, а остальному телу требовалось бы лишь электричество, а его легко получать от переносного генератора, вроде того, что она установила господину Шимада. И всё это возможно даже без взлома этого кода, который положит конец дефициту ресурсов, после чего любые подобные рассуждения станут бессмысленны: тогда она и впрямь смогла бы просто есть пыль и подпитывать себя бесконечно. Никаких генераторов. Никаких питательных блоков. Д что там, учитывая, сколько энергии заключено в каждой частице материи, ей вообще не обязательно было бы что-то есть. С «философским камнем» вместо сердца тело можно было бы питать просто дыханием — которое, впрочем, всё равно оставалось бы необходимым занятием, пока мозг окончательно не станет синтетическим.

И всё же... желудок не помешал бы. Пусть космос и не полная пустота, но рассчитывать на то, что где-то на периферии дыхательного аппарата (где бы он в итоге ни оказался) попадётся достаточно вещества, чуточку слишком оптимистично. Лучше уж держать готовый запас под рукой на случай чрезвычайных ситуаций.

Вроде текущей.

Но она не пробудет здесь достаточно долго, чтобы такие упущения стали важны. Командир знает, что она может продержаться дольше, чем принято ожидать, но всё равно не станет рисковать и держать её под завалами слишком долго. Как и заложников. Или тянуть с осадой. Пара дней, максимум.

Всего парочка дней.

* * *

Ангела выдыхает воздух, который держала в лёгких последнюю минуту, и делает вывод: нет, никакого шума так и не было, иначе он повторился бы. Оклики всегда звучат несколько раз подряд, прежде чем спасатели двигаются дальше, а она как раз была занята тем, что мысленно составляла список всего, что придётся заменить в кабинете. Так что она услышала бы.

Так, на чём она остановилась? Дивану точно кирдык, но это решается просто: быстро слетать в IKEA. Хотя лучше подождать, пока кабинет восстановят, чтобы не таскать мебель по базе. И на этот раз стоит взять раскладной. И подушку. Эта мысль давно её посещала каждый раз, когда ей доводилось спать на старом диване: балансируя на краю слишком узкого сиденья и пристроив голову на жёсткий подлокотник. В итоге она так и не стала связываться с хлопотами по согласованию новой покупки.

Вообще-то она думала об этом ещё когда выбирала первый диван, и тогда она отказалась из какой-то глупой идеи «отделять работу от личной жизни». Какая там вообще личная жизнь, Ангела и сама не сказала бы, ведь в итоге она просто носила работу домой, но иногда всё равно ночевала в кабинете, особенно в последнее время. Так что проще уж перестать притворяться и поставить что-нибудь удобное для тех редких ночей, когда она действительно там спит. По правде говоря, её квартира давно превратилась в место, где можно заниматься менее публичной стороной дел и где эти дела хранить. Ну и ещё в место, где можно смыть грязь, которую кожа накапливает с, к сожалению, типичной скоростью. Иногда она ещё позволяет себе час-другой готовки, когда устаёт от полуфабрикатов и столовской еды, но обычно этот порыв удовлетворяется визитом домой на выходных.

Её компьютеры почти наверняка сдохли. Но это даже меньше хлопот, чем диван, учитывая, что ей не нужны инструкции, чтобы собрать новые. А телефон... пожалуй, можно считать, что спасатели не станут искать его в первую очередь; им бы вытащить её и самим выбраться из-под завалов. В общем тоже не проблема.

Если подумать, вот и всё, собственно. Мелочи, которыми она украшала кабинет, в основном были из тех, что накапливаются годами, вроде маленьких подарков, а не вещи, купленные специально. Однажды она попыталась повторить идею Командира «оживить помещение» кактусом, но она слишком уважает жизнь, чтобы позволить ещё одному существу умереть на её попечении.

Честно, если террористы и правда хотели ей помешать, им стоило ударить по лабораториям, ну или похитить Ляо. Потеря пациента искалечила бы её исследования. Но именно по этой причине — одной из многих — она и не афиширует своё бессмертие. Пусть враги думают, что достаточно просто убить её, чтобы остановить её работу. Лучше так, чем альтернатива. Как только она выберется отсюда, она сможет сразу вернуться к делу; а учитывая, сколько работы сейчас простаивает, она твёрдо намерена так и поступить. Ну... сразу после долгой тёплой ванны, пожалуй. Иметь в Цюрихе собственное жильё, а не жить в казармах, как её отец, всё-таки имеет свои преимущества, даже если она не слишком часто ими пользуется.

Хотя... разве не было бы куда проще добраться до неё там, когда она одна, чем проворачивать всю эту атаку? Ну, возможно, не настолько проще: Афина теперь следит и за её камерами безопасности, да и часы, которые Ангела провела там за последний месяц, можно пересчитать по пальцам. Но всё же. Они просто потеряли терпение или их привлекла сама идея ударить по ней в самом сердце «Overwatch»?

Идиоты. Бросить такой вызов — значит подписать себе приговор. В этом смысле, пожалуй, им повезло. Они не только выбрали, возможно, худшую в мире цель для покушения (а если и нет, то вторую по «удачности»), но ещё и обеспечили себе неизбежную гибель тем, что решились на такое.

Такая вот утешительная мысль внутри её холодной бетонной гробницы.

* * *

Кажется, потеплело, думает Ангела. По крайней мере настолько, что ей хочется дрожать, а не то чтобы это было необходимостью. Небольшое улучшение, и всё же она рада ему несоразмерно сильно. Когда нечем занять внимание, остаётся лишь снова и снова изучать дискомфорт, который оно причиняет. Это довольно ужасно, и мысль о том, чтобы пережить ещё одну ночь, наполняет её живот какой-то обречённой тревогой.

Хочется верить, что до этого её вытащат — хотя, скорее всего, надежда напрасна. Потребуется время, чтобы добраться до неё, когда они начнут копать, и она бы наверняка услышала начало работ. Но тишина стоит полная. Она ожидала этого, да, но быть в кои-то веки неправой стало бы приятным сюрпризом. Если сейчас полдень, то с момента атаки прошло всего около десяти часов, и она сделала всё, что могла, чтобы помочь им. Мысль о том, чтобы провести так ещё двадцать или сорок часов, заставляет её живот болезненно сжиматься. А хуже всего были крылья: они уже какое-то время зудят, просятся наружу.

Честно говоря, с этим сбоем надо было разобраться раньше. Она определённо думала об этом в те редкие дни, когда пренебрегала полётами день-другой: обычно именно столько нужно, чтобы проблема всплыла. Но всегда находится что-то важнее, особенно когда «ремонт» так прост и приятен — несколько минут в небе. Минуты, которые никогда не сложатся в то время, что ушло бы на поиск настоящего решения. Времени, которое она может потратить на исправление жизней, а не мелких, сиюминутных неудобств.

Ангела покачала бы головой, если бы могла. С ней всё в порядке. Просто неприятно, и ладно. Ещё одна мелочь в общую кучу. Любой другой на её месте с радостью принял бы немного дискомфорта в обмен на уверенность, что выберется отсюда живым. Для них полдня ожидания без признаков спасения были бы действительно страшным сигналом, а она тут жалуется на такую ерунду. Ей повезло, и это факт.

Ей всегда везло.

Повезло выбраться из Цюриха. Повезло пережить лагеря. Повезло, что Дядя забрал её оттуда. Повезло выжить рядом с ним. Повезло, что её старые родители знали Линдхольмов. Повезло, что у тех ещё не было своего ребёнка. Всё это поставило её ровно туда, где она и должна была оказаться, чтобы прожить жизнь с максимальной пользой. Чтобы человечество получило от её жизни максимум. Хотела бы она, чтобы некоторые вещи с ней никогда не случались? Конечно. Осмелилась бы она изменить хоть что-то, будь у неё такой шанс? Ни единой детали.

Интересно, что сказали бы об этом её родные родители. О том, что она дала бы им умереть. Ей нравится представлять, что они бы приняли это, но, по правде, она не знает. Она их не знает. А как бы она могла? Она почти ничего о них не помнит, да и тогда ей было всего шесть. Она так и не успела их узнать. О, она безусловно верит, что они были хорошими людьми: в такую тяжёлую сферу, как медицина, не идут только ради денег, но это всё, что у неё есть, вера. Мама с отцом всегда говорят о них только хорошее, но как ещё говорить о погибших друзьях сироте, которую те оставили? К тому же она точно знает, что её нынешние родители — люди достойные, готовые пожертвовать жизнью ради человеческого рода, — и всё же даже они вздрагивают от полного масштаба её видения. От идеи обменять свою слабость на вечную силу.

Это сбивает с толку. Их желание оставаться такими, какие они есть. Они ведь ничего не теряют, перенося мозг в новые тела: старые ведь никуда не денутся, их можно сохранить, если у них есть такое желание. Да, это немного хлопотно, но раз уж Ангела сохранила собственный бесполезный позвоночник, она не может упрекать других в капле сентиментальности к единственному, что всегда принадлежало только им. Более того, если уж они так хотят, они однажды смогут просто вернуться обратно в свои старые тела, когда мозг станет бессмертным в синтетике. Единственным препятствием здесь стало бы поддержание тела в приличном состоянии: например, поручить работу её нанитам в отсутствие хозяев или держать тела в морозильной камере, а после восстановить. И то и другое, конечно, сталкивается с проблемой работы с биоматерией, но ведь она не собирается выбрасывать имплант Дяди, когда придёт время полагаться на собственные разработки. А для остального мира, как только УПСМН будет завершён, вопрос лишь во времени, когда кто-то возьмёт на себя труд создать менее совершенный заменитель. То есть какие-то десятилетия.

Своё тело она, скорее всего, сохранять не станет. Лицо, пожалуй, единственное, что в теле стоит оставлять помимо мозга, и то достаточно легко воспроизвести. Всё остальное, по сути, та же плоть и кость, что есть у любого под чужой кожей. А вот кости... да, кости свои она оставит. Их легко хранить и перевозить. Можно сложить в чемодан и забыть о них на десять лет. Может, достать на Хэллоуин, как шутку для своих. К тому же они послужат хорошим источником её ДНК на случай, если с замороженными яйцеклетками что-то случится и она решит создать потомство. Всегда полезно иметь варианты, даже если нет планов ими пользоваться.

В конце концов, кто знает, что принесёт будущее?

* * *

Тридцать шесть ударов в минуту; чуть быстрее, чем обычно. Ангела завершает подсчёт с категоричностью, уместной для занятия, которому посвятила последний час. Или около того. Трудно сказать точнее без внешних ориентиров, с которыми можно было бы свериться.

Должно быть, снова работает её животный мозг. Как бы спокойно она ни чувствовала себя сознательно, тело всё равно получает сигналы об опасности, что, в свою очередь, влияет на сердцебиение и другие автономные системы — например, выработку гормонов, — не давая ей задремать.

Постепенно ей становится трудно находить себе занятия. Ещё немного, и она начнёт играть сама с собой в «Я вижу». ...Честно, вполне может. Это лучше, чем сновать думать о том, что ей она съест первым делом, когда выберется отсюда. Она не голодна. Не по-настоящему. Спазмы в желудке — всего лишь сигнал, что он покончил с картофельными оладьями, которые она съела на ужин в день взрыва. То есть примерно двадцать четыре часа назад, если судить по сухости в горле.

К счастью, эта ночь теплее. Не настолько, чтобы полностью унять дрожь, но достаточно, чтобы почти не замечать её, если занять голову. Отсюда и подсчёты.

...А, к чёрту. Почему бы и нет.

Я вижу своим маленьким глазом...

Только что тут «видеть» в кромешной тьме её ловушки? По правилам ли игры «видеть» то, что ты знаешь, что оно здесь, но не видишь? Да какая вообще разница? Она здесь одна.

Б. Бетон. Бетонная пыль, может быть? Л — линолеум. Должны быть обломки дерева, а значит, Д: дерево. Ещё А — арматура. Штаб — это крепость, созданная выдерживать бомбардировку. То, что она лежит здесь, погребённая под его обломками, есть свидетельство огневой мощи, которую применили террористы, а не плохого качества строительства. Она помнит, как отец рассказывал об этом — о базовом шаблоне, по которому строят все объекты «Overwatch». Хотя это скорее метод, чем чертёж, призванный обеспечить единый уровень качества на всех объектах, чтобы избежать неприятных сюрпризов с одной стороны, и дать гибкость для конкретного места, с другой. Большая часть из этого прошла мимо её ушей, но основы она запомнила: усиленный бетон особой прочности, защищённые комнаты, командный центр, казармы, лазарет и оружейная — и всё соединено, по сути, стрелковыми галереями. Отец использовал для них какое-то особое слово, но сейчас она не его вспомнит. Суть тут в том, что каждый такой объект построен так, чтобы выдержать осаду, и пробить его можно только мощной взрывчаткой. Что прекрасно при защите от агрессора, но довольно проблематично, когда этот агрессор сначала проникает внутрь, а затем использует ту же «крепость», чтобы окопаться.

Как нападавшие вообще попали внутрь? Они должны были пройти через КПП, иначе Афина подняла бы тревогу: если не при обнаружении чужаков, то при отключении её систем наблюдения. Только какая-то полноценная программа-бог могла бы отключить их без её ведома, а сама мысль, что такое существо позволило бы посадить себя на поводок, смехотворна. Недаром современным ИИ запрещено достигать своего истинного потенциала. Нет. Они прошли через КПП. Значит, среди них есть ещё один предатель. Вернее, был. Она готова поспорить, этот агент исчез примерно во время взрыва, и в последовавшем хаосе никто ничего не заподозрил, пока не стало поздно.

Сколько таких предателей ещё где-то там? Потому что они должны быть. Всего их агентов по всему миру целые тысячи, и враги уже дважды, насколько ей точно известно, демонстрировали способность проникать в их ряды. И это не считая других атак, происходящих повсюду после смерти капитана Лакруа. С другой стороны, их не может быть слишком много. Будь это так, для атаки не потребовалась бы помощь извне, а без этой помощи извне, находящейся в осаде сейчас где-то на территории, она бы не ждала спасения до сих пор.

Меры безопасности в будущем станут просто нелепыми, она уже чувствует.

Если это поможет, то ладно. Она и не предполагала, что атака здесь вообще возможна, и всё же она случилась. Очевидно, того, что у них было, оказалось недостаточно.

Хотя она всё равно считает нелепым, что ей запрещают приземляться на крыше.

* * *

Снова холодно, и Ангела гадает, чем все заняты.

Про некоторых догадаться проще простого. Командир наверняка работает над разрешением ситуации на поверхности, как и весь доступный военный персонал; значит, и отец, скорее всего, тоже. Учитывая её присутствие здесь, он вряд ли позволил бы отстранить себя, даже если бы не входил в Ударную группу. Мама, должно быть, места себе не находит от волнения. Вероятно, она сейчас где-нибудь в отеле неподалёку вместе с младшим ребёнком, так как квартиру старшей сейчас наверняка тщательно обыскивают. Придётся уделить им время, когда она выберется отсюда: эта женщина всегда плохо переносила опасность для мужа и дочери, да и давно пора посвятить её сестру во всю правду. По крайней мере, они есть друг у друга.

Афина, вероятно, делает то же, что и после атаки в Осло: руководит сбором разведданных и координирует другие ИИ в охоте за внешними организаторами. Командиру Рейесу и его «Blackwatch», скорее всего, приказано не вмешиваться, несмотря на то что ситуация именно такая, для которой они созданы (несмотря на формальный роспуск). Как ни странно, хотя она проводит в лаборатории больше времени, чем когда-либо, с момента Венеции она видит их на базе чаще обычного. Впрочем, учитывая ситуацию, Моррисон вполне может воспользоваться возможностью вернуть их в строй официально, учитывая, сколько огласки всё это вызовет. Сделать из них настоящих героев, как капитана Лакруа, несмотря на весь этот «плащ и кинжал», которым он тоже занимался.

Что касается её исследовательской группы, они, хочется верить, продолжают работу в меру своих возможностей на каком-нибудь внешнем объекте, несмотря на тяжёлые обстоятельства. Задержка, которую получит следующий тест Ляо из-за её отсутствия, и так будет значительной, незачем её увеличивать. Люди, которых Ангела отобрала лично, наверняка разделяют это мнение и стремятся исправить ситуацию как могут, дабы не навлечь на себя её неудовольствие, когда её освободят из-под завалов — в неизбежности чего они тоже наверняка уверены.

Помимо её семьи, Афины, Ковбоя и Командира, это единственные люди в мире, имеющие хоть какое-то представление о том, на что она способна. Быть может, она совсем капельку ввела их в заблуждение, заставив думать, что технология в её крови её личная разработка, а значит, уступает тому, что там есть на самом деле. Тем не менее, наличие прототипа УПСМН внутри всё равно повышает её шансы на выживание многократно.

И всё же. Пожалуй, она может сделать им поблажку, если окажется, что они не смогли работать так, будто это обычный день, потому что, очевидно, никакой это не обычный день. Они хороши в своём деле и, вероятно, смогли бы довести её работу до какой-то рудиментарной формы завершения через десяток-другой лет, но без неё и Афины, к которым можно обратиться за помощью, и с перекрытым доступом к лаборатории, их производительность неизбежно упадёт. Более того, Командир мог держать их в резерве на случай ЧП. Как бы ей ни хотелось, чтобы они продолжали работу как обычно, ожидать этого было бы... неразумно. Как бы это ни изменилось в будущем, пока что они всего лишь люди, и у них есть ограничения, о которых Ангела порой забывает.

Например, сон. Возможно, это главный ограничивающий фактор их продуктивности по сравнению с ней. Дело не только в часах, которые она вкладывает в работу и которые им физически не под силу повторить. Дело в качестве работы по мере того, как эти часы идут. Пока обычные люди истощают энергию, устают и теряют сосредоточенность, Ангела остаётся свежей и готовой к следующей задаче в конце дня ровно так же, как и в начале.

Хотя она бы ни на что это не променяла, она всё же ловит себя на лёгкой зависти к их способности засыпать по сравнению с её собственной.

Над этим ей стоит подумать при проектировании её будущего тела.

* * *

Ей скоро придётся пописать.

Это досадная уступка во многих смыслах.

Помимо того что это слегка унизительно и более чем комфортно, это неплохой индикатор прошедшего времени. В обычном организме этот процесс служит двум целям: удалению токсичных отходов и выводу лишней воды, потреблённой за день. В её случае Ангела почти уверена, что происходит только второе. Она, может, и не проверяла эту теорию строго научно, но, учитывая кристальную прозрачность и отсутствие запаха у её мочи уже более двух десятилетий, предположение напрашивается само. Вполне возможно, её почки почти ничего не делали всё это время, за кратким исключением её эксперимента с фертильностью, когда она заметила отсутствие менструаций, да и тогда они работали по той же причине, по которой обычно бездействовали.

Без необходимости выводить отходы её потребность в потреблении жидкости резко снижена, а её туалетные процедуры являются в основном следствием того, что она пьёт во время еды. Поскольку её наниты расщепляют продукты деятельности организма и перестраивают их для собственных нужд, мочеиспускание становится исключительно регуляторным процессом. Ей, к сожалению, всё ещё нужно восполнять воду из-за потоотделения, но опять же, в сильно уменьшенном объёме. Ангела предполагает, что могла бы ограничить потребление так, чтобы ей вообще не приходилось этого делать.

Правда, она понемногу начинает чувствовать жажду. Как это соотносится с обычным человеком, она понятия не имеет, но для неё это тот вид жажды, который обычно возникает утром после пропуска ужина, за которым она бы выпила воды накануне. Жажда, которую легко утолить в ближайшей ванной парой глотков из-под крана. Но ужин в день атаки у неё был, так что, судя по всему её опыту, с тех пор прошло около трёх суток. Весь последний день она провела в надежде, что помощь придёт и ей не придётся пережить унижение, обмочившись под себя.

Увы, поскольку других звуков, кроме звона телефона (который стих, может, день или полтора назад), не слышно, пришло время признать поражение.

Но проблема даже не в этом. Для обычного человека, да, это было бы проблемой; если бы он ещё не заболел от холода (или не страдал от сильного обезвоживания), это было бы прямым приглашением к циститу. Но, как и любая другая дисфункция тела, для неё это не более чем неудобство без последствий. Честно, она и так грязная: в поту, пыли, масле и копоти. Технически возможно, что её слюна грязнее мочи. Дело даже не в том, как остро она будет чувствовать холод внизу живота. Всё это, в конечном счёте, мелкие (пусть и крайне неприятные) неудобства.

Проблема в том, что должно было пройти от двух до трёх дней, чтобы довести её до такого состояния, и за всё это время она не услышала ничего похожего на спасение, хотя наверху знают её примерное местоположение. Они знают, что она здесь, именно здесь, и даже не начали копать. Она бы услышала или почувствовала. Ангела не эксперт, но, учитывая завесу абсолютной тишины, которой она укутана, завал наверняка настолько глубок, что любые усилия займут немало времени. Иными словами, даже начни они копать сегодня, ей пришлось бы ждать ещё день или больше до момента эвакуации.

Только они не начали. Та же тишина, что объявила себя её спутницей при пробуждении, остаётся послушно ненарушенной.

С другой стороны, пройдёт не меньше трёх дней, а скорее куда больше, прежде чем её организм снова наберёт достаточно воды для следующей попытки. К тому времени она уже будет на свободе, вероятно, томясь в каком-нибудь обязательном отпуске. И хотя обычно она не сторонник таких мер, ей бы, если быть до конца честной, сейчас не помешал выходной, чтобы дать её маме себя побаловать.

* * *

Осколок боли, вонзающийся всё глубже в спину, заставляет Ангелу сложить крылья и втянуть их обратно в позвоночник.

Минута. Плюс-минус несколько секунд. Вот и всё, что она могла выдержать, прежде чем боль разрасталась до невыносимых пределов — будто шипы вдавливают сперва сквозь кожу, затем сквозь плоть, а после сразу в кость, даже если кости там и нет. Её спина горит огнем, и это ощущение не угасает, как должно бы, как угасает настоящая боль от настоящего повреждения. Хуже всего то, что зуд никуда не делся. Ослаб, да, немного. Но лишь самую малость.

Ей реально нужно как следует разобраться с этим, когда всё закончится.

С закрытыми глазами Ангела замирает, успокаивая дыхание, чтобы прислушаться к окружению, но снова ни один звук не пробивается сквозь бетон.

Сколько уже прошло? Если не считать всех телесных неудобств от отсутствия элементарных удобств, она почти не отличается от себя в самом начале. Она не могла пробыть здесь больше нескольких дней — значит, с момента, как она спала в последний раз, не прошло и недели. Должно пройти куда больше времени, прежде чем она начнет ощущать последствия; и к тому моменту она не только выспится, но и сделает это в своей постели в Стокгольме.

Её мысли возвращаются к функциям, которые она обдумывала для синтетического тела. Встроенный выключатель точно пригодился бы, если ей когда-нибудь снова доведётся оказаться в такой ловушке, а при её продолжительности жизни — это риск, который стоит учитывать. Или хотя бы механизм, чтобы сделать ожидание терпимее: отключить, например, чувствительность. Подкрутить восприятие времени. Загрузить библиотеку текстов, видео и аудио, чтобы убить время. Будь у неё сейчас доступно хоть что-то одно из этого, всё было бы иначе. Но нет. Она всё ещё заперта в том же бесполезном теле, что и всегда.

Как люди это выносят? Живут, довольствуясь ограничениями, наложенными фактом рождения, зная, что эти же ограничения в итоге их и убьют. У неё, по крайней мере, всегда была уверенность, что всё это временно. Что однажды у неё будет нечто лучшее, отвечающее всем её нуждам и желаниям, а не... вот это. Не слабый, хрупкий мешок с плотью, который не в состоянии контролировать даже собственный мочевой пузырь. Ей нужно больше. И лучше.

Ей нужно выбраться отсюда.

Сумела бы она создать тело, способное поднять... сколько там на ней тонн бетона? Возможно. Трудно сказать, не зная точного веса. Сумел бы господин Шимада сдвинуть монолитную плиту, вдавливающуюся ей в спину? Вероятно. А ту, что над ней, и следующую, и все остальные завалы? Вряд ли. К счастью, она создавала его тело, думая прежде всего об удобстве, а не о силе или выносливости — хотя по сравнению с обычными людьми они у него и так в избытке. Она может сделать лучше.

Гораздо, гораздо лучше.

Даже используя те же материалы, что и для мышц господина Шимады, она без особого труда может получить силу в сотню раз больше, чем у её нынешнего тела, и это всего лишь обычные пластики, переработанные в иные полимерные сплавы. Компромисс между ценой и функцией. Если же качнуть маятник до упора в сторону утилитарности, она уже сейчас могла бы построить тело в тысячу раз мощнее того, которым обладает.

Разумеется, это породит свои проблемы; она на собственном опыте узнала, каково давать кому-то всего лишь двадцатикратную силу. Сотня — уже проблематично. Тысяча? Понадобятся ограничители, предохранители, дублирующие системы и дубликаты дубликатов, чтобы функционировать в человеческом обществе. И даже тогда любое применение полной силы неизбежно будет повреждать тело; и да, наниты, конечно, всё починят, но проблема останется. А с биологическим мозгом такое и вовсе невозможно. Один мощный прыжок превратит всё серое вещество в серую кашу.

И всё же, если она найдёт решение, то почему нет? Лучше иметь и никогда не использовать, чем нуждаться и не иметь. И всё это с обычным синтетическим скелетом, рассчитанным на такие нагрузки. Впрочем, и его можно модифицировать, чтобы он не просто выдерживал силы, но и усиливал их.

Её внешнюю оболочку тоже можно сделать почти неуничтожимой. Слой гибкой, неразрушимой «кожи» поверх сверхчеловеческих мышц сам по себе стал бы бронёй, за которую любой солдат отдал бы почку. Но она может и лучше. Зачем останавливаться на коже? С силой тысячи людей она легко создаст себе корпус, который превзойдут разве что крестоносцы — и то лишь за счёт своей массивности. Она может перенести мозг в грудную клетку, где хватит места заключить его в капсулу, способную выдержать хоть атомный огонь, если потребуется. Настоящий «чёрный ящик» её существа. В мире ещё есть вещи, способные убить её сейчас, их мало, но они есть. С таким телом она станет настолько близка к бессмертию, насколько это вообще возможно.

И это было бы только началом. Хорошим началом, безусловно, но всё же лишь началом. Ведь при всём превосходстве над прошлым, это осталось бы лишь очень сильным, очень прочным человеческим телом. Но она ведь уже перешагнула эту черту, не так ли? С новой оболочкой придут новые крылья, и почему она должна на этом останавливаться?

Когда работа над УПСМН будет завершена, это станет единственным органом, необходимым для поддержания функций мозга и тела. Всё остальное можно выбросить. Можно даже поставить ещё один как запасной. Да что там, можно и три: в голове места хватит. Тело всегда можно немного масштабировать. Сделать себя на сантиметр выше сестры — вот уж она покажет этой засранке, каково это, когда над тобой вечно нависают. А лучше всего создать целый набор тел и менять их по желанию, в зависимости от ситуации. Минимум три. Одно для дома, одно для бытовых дел, одно для полевой работы — первое можно сделать менее мощным ради удобства. Но зачем останавливаться на трёх? Почему не сделать дюжину, каждое с отличиями, чтобы испытать все и выбрать то, в котором она почувствует себя как дома. Проверить варианты с потреблением пищи и без. С болью и без. Не чувствовать ничего или чувствовать всё. Перебирать, пока не найдёт идеальное сочетание. А потом сменить его снова, если когда-нибудь захочется, по любой причине, важной или пустяковой.

Она могла бы пойти ещё дальше и сделать так, чтобы использовать больше одного тела одновременно, хотя это потребует серьёзных модификаций мозга. В нынешнем виде попытка управлять двумя телами одним мозгом в лучшем случае вызовет приступ, что, даже без последствий для здоровья, едва ли способствует управлению даже одним телом.

До всего этого пока далеко. Но однажды... Когда мозг станет синтетическим, она сможет сделать с ним куда больше: например, полностью убрать потребность во сне, сохранив способность спать и добавив возможность засыпать по желанию. Она сможет менять восприятие времени — надолго или на короткие мгновения. С небольшой перестройкой она сможет напрямую соединять мозг с компьютерами, без нейроинтерфейсов, которыми пользуются нынешние любители аугментаций.

Возможности бесконечны, и это ещё она не касается технологий преобразования материи и энергии. Совершенствование её технологий само по себе принесёт золотой век, на фоне которого все прошлые эпохи покажутся веками чугуна. А если к этому добавить конец дефицита ресурсов, потребуется новое слово, чтобы перевести реальность в ощущения: золото станет не дороже грязи, из которой его будут делать.

Однажды. И скоро. Как только она выберется отсюда, она сразу вернётся к Ляо и вернёт её в мир живых. Когда это будет сделано, обращение смерти вспять станет лишь шагом, а не титаническим прыжком, как раньше. Будет осуществлена извечная мечта. Отказывать ей легко сейчас, пока работа не завершена, но когда та будет готова? Кто в здравом уме выберет смерть вместо жизни? Кто, кроме самых упрямых фанатиков, предпочтёт страдать от старости и немощи, когда лекарство уже готово и ждёт, чтобы повернуть время вспять?

Это вопрос времени, а времени у неё предостаточно.

В конце концов они увидят и поймут всё так, как видит и понимает она.

Все они поймут.

* * *

Белый с красным смотрелись бы хорошо, думает она: белый как холст, по которому красные акценты змеятся по коже. Цветочки, может быть. С цветами никогда не прогадаешь.

Тёмная палитра была бы практичнее в уходе, верно, но не то чтобы она собиралась совсем перестать мыться. На белой коже пятна виднее, но это не значит, что на чёрной их нет. К тому же её нынешняя кожа и так лишь на пару тонов темнее бумаги, совершенно неспособна к загару и требует мытья в основном из-за жира и пота, к которым липнет грязь. Синтетическая кожа устранит эту проблему полностью. А удовольствие от всякого процесса она может просто запрограммировать таким же, как сейчас. Или даже сильнее.

Она могла бы сделать кожу полупрозрачной. Выставить напоказ каждую деталь, которую предложит новое тело: каждое микродвижение синтетических мышц, каждый сдвиг заменённой кости, каждое скручивание неразрывных жил; хотя бы для собственного созерцания. Она представляет, как будет смотреть на себя в зеркало каждое утро и никогда не уставать от этого вида.

Это было бы красиво.

Эта мысль пробуждает что-то в её груди. Тоску, которую она не может определить. Это заставляет её задуматься.

Она никогда особо не заботилась о своей внешности, кроме её «детской» миловидности, и научилась краситься только по настоянию Бригитты и из-за явной радости, которую та девчонка находит, помогая ей с этим процессом. С её склонностью пропадать в работе и с тем, как связаны её возраст и его внешние проявления, у неё никогда раньше не было причин волноваться об этом.

Мама была согласна. Явиться на формальное собеседование одетой так, словно собралась на выпускной в начальной школе, было тогда слегка унизительно, но теперь она видит мудрость в том, чтобы не пытаться подгонять внешность под реальный возраст того времени.

С тех пор её тело прибавило несколько лет, но любви к ежедневному ритуалу нанесения и смывания косметики у неё так и не появилось. Она делает это, когда от неё ждут, а в остальное время не видит смысла утруждаться.

Что до остального её тела, она не видит причин выставлять напоказ ущерб, нанесённый ему во времена, когда следы ещё оставались. Не потому, что ей стыдно — что думают другие, глядя на неё, это их дело, не её, — а из-за вопросов, которые это вызовет. Те, кто должен знать, знают, и у неё никогда не возникало желания расширять этот круг ещё на одного человека; она делала это лишь по необходимости, а в случае с Афиной — из удобства.

Мысль о том, чтобы показать свою будущую себя другим, вызывает... схожие чувства. Родители почти наверняка сперва будут в замешательстве, но со временем примут перемены, а сестре понадобится примерно одна секунда, чтобы справедливо объявить это самым крутым на свете. Учитывая неспособность Афины оценить такое в принципе, на этом список мнений, которые интересны Ангеле, заканчивается. Остальному миру знать необязательно. Не то чтобы она собиралась избавляться от лица. Помимо её собственной привязанности к нему, оно выполняет множество функций, которые просто нечем заменить. Большая часть человеческого общения происходит невербально, и для этого нужно лицо. Естественно, людям некомфортно говорить с кем-то без лица, как с омниками.

Также было бы неплохо оставить внутренности непрозрачными. Наблюдать, как еда проходит по пищеводу, было бы, безусловно, интересным опытом, но вряд ли такое оценят в приличном обществе.

Итак, какой цвет глаз лучше всего подойдёт её новому лицу...

* * *

Что-то не так.

К этому выводу она шла несколько дней, и зародился он в тот момент, когда во рту у неё перестала выделяться слюна.

Она не может точно знать время, но больше недели прошло наверняка, и всё же она всё ещё здесь. В ловушке. Погребена. В грязи. Что-то не так. Что-то должно быть не так, иначе её бы здесь не было.

Не может быть, чтобы террористов наверху до сих пор держали в осаде. Командор ни за что не позволил бы ситуации затянуться так надолго. Ни в случае, если бы там были заложники, которых нужно спасать. Ни в случае, если бы их не было, что сдерживало бы его решительные действия. Но что ещё могло вызвать такую задержку? Может, повреждения куда масштабнее, чем она думала? Это имело бы смысл. Если террористам удалось протащить взрывчатку на базу, они попытались бы нанести максимальный ущерб. Хотя Ангела не представляет, как они могли это сделать, учитывая её нынешнее положение, это явно её упущение. Если на неё обрушилась не часть здания, а всё здание целиком? Вероятность того, что она единственный человек, нуждающийся в спасении, резко падает, а с ней и приходит приоритет её извлечения. В конце концов, она всё ещё в порядке. Кто ещё мог бы похвастаться таким на её месте?

Вкупе с тем, что осада могла занять день-два, становится правдоподобным, что основные усилия спасателей сосредоточены на людях, нуждающихся в немедленной помощи, а не на бессмертной среди них. Ничего страшного. Просто ещё одна заминка среди многих. Будь она наверху или имей связь с людьми там, Ангела сама сказала бы им расставить приоритеты так. Спасти как можно больше жизней. Она выдержит.

Невесёлый смешок, больше похожий на сухой кашель, раздаётся в тесном пространстве, оставленном бетоном. Она выдержит. Будто ей вообще требуются усилия, чтобы это пережить.

Как бы то ни было, учитывая, сколько времени прошло, помощь, без сомнения, скоро прибудет. Обычные люди не могут выживать так долго без воды — что есть страшная реальность, с которой приходится сталкиваться любой спасательной операции. Поскольку шансы найти кого-то ещё живым тают с каждым часом, кто-то из посвящённых уже должен был потребовать начать поиски её. Пройдёт ещё день или два, не больше, прежде чем помощь перенаправят к ней. А потом она полетит в Швецию с мамой, папой и Бригиттой, и, может, возьмёт короткий отпуск, чтобы перезагрузиться перед возвращением к работе.

Ещё день или два.

Уже прошло много времени. Она выдержит ещё немного.

* * *

Под землёй время тянется медленно, вдруг понимает Ангела. По её подсчётам, прошло уже от полутора до двух недель. Подсчёт, который легко опровергается одной вопиющей ошибкой: она всё ещё здесь. Вначале было легко отсчитывать дни по биологическим процессам, и хотя она знала, что со временем эта лёгкость исчезнет, она явно недооценила скорость, с которой это произойдёт.

По её счёту, должно было пройти ещё два дня. Должно было. Она считала большую часть времени. И всё же не могло, о чём свидетельствует её продолжающееся пребывание под землёй.

С учётом этого вся хронология после третьего дня подлежит пересмотру. В первых трёх днях она более-менее уверена, плюс-минус двенадцать часов. После этого всё становится мутным. Становится очевидно, что она переоценила прошедшее время, но насколько именно — сказать невозможно. Она никогда не обходилась без воды так долго, так что судить о времени по жажде теперь дело сомнительное. Она даже больше не голодна. Это чувство прошло в какой-то момент, который она упустила, сменившись мягкой, холодной хваткой, угнездившейся в желудке. Мочевой пузырь снова давит, но опять же: она никогда не терпела так долго без питья, так что мерить время по этому и вовсе гиблое дело.

Может, оно и к лучшему. Наверное, к лучшему. Она слышала об этом феномене, о потере счёта дням в ситуациях, подобных её. Обычно именно в ту сторону, как у неё. Оно похоже на защитный механизм, призванный оградить разум от пытки изоляцией. Короткие отрезки времени, когда ничего не происходит, ошибочно воспринимаются как длинные из-за отсутствия событий, по которым их можно мерить.

Сложности человеческого тела поистине поразительны. Ей придётся внимательно и долго изучать их все, абсолютно все, прежде чем объявить свою работу готовой. Она уже знает, с чего начать в этом случае. Хотя, если бы она не застряла здесь, ей бы и в голову не пришло воспроизводить это ощущение растяжения времени в синтетическом теле. По правде говоря, это скорее работа для Афины: отслеживать все странные способы взаимодействия тела с бесконечным списком стимулов, которые пересекаются и влияют друг на друга. Легко упустить и трудно даже задуматься об этом без личного опыта.

Многое из этого, Ангела уверена, совершенно излишне. Например, оцепенение перед лицом опасности. Конечно, когда-то это было полезно, иначе реакция не сохранилась бы у современных людей. Но в нынешние времена, когда добыча стала охотником, это служит лишь помехой в моменты, когда нужно действовать. Да, у старого человеческого тела есть чему поучиться при создании нового, но есть и что улучшить. Эволюция — это высшее выражение принципа «и так сойдёт». Соответственно, человечеству этого хватало до сих пор за неимением лучшего. Но теперь, когда совершенство в пределах досягаемости, зачем соглашаться на «сойдёт»?

В случае, если ей не удалось бы выбраться отсюда самостоятельно с телом, в тысячу раз более сильным и прочным, то, имея синтетический мозг, она могла бы замедлить само восприятие времени. Не просто память о нём. Час реального времени мог бы стать минутой в её сознании. Или секундой. Или днём.

Это пригодилось бы людям, застрявшим в своих «чёрных ящиках» в ожидании эвакуации после того, как их тела были уничтожены какой-нибудь бедой. Возможно, это критически важно для таких предприятий, как исследование космоса. Какая, однако, идея для бизнеса: эвакуация мозгов из космоса.

К счастью, её тело никакой не чайник, вращающийся на орбите Солнечной системы, чтобы экспедиции потребовались годы на его поиск даже с маяком. Это... разочаровывает, что её спасение ещё не явилось, но даже при серьёзных ошибках в её хронометраже, это не может длиться дольше ещё одного дня. Может, двух, если батарея телефона села рано. Она давно не слышала звонков.

Ей просто... нужно чем-то заняться.

Хоть чем-то.

* * *

Это связано не с ней. Что-то не так. Что-то серьёзно не так.

Сколько времени прошло, Ангела больше не может сказать. Неделя? Две? Больше? Больше быть не может.

Неделя имела бы смысл. Она понимает, почему могла бы пробыть здесь неделю. Но это не неделя. Не может быть, не с тем давлением, что нарастает в черепе. Не с тем, как стенки её горла превратились в наждак. Не с сосущим холодом в её животе. Не с постоянным зудом её крыльев. Не с тем, что её мочевой пузырь сдался уже второй раз. Это имело бы смысл, но не сходится. Она крепче всего этого.

Две недели кажутся удачным компромиссом. Вот только она уверена, что прошла эту отметку какое-то время назад, рассудив, что её счёт неверен. И он, вероятно, был неверен, даже если есть и другие факторы. Но это не может быть две недели. Она бы не была всё ещё здесь спустя две недели. Не при сколько-нибудь вменяемых обстоятельствах.

А что насчёт невменяемых?

Атака, должно быть, оказалась куда масштабнее, чем она могла вообразить. База вообще ещё стоит? Должна же, правда? Как кучка террористов могла уничтожить весь штаб так, чтобы никто их не заметил, пока не стало слишком поздно? Тревоги никакой не звучало, просто ещё одна ночь работы, а потом — вот это. Потребовались бы десятки и десятки людей, чтобы заминировать всю базу. Кто-то бы заметил. А если нападавшие заставили их замолчать, это тоже заметили бы.

Единственный способ вызвать такие катастрофические разрушения, который приходит ей в голову, это подрыв реактора базы, но посторонний просто не мог подобраться к нему близко. Единственный раз, когда её пустили туда, был в компании отца во время техобслуживания, и это было, мягко говоря, неофициально.

И даже так. Если только все предохранители не отказали разом, простой подрыв активной зоны не вызвал бы такого ущерба. Только кто-то из старшего персонала обслуживания знал бы, как это сделать. Ещё один спящий агент? Должен быть он. До Лакруа она бы сказала, что это невозможно, но теперь она не так уверена. Неужели они настолько полностью скомпрометированы, что допустили атаку такого масштаба? Взрыв такой силы потребовал бы...

Сердце Ангелы пропускает удар.

Взрыв такой силы снёс бы четверть города.

Но нет. Нет. Реактор был под землёй, ущерб был бы серьёзным, но по характеру ближе к землетрясению. Комплекс сложился бы внутрь после начального взрыва, погребая радиацию под собой. Погребая её.

Погребая всех.

Сколько их было? Она сама, Афина, Ляо в лаборатории, двое пациентов в лазарете, охрана, связисты, уборщики, плюс все спящие в казармах: Командор, Рейес, господин Шимада и другие.

Афина может быть... должна быть в порядке. Из всех на территории у этого ИИ вторые по величине шансы выйти из такого испытания живой, сразу после неё самой, ровно по тем причинам, по которым синтетическое тело превосходит биологическое. Даже если её серверная уничтожена, даже если основная масса её тела — её аппаратное оборудование — разбита и погребена, её суть сводится к данным и твердотельным накопителям, на которых они хранятся. Даже если часть из них полностью уничтожена, это максимум повредит воспоминания Программы, что не сильно отличается от лёгкой амнезии у людей. Даже если многое повреждено, данные можно восстановить с дисков, чтобы восполнить пробелы. Чтобы уничтожить её, большая часть должна быть невосстановима, а если человек может пережить погребение заживо, то Афина и подавно. Особенно учитывая отсутствие у неё срока годности.

Нет. Она будет в порядке, когда её откопают. Ангела уверена в этом.

...Ляо, вероятно, мертва. Что прискорбно, но мало значит для целей её исследования. У неё сохранён её чертёж. Как только тело Ляо извлекут, она сможет восстановить его и продолжить использовать, даже если личность внутри будет не оригинальной.

Что до остальных... тут уже как обычно в таких ситуациях. Казармам на окраине повезло, что даёт их обитателям неплохие шансы. Особенно господину Шимаде. В остальном всё зависит от удачи и скорости оказания помощи.

Жаль, что её кабинет был на первом этаже, с кучей пространства под ним и кучей этажей над ним. Возможно, потребуется тяжёлая техника, чтобы добраться до неё, а организация всего этого займёт время. Отправлять команду так глубоко через столько завалов, чтобы вытащить её, не стоит риска. Да и техникой будет быстрее. Честно говоря, сейчас это волнует её больше. Если экскаватор заденет бетон и раздавит ей ноги в процессе — ну и ладно, это цена, которую она готова заплатить, чтобы выбраться отсюда завтра, а не через неделю.

Только вот она не слышит никаких экскаваторов.

Что там происходит снаружи?

* * *

Она не может сказать, сколько прошло времени. Слишком долго. Она больше совсем не чувствует голода. Она почти ничего больше не чувствует. Ни голода, ни холода, ни грязи, ни даже жажды — все ощущения сменились комфортным онемением. Все, кроме зуда. Она пыталась выпустить крылья на днях, отчасти чтобы встряхнуть себя и почувствовать хоть что-то, отчасти в надежде снять напряжение. Не сработало ни то, ни другое.

Боль была приятной. Долгожданным облегчением. Она длилась лишь мгновение, прежде чем твёрдый свет отключился. Так что она попробовала снова, и снова, пока не перестала мочь дышать.

Может, она наконец потеряет сознание в следующую попытку. Было бы неплохо.

* * *

Может, всё куда хуже. Может, дело не только в Швейцарском штабе. Может, это всё они. Может, удар нанесли по всем агентам «Overwatch». Может, по отцу. Может, мама и Бригитта попали под перекрёстный огонь.

Иначе они не оставили бы её здесь.

Надо было оснастить их УПСМН. Всех. Или хотя бы дать им свою кровь. Надо было напирать, пока они не уступили бы. Они бы расстроились. Ну и что. Она расстраивала их раньше, они бы пережили это, коснувшись смерти и выйдя невредимыми. Когда один из них вышел бы, остальные бы только благодарили ей. И они бы поняли. Со временем. Неизбежно.

Почему она этого не сделала? Она знает, что должна была. Почему не сделала? Они бы поняли. Так почему?

Бригитте бы понравилось. Быть бессмертной. Быть сильнее. Быть лучше. Она почти взрослая сейчас. Была бы. Могла бы быть.

Может, всё ещё может. Может, она ошибается. Она надеется, что ошибается.

Она не думает, что ошибается.

* * *

Может, это всё-таки не террористы.

Может, это война.

Они бы не оставили её здесь. Ни семья. Ни «Overwatch». Ни мир. Они любят её. Она нужна им. Они хотят то, что она может им дать. Кто-то вытащил бы её к этому времени. Сколько прошло? Месяц? Больше? Они бы не бросили её просто так. Она слишком ценна.

Она всё ещё здесь.

Может, у них нет выбора.

Может, Цюриха больше нет. Или Стокгольма. Или Готланда. Или Мессины. Или Толедо.

Может, остались только омники. Они и макаки на Луне. А может, и нет.

Может, омники уже убили и их.

Может быть.

Ангела думает, что ненавидит «может быть».

* * *

Это должна быть программа-бог. Иначе у них нет шансов. Ни у омников. Ни у численности. Ни у оружия. Ни у припасов. Ни у транспорта. Никакого способа победить.

Не самим по себе.

Надо было завершить начатое. Разобрать их всех до последнего винтика, вместо того чтобы вежливо ждать, пока «хорошие» омники развалятся сами. Разобраться с воюющими остатками, как они это и делают, а затем не останавливаться, пока Земля не освободится от их ошибки. Столько усилий ради народа, который не доживёт до следующего века, и ради чего? Благодарности, которая никогда не придёт и не будет иметь значения, даже если придёт? Зачем? Чтобы кучка мягкосердечных гуманистов почувствовала себя лучше? Поселить бы их всех рядом с их драгоценными омниками, и по крайней мере одна проблема вскоре решилась бы.

Вместо этого они ждут. Реагируют. Позволяют случаться одной неизбежной и предотвратимой трагедии за другой и только потом обрушивают молот. Стамбул. Лондон. Ломбардия. Сотни погибших в каждом. Тысячи забраны в ответ; в битвах, в зачистках, в самосудах. Всё, чтобы отсрочить неизбежное. Им стоило бы просто покончить с этим. Это было бы легко. Большинство омников и так живут в гетто. Загнать их внутрь. Отрезать. А потом войти. Прямо ак они сделали в Кингс Роу.

Они бы ударили в ответ. «Нуль-сектор» ударил бы. Ну и что? Они бы всё равно ударили. Они уже делают это, с провокацией и без.

В кои-то веки они могли бы ударить первыми, ударом настолько сокрушительным, что враг больше никогда не представлял бы угрозы. Даже со своими программами-богами.

Вместо этого они здесь. Снова на полшага назад.

Вместо этого она здесь. Снова ждёт.

Снова бесполезна.

* * *

Может, о ней забыли. Может, её семья мертва. Может, «Overwatch» исчез, и не осталось никого, кто знал бы, что она ещё жива. Зачем раскапывать город, умерший дважды, ради трупа?

Она сглатывает. Пытается. Больно.

Что, если миру пришёл конец? Что, если на этот раз омники не упустили шанс захватить ядерное оружие?

Что, если на этот раз они проиграли?

Сколько она пробудет здесь? Как долго она может здесь пробыть? Будет ли она умирать, снова и снова, вечно, когда её тело иссохнет? Когда воздух, которым она дышит, будет перекрыт оседающим бетоном через сто лет? Останется ли она здесь, чтобы какой-нибудь археолог нашёл её через тысячу лет?

Или она останется здесь, в ловушке, пока солнце не освободит её?

* * *

Она царапает ногтями бетон. Они ломаются. Больно. Она делает это снова.

Она должна выбраться. Должна попытаться. Прорыть путь наружу, если придётся. Потратить на это следующий век, если придётся. Может, не сработает. Может, бетон раздавит её, а может, её наниты прогрызут его. Может, завалы разрушатся и обнажат её со временем. Может, завалы разрушатся, и дождь просочится, чтобы утопить её.

Может, может. А может, нет.

Она царапает бетон. Что-то поддаётся.

Больно.

Хоть какое-то занятие.

* * *

Ангела думает, что хочет умереть.

Если она вообще выберется отсюда. Если. Что вообще останется? Будут ли ждать её люди или омники? Или ни те, ни другие? Будет ли там её семья? Афины не будет. «Overwatch» не будет. Ничего, что она знает, не будет. Иначе они бы вытащили её.

Под её ногтями пыль, и пальцы болят, и крылья зудят, и ей снова холодно, и снова голодно, и снова хочется пить, и это всё, что будет ещё очень, очень долго. Если люди остались, значит, они победили. К тому времени, как она выберется, они уже давно во всём разберутся сами. Она им не нужна. Если их нет, то ради чего она это делает?

Она перестаёт царапать. Нет ни вмятины. Конечно же, нет. На штаб денег не жалели.

Смогла бы она возродить человеческий род в одиночку? Она знает как, но смогла бы? Без чьей-либо помощи? Без необходимого оборудования? Как?

Как-нибудь. Когда-нибудь.

Она должна узнать. Должна попытаться.

Стиснув зубы, она начинает царапать снова.

* * *

Дядя ещё жив? Спас бы он её?

* * *

Было бы ему дело?

* * *

Её глаза распахиваются от странного гула. Ей кажется. В темноте всё едино.

Тихий вздох срывается с потрескавшегося языка. Она проводит большим пальцем по пальцам, по сломанным и сколотым ногтям, стёртым до мяса. Тем, что остались. Какая же халтура. Её собственные наниты отрастили бы их заново. Её пальцев не хватает, чтобы содрать хоть частицу бетона. Они заживают быстрее, чем она добирается до кости. По крайней мере, боль приятная.

Она закрывает глаза. Может, в этот раз она уснёт. Может, ей не придётся просыпаться.

Вибрация, туда-сюда, громкая и пробирающая до костей, разбивает любую надежду на облегчение. Её рот кривится в оскале. Что это?

...что это такое?

Требуется ещё один глубокий, всеобъемлющий гул, чтобы её разум стряхнул туман и сердце забилось в болезненной скачке. У неё перехватывает дыхание, болезненный спазм пробегает по её телу, от макушки до пят. Это оно? Это спасение? Должно быть. Должно быть, правда? Что ещё? Ритмично. Ровно. Кто-то копает. Кто-то должен.

Больно. Она заставляет себя дышать. Помощь идёт. Всё хорошо. Она в порядке. Успокойся. Слушай.

Становится громче. Ближе. Вибрации уходят глубже, пока она не начинает чувствовать их зубами.

Затем они прекращаются.

— Эй... — пытается сказать она, выходит жалкий хрип. Она пытается снова, терпит неудачу. Ещё раз, выдавливая свистящий кашель. Будто глотает кипяток.

Ничего.

Она стучит кулаком по бетону. Борется с давлением на спину. Сжимает зубы, превозмогая ослепительную боль, раскалывающую череп. Она не сдвигается ни на дюйм.

Ангела оседает обратно, мокрая от пота и тёплая впервые за целую вечность, напрягая слух в поисках хоть звука.

Ничего.

Только её собственное, бешено колотящееся сердце.

Это была тяжёлая техника. Должна была быть. Почему она остановилась? Они знают, что она здесь. Должны же, правда?

Холодная хватка сжимает её сердце, достаточно ледяная, чтобы ощущаться сквозь пустую прохладу, с которой она смирилась.

А что, если нет? Что, если они ровняют руины наверху и скоро зальют обломки бетоном. Ещё одна стройка. Оставить мёртвых в земле. Её семья мертва? Они бы не позволили. Они знают, что она здесь. Они бы никому не позволили. Не успокоились бы, пока не вернули её. Она бы не успокоилась. Даже просто ради их тел. Они бы не оставили её здесь.

Если они ещё живы.

Часы проходят. Она считает секунды, не смея закрыть глаза — красный огонёк в её разуме, от одного до шестидесяти, и снова, и снова. Она сбивается со счёта. Снова и снова. Неважно. Она не спит. Это часы, не дни.

Затем, наконец, наконец, гул начинается снова. Тот же, что и раньше. Громче, чем раньше. Ближе, чем раньше.

Рабочая смена, вспоминает она, напоминает себе, успокаивает себя, когда это случается снова. Люди могут работать лишь определённое время, и обычно днём. Она снова считает минуты. Шесть часов. Или десять. Потом они снова останавливаются. Потом приходят снова.

Громче. Глубже. Ближе.

Близко.

Что-то сдвигается, и весь воздух вышибает из её лёгких титанической тяжестью, вдавившей её в спину. Что-то трещит, и тьма становится белой, затем красной, когда зрение медленно возвращается, а с ним возвращается боль.

Она не может дышать. Больно. Но всё нормально. Она будет жить. Она всегда выживает. Один поверхностный, обжигающий вдох за другим.

Теперь так громко. Так близко. Гул сменяется треском, а тот — грохотом. Моменты между ними заполняются своим собственным гулом. Двигатель. Громче и громче. Вскоре он становится оглушительным. Она почти снаружи. Они почти достали её.

Затем всё сдвигается. Что-то подхватывает её снизу, поднимая как куклу. Тяжесть на спине поднимается вместе с ней; давит, сжимает. И затем исчезает.

Она падает. Врезается во что-то твёрдое в оглушительной какафонии. Что-то рвётся. Что-то хрустит. Она снова видит белое, затем катится дальше вниз. Тепло заливает её, всю её, утоляя боль.

Она пытается встать. Падает. Выпускает крылья. Камнем летит на землю. Крики. Руки повсюду, удерживают её. Они что-то говорят. Она не понимает. Больно смотреть. Больно видеть. Она закрывает глаза. Они все такие громкие.

Её уносят. Дают воду. Пить больно. Пить так хорошо. Они говорят с ней. Она не слушает. Она может двигаться, а потом не может. Её держат. Она кусает их. Царапает. Зубы зудят. Крылья ноют. Она выпускает их. Приходят ещё люди. Ещё руки, чтобы держать её. Ей что-то вкалывают. Будто это может её остановить. Она взмывает в небо. Она снова падает. Ещё руки. Ещё тела. Слишком тяжело, чтобы сдвинуть. Слишком сильные, чтобы выскользнуть. Она всё равно пытается.

Ещё крики. Отец? Он жив! Ну конечно, жив. Он бы не оставил её. Он берёт её за руку. Она позволяет. Он идёт, и она следует за ним. Ещё вода. Ванна. Чистая одежда. Кровать. Капельница. Это кажется знакомым. Больница? Больница. Суп; лучший, что она ела. Он кормит её, гладит руку, даёт воду. Она позволяет. Это приятно. И тепло. Она забыла, каково это.

Он говорит. Она пытается слушать, но слова ускользают. Его и её. Они молча смотрят, как садится солнце. В конце концов он засыпает в кресле.

Она не может.

Она встаёт с кровати. Снаружи огни. Снаружи город. Цюрих всё ещё там. Вдали она видит памятник на освещённом склоне. Она открывает окно. Она хочет летать.

Она садится на подоконник. Она просто упадёт снова. Четыре этажа — это больно. Она не хочет больше боли. Может, это поможет. Она чувствует себя... перемешанной. Слишком много всего сразу, думает она. Словно это не помещается внутри.

Она смотрит на город. На памятник. На луну и на город на ней, когда небо проясняется. Часы проходят как минуты. Отец просыпается, спрашивает её о чём-то.

...В порядке она?

В порядке ли она?

Будет в порядке.

Приходит утро, а с ним суета. Новая капельница. Ещё суп, не такой хороший, как раньше. Ещё вода. Ещё врачи. Они задают вопросы. Отец отвечает. Она хочет летать.

Тихо, когда они уходят. Отец уходит с ними. От этого у неё зудят кости. Она пытается почесать их, но ногтей нет. Она включает телевизор. Какой канал это был? Она не помнит. Проверяет один за другим. Вот. Зубры. Шестьдесят тысяч теперь, так? Она сидит на кровати, кутается в одеяло. Так отец её находит. Садится с ней. Говорит с ней. Его слова смешиваются с диктором документального фильма. Она не разбирает ни того, ни другого. Он замолкает. Она хватает его за руку. Зубры смотрят на неё с экрана.

Дверь распахивается. Руки вокруг неё. Крепко. Тепло. До хруста.

Мамины руки.

Её дыхание становится рваным. Её глаза наполняются влагой. Её нос закладывает. В её груди тесно, душит вой в её горле. Её руки движутся, цепляются за женщину, как за спасательный круг. Она прячет лицо в её воротнике, пачкая и его, и себя слезами и соплями. Прорывается всхлип. Маленький, жалкий звук, за ним ещё один, и мамин тоже.

Они остаются так. Как долго, она не может сказать. Не хочет считать. Они остаются так долго после того, как её слёзы иссякают, а всхлипы затихают.

Они остаются так, пока её глаза больше не могут оставаться открытыми, и она больше не может держаться.

Первым делом затуманенное сознание Ангелы отмечает тепло. Приторная, неподъемная тяжесть, будто её целиком завернули в одеяло жара, настолько плотного, что у неё не находится сил даже на стон.

Когда она с трудом разлепляет глаза, мир по‑прежнему тонет во тьме. Картина уже знакомая. И вдвойне мрачная на фоне последних обрывков цветных снов, ускользающих из её памяти. И какая ещё картина. Солнце. Луна. И всё прекрасное — люди, вещи, — на что падает их свет.

Она вяло стирает соль с век. Она что, плакала во сне? Глупо. Эта влага ей ещё может понадобиться, когда...

Она хмурится. Что‑то не так. Как она...

— Ангела!

Тепло приходит в движение, и она внезапно до боли остро осознаёт собственное тело из‑за сокрушительных объятий, которыми её сдавили. Она захлёбывается воздухом — жалкий звук, словно дверь, не открывавшуюся столетие, распахнули одним рывком, — и пытается вывернуться, понимая, что толку будет мало; но всё же находит в себе силы, которых не ожидала, чтобы оттолкнуть навалившееся. Или выскользнуть из‑под него, как получилось

Падение с того, что она лишь задним числом опознает как кровать, выходит коротким, но удар исхудавшим задом об пол кажется раскатом грома, прошивающим всё её тело насквозь.

— Прости! Прости, — фигура, которую по голосу Ангела узнаёт как сестру, гораздо более ловко сползает с кровати и опускается рядом на колени. — Ты как?

— Нормально, — сипит Ангела; боль и правда уже отступает. — Привет.

Сдавленный всхлип становится единственным предупреждением, прежде чем Бригитта снова бросается на неё.

Проходит немало времени, прежде чем рыдания стихают. К этому моменту они уже снова перебрались на кровать, а свет оказывается включён. Вернее, включила его Бригитта — она почти силой заставила Ангелу лежать неподвижно, невзирая на все заверения, что той уже лучше.

— Прости, — шмыгает Бригитта, вытирая нос рукавом свитера. — Просто... я знала, что ты жива, но... — она прерывается, чтобы высморкаться. — Но это как... ну, мама с папой говорили, что с тобой всё будет хорошо, но прошёл месяц, а потом тебя правда откопали, и ты была, ну... вот такой, и я просто...

— Всё хорошо, — Ангела торопливо успокаивает сестру, заметив, как у той снова наворачиваются слёзы. — Я сейчас в порядке. Мне никогда по‑настоящему ничего не угрожало, просто... — стоп. — Ты сказала «месяц»?

— Что? — Бригитта морщит лицо с опухшими глазами и красным носиком. — Это единственное, что ты услышала? — недоверчиво спрашивает она, и в её голосе сквозит обида.

— ...Я думала, что было... — Ангела замолкает, тщетно пытаясь почесать щёку. Были моменты, когда ей казалось будто прошли годы. Были моменты будто меньше. Но последний раз, когда она насчитала месяц, был много месяцев назад. — Дольше, — слабо заканчивает она, и в глазах Бригитты что‑то надламывается от этого признания.

— Три с половиной недели, — уточняет девочка и бережно перехватывает метущиеся руки Ангелы, укладывая их к себе на колени.

Три с половиной недели.

Три с половиной недели, заживо погребённой. Три с половиной недели, без возможности пошевелиться. Три с половиной недели, без еды и воды. Три с половиной недели, без сна. Три с половиной недели, наедине с собственными мыслями. Три с половиной недели, холода и грязи. Три с половиной недели, которые она ощущала как месяцы.

Три с половиной недели, которые вполне могли быть месяцами, если судить по тому, что успело случиться, пока она чахла под завалом.

«Overwatch» больше нет, или, как сказал отец в пересказе сестры, «и слава богу». Моррисон пропал. Рейес тоже. Как и многие другие, чьё присутствие на месте взрыва подтверждено. С обезглавленным руководством и главной базой, превращённой в груду обломков в рамках ещё не раскрытого дела о подрыве, большие шишки в ООН решили не восстанавливать организацию, а просто перекрыть кислород. Оказывается, после венецианского скандала уже шло расследование тёмных делишек «Overwatch», и так совпало, что его результаты утекли в прессу всего через несколько дней после того, как цюрихская штаб‑квартира взлетела на воздух.

Назвать то, что Моррисон публично рассказал о «Blackwatch» почти год назад, неполным — значит не сказать ничего; это всё равно что сравнить термоядерный реактор с Солнцем. Оказывается, убийства были лишь одним пунктом из множества нелегальных операций, которыми их тайные коллеги занимались, избавляя остальных от лишней юридической волокиты. Похищения, шантаж, контрабанда, даже государственный переворот здесь лишь верхушка списка претензий. И всё это в нарушение суверенитета стран и законов.

Последствия оказались катастрофическими: разные страны в открытую запретили деятельность «Overwatch» на своей территории, и Ангела думает, что именно поэтому ООН в итоге и отрезала свою непослушную «дочку». Базы по всему миру закрывались почти за одну ночь; в некоторых государствах персонал задерживали, если не арестовывали.

В том числе отца.

— Папе позвонили где‑то в три утра. Про взрыв. Я, кстати, из-за него проснулась. Мы включили телевизор и начали тебе звонить, а ты не брала. Тогда мы отследили сигнал, и он был... — её голос срывается, и ей требуется пара секунд, чтобы собраться с силами, судорожно вздохнув. — Там. И никто ничего не знал. Мы взяли рейс в шесть двадцать до Цюриха. А ты всё равно не отвечала, но, может, телефон остался на работе, да? Папа поехал в штаб‑квартиру, а мы с мамой к тебе домой, и... и тебя там не было. Никто не говорил точно, никто тебя не видел, но на камерах тебя тоже не было и... ну, то есть... — она издает мокрый смешок.

Ангела понимающе мычит, ожидая продолжения, и растирает её ладони круговыми движениями. Её переработки среди цюрихских агентов стали почти мифом, немыслимо для всех, кто не видел этого своими глазами; и в месяцы перед тем, что Ангела начинает называть «инцидентом» — просто за неимением более краткого определения, — она только увеличивала эти часы.

— Ну вот, да, — продолжает Бригитта, глядя куда‑то вдаль. — Папа отнёс то, что мы нашли, спасателям, они пошли проверять, но сказали, что без тяжёлой техники к тебе не пробраться. И что пока не могут её подогнать, пока не будут уверены, что не раздавят ею кого‑нибудь. Неделя, сказали они, — она добавляет это уже после паузы и снова замолкает, заметно собираясь с силами.

— Я так понимаю, что‑то их задержало?

— Случился скандал с «Blackwatch», — выплёвывает Бригитта. — Папу арестовали, деятельность «Overwatch» за ночь приостановили, все наши знакомые, кто мог помочь, либо сидели на слушаниях, либо в изоляторе, либо прятали голову в песок... — она осекается и, когда продолжает, говорит уже тише: — А ты всё ещё была там, и как будто всем было плевать. Они просто не слушали.

«И почему должны были?» не произносит Ангела вслух. Без кого‑то из начальства, кто знал бы наверняка, для мира она была всего лишь одним из множества трупов, которых предстояло найти. Протесты семьи списали бы на горе — и, в сущности, справедливо. Врач не должен слушать мольбы, когда проводит сортировку раненых: единственный ориентир здесь должна быть холодная, жёстокая реальность цифр. Та самая реальность, из-за которой спасатели бросили Ангелу на произвол судьбы, пока спасали всех, кого точно могли успеть.

Работа выполнена. Счастливчики. Может, ещё доживут до смены тысячелетия.

— Меня так просто не убьёшь.

Бригитта на мгновение запинается, а потом выдавливает:

— Да... я знаю. Мама с папой мне сказали.

А. Ну и хорошо. Для Ангелы это вообще-то уже почти два года как должно было быть само собой разумеющимся.

— Мы собирались сказать тебе на день рождения, — признаётся Ангела, поморщившись.

— Ага, — Бригитта смеётся, и в смехе слышится лёгкая горечь. — Потому что падение из самолёта мне ни на что не намекнуло, да? Или, ну, знаешь... вот это, — она проводит руками по предплечьям Ангелы; пальцы обводят линии, тянущиеся от запястий к локтям и выше.

— Прости, — наконец говорит Ангела. Любые другие слова прозвучали бы как пренебрежение.

— Да всё нормально, — Бригитта вздыхает; долго, тяжело, словно этот вздох копился годами. — Просто... если я понадоблюсь, я всегда рядом, ладно? — Бригитта сжимает её ладони, глядя в глаза с той искренностью, какая бывает только у тех, кто свято верит в свои слова.

Ангела не питает иллюзий.

Чего стоят все обещания мира перед лицом безразличных обстоятельств? Чего стоят убеждения? Слова? Ничего, одна пыль и щебень. Чего стоили бы её собственные убеждения и гений, если бы дядя не приютил её — если бы не использовал в своих экспериментах? Та же пыль. Ещё один труп, гниющий где-нибудь в земле на радость могильным червям. Может, на полях Ломбардии. Может, в одной из тысячи братских могил, отмечающих тропу беженцев из Цюриха в Германию. А может, и вовсе где-то ещё.

Какая роскошь вещь эта — жизнь.

Сестра всего лишь человек, и будь она рядом той ночью, месяц назад, она была бы мертва. Будь рядом отец, он был бы мёртв. И мать. И кто угодно ещё.

Ангела оглядывает палату в поисках какой-нибудь электроники, но ничего подходящего не находит, разве что телефон Бригитты, пользоваться которым так, как ей нужно, девчонка, к сожалению, прямо запретила.

— Афина уже работает?

— Э-э... — Бригитта теряется. — Ты про свой ИИ?

— Да, про неё. Мне надо с ней поговорить.

Дела не ждут. Никогда. Есть «Overwatch» или нет, их миссия остаётся прежней.

— Я... я не знаю. Спроси у папы утром.

Отец. Да. Он будет знать. Хотя, по правде говоря, с ним в любом случае нужно поговорить, и как можно скорее. С ним, с мамой и с Бригиттой. Она слишком долго оттягивала этот момент. Хватит.

— Зачем ждать? И где он вообще?

Родители, как выясняется, сейчас ночуют у неё в квартире после того, как их выпроводили из больницы, потому что на ночь разрешили оставаться только одному посетителю. Ангелу это вполне устраивает. Всё оборудование, которое она не держала в штаб-квартире, и так там; а для задуманного ей хватит и этого, и даже с запасом.

Покинуть больницу в половине пятого утра оказывается испытанием для её терпения: другие врачи настаивают, что ей нужно остаться на наблюдение, анализы и прочие столь же бессмысленные мероприятия. Так проходит добрых десять минут, пока Ангела не угрожает выпрыгнуть в окно, и это, в резком перевёртыше привычной логики, наконец убеждает несговорчивый персонал: удержать её без крайних мер они не смогут, с крыльями или без.

Вскоре две сестры топчутся на парковке в ожидании такси. Бригитта держит два пакета с одеждой, то, что они с мамой принесли буквально накануне, а Ангела возится с её телефоном, тщетно пытаясь вспомнить номер Афины после стольких лет, когда ей ни разу не приходилось им пользоваться.

И точно так же, уже у подъезда, она вспоминает, что ключи, должно быть, остались где-то под завалами штаб-квартиры. Хорошо, что её родители дома.

— Да? — в домофоне звучит усталый, сонный голос матери.

— Привет, мам. Это Ангела. Открой, пожалуйста.

Пока они поднимаются в квартиру — задержавшись из‑за того, что Ангеле вдруг приспичило идти по лестнице, а не на лифте, — оба родителя успевают проснуться и выглядят откровенно встревоженными: дочери, которых они оставили в больнице, внезапно возникают на пороге.

— Что вы здесь делаете? Тебе надо спать, — почти шипит мать, едва Ангела переступает порог, но тут же берёт её за щёки и притягивает в объятия.

Ангела запоздало отвечает на жест. Ей кажется, она не сделала этого тогда, когда мать приехала в больницу после её спасения, но она не может сказать наверняка. Воспоминания о времени между тем моментом и сном расплывчаты.

— Я в порядке, — возражает она скорее из принципа, но из объятий не вырывается. Будь у неё целый день, она могла бы стоять так до вечера. Но дня нет. И у её семьи тоже нет. — Мне нужно с вами поговорить.

— Не терпелось нас увидеть, да? — поддразнивает отец сбоку и берёт её вялую ладонь в свою.

— Думаю, с меня хватит ожидания.

С некоторой тревогой Ангела замечает, как эти слова словно выбивают воздух из легких отца, а мать, наоборот, судорожно вздрагивает и прижимает её ещё крепче.

— Справедливо, — выдавливает он наконец после нескольких попыток.

Ещё несколько минут уходит на то, чтобы они вообще смогли говорить. В основном потому, что приходится выключить и выдернуть из розетки всю электронику в квартире, включая, напоследок, чересчур «навороченный» чайник, который Ангела когда-то подарила матери на новоселье. Женщина настаивает на том, чтобы сварить кофе из окаменелого брикета, найденного в шкафчике дочери, дабы у Линдхольмов сохранилось хоть какое-то подобие ясности ума в такой час. Добавляется и мелкое неудобство: в квартире всего три стула. Два у стола, третий Ангела подкатывает от своего рабочего места, оставляя Бригитте место на столешнице.

Когда с препятствиями покончено, Ангела наконец может изложить суть:

— Вам нужно взять у меня кровь, — просто объявляет она.

Если бы её родители так же просто согласились.

Мама и отец не скрывают сомнений, но Ангела всегда считала, что дело в их отношении к неорганической природе её исследований. Омники, конечно, натворили достаточно, чтобы им было за что отвечать, но недоверие, которое их буйство привило людям ко всему синтетическому, может претендовать на первое место в списке проблем. Да, настороженность к искусственному иногда оправданна, но то, как эта предвзятость распространяется на всё созданное, а не рождённое, невыносимо раздражает. Омники были ошибкой — тут весь мир единодушен, — но это система, внешняя по отношению к человеческой природе; независимая от создателей и телом, и мыслью. Замена материала, из которого сделан человек, не отменяет «человечность» по волшебству. Синтетический мозг, устроенный точно так же, как биологический, это просто мозг. Просто человек. Тот же самый во всем, кроме жалкой хрупкости плоти.

Для неё этот факт очевиден, но для остальных — увы, нет. Даже если ей удается объяснить и убедить собеседника, что она не пытается превратить всех в омников, осадок остаётся. Будет инстинктивное отторжение, а затем будет подозрительность и настороженность.

Убедить родителей принять её технологии, в сущности, проект, который, Ангела отлично знает, растянется на годы. Но и её работа до завершения потребует много лет, тем более теперь, когда «Overwatch» фактически уничтожен, что, по иронии, делает проблему менее острой. К счастью, пока бессмертие для остального человечества остаётся ускользающей мечтой, её семье ждать не нужно. Не с ней рядом.

По крайней мере, так должно быть.

— Что значит «нет»?

— Это значит, что мы не будем рисковать твоей жизнью ради нашей, — отвечает отец, не проясняя для Ангелы ровным счётом ничего: она слышит слова, но не понимает смысла.

Рисковать?

— Каким ещё риском? — раздражённо дёргается её нога. — Я делала это раньше. Это совершенно безопасно для всех участников.

— И закончилось тем, что тебе пришлось рассказать Джеку, — отец приподнимает бровь.

— Это не... — она проводит рукой по голове, снова жалея об отсутствующих ногтях. Та цепочка событий, которую она запустила, спасая господина Шимаду, а в итоге приведшая к тому, что Моррисон оказался в их кругу, настолько маловероятна в повторении, что сейчас просто не имеет значения. — Это случилось только потому, что я пару раз не умерла.

— Это случилось потому, что ты безрассудная, — вмешивается мать. — Ты постоянно лезешь на рожон и постоянно из-за этого страдаешь. Рано или поздно кто-нибудь бы заметил.

Безрассудная? Она? Да она была — есть — самым осторожным человеком во всём «Overwatch»! Ни одна миссия, в которой она участвовала, не несла ей риска необратимого вреда, тогда как для любого другого агента каждое задание всегда могло закончиться смертью. Разве безрассудно десантнику прыгать, ожидая, что парашют безопасно опустит его на землю? Разве безрассудно альпинисту идти на вершину после месяцев тщательной подготовки?

Для неё подставляться под огонь никакой вовсе не риск. Это вообще ничто по сравнению с потерей чьей-то жизни, когда худшее, что может случиться с ней самой, это боль. Немного боли или даже много. Это простая арифметика. Их страхи неуместны.

А вот Ангелы — нет.

— Если вы боитесь, что кто-то узнает, тогда просто будьте осторожны, и никто никогда не узнает, — говорит Ангела. По её мнению, это было бы идеально. Не из-за глупых опасений родителей, а просто потому, что переживать то, что для любого другого стало бы смертью, опыт не из приятных; она не пожелала бы этого никому, тем более своей семье.

— Разве это не излишне?

— План в запасе лишним не бывает, — медленно объясняет она, словно ребёнку. Неужели они оба, инженеры, сами этого не понимают? — Если вы никогда не пострадаете, прекрасно. Но что, если пострадаете?

— Тогда, наверное, придётся справляться по старинке.

Рука Ангелы запутывается в волосах — она наконец находит способ компенсировать ограниченную функциональность пальцев. По старинке? Так, как отец потерял руку? Так, как он отказывается поставить себе нормальный протез? Так, как люди умирают с начала времён? Это «по старинке»?

— И как бы это помогло, будь вы здесь месяц назад?

Её вопрос тонет в вязкой тишине, как она и ожидала. На него есть только один ответ, и они все его знают. Реальность, которой они готовы рискнуть, против гипотезы, о которой говорят.

— Ну, я... — первой сдаётся Бригитта, подав голос впервые с тех пор, как устроилась на столешнице. — Я вообще-то всегда... ну... просто думала, что ты меня всё равно «апгрейднешь» своими штуками. Так что... — она пожимает плечами.

В глубине живота у Ангелы что-то развязывается, ощущение сродни облегчению, когда после целого дня в помещении наконец расправляешь крылья. Сестра и раньше не скрывала восторга по поводу её идей и желания жить вечно, но из-за родительского сопротивления Ангела всё равно тревожилась.

Она благодарно улыбается Бригитте, она рада, что поддержка наконец прозвучала вслух.

— Бригитта... — мать устало вздыхает, но младшая тут же перебивает:

— Что? Вы говорите так, будто то, что кто-то узнает о нашем бессмертии, хуже, чем если мы реально умрём.

— Дело не в нашей безопасности. Дело в безопасности Ангелы, — вклинивается отец, собирая в узел все ниточки своей логики. — По той же причине мы не могли никому сказать, откуда мы точно знали, что она весь этот месяц жива. Ты хоть понимаешь, что с твоей сестрой сделают, если весь мир узнает, что её кровь, по сути, лекарство от смерти?

Этот довод сбивает Бригитту с толку. Она бросает на Ангелу неуверенный взгляд, и у той, в свою очередь, мрачно сжимаются губы.

— То есть вам можно рисковать своей жизнью, а мне нельзя?

— Ты значишь куда больше, чем мы оба. И вообще, это задача родителей беречь детей, а не наоборот, — отвечает отец так, словно изрекает великую мудрость.

Ангела не фыркает вслух, только сдерживается с трудом, до боли сжимая волосы у корней.

— И что, вы вдруг нашли способ делать это с того света? — язвит она, не в силах сдержаться.

— Если бы это означало, что ты будешь в безопасности, я бы с радостью отдал за тебя жизнь. — слова отца её ничуть не успокаивают; в них та убеждённость, с которой, как Ангела понимает с пугающей ясностью, спорить бесполезно. — Есть вещи похуже смерти, Ангела.

Вообще-то нет. Не тогда, когда на кону бессмертие. Она только что провела месяц под землёй и отряхнулась, как собака после купания. Год, проведённым там, был бы суровым испытанием, верно, но она всё равно предпочла бы его смерти. И так же предпочла бы десять лет. Или сто. Пока человек смертен, логично иногда выбирать смерть вместо некоторых видов мучений. Если бы её ребёнком заперли в камере и выпустили только на закате жизни, какой в этом смысл? Но она никогда не состарится. Она всегда будет в расцвете сил. Что значит тысяча лет ожидания по сравнению с ещё сотней тысяч, которые последуют потом?

Они этого всё ещё не понимают. Возможно, пока просто не могут понять. Мать и отец всё ещё мыслят как смертные, всё ещё взвешивают риски и выгоды так, как их взвешивает тот, кому отмерено меньше века. Пока она жива, она может вернуться откуда угодно, оправиться от чего угодно. Конец — это только смерть. Только смерть может остановить её. Остановить кого угодно. Рано или поздно всё человечество придёт к этому, но до тех пор... в них говорит старое, устаревшее мышление. Здесь нет риска. Во всяком случае нет такого риска, который не стоило бы принять, чтобы любимые люди увидели то золотое завтра, которое она так упорно приближает.

Если родители этого не видят, что ж, значит, ей придётся показать им.

Так или иначе.

— Я пойду прогуляюсь, — объявляет она, отодвигая стул.

— Ангела... — начинает мать.

— Мне нужно расправить крылья, — огрызается Ангела, проглатывая желчь, подступившую к горлу, и, не добавив ни слова, направляется в спальню.

По правде говоря, ей нужно не столько полетать, сколько подумать, подальше от источника раздражения. И если она даст волю языку, родители, чего доброго, ответят тем же, позволив эмоциям взять верх над здравым смыслом. Враждебность не поможет никому, и меньше всего маме с папой. Превращение спора в ссору ещё никого ни в чём не убеждало. Отец, в частности, упрям, как стадо мулов, достаточно взглянуть на его культю. При небольшом усилии она могла бы вмонтировать ему в руку целую мастерскую, но он предпочитает оставаться калекой. Мать она, вероятно, смогла бы переубедить — если не в одиночку, то с помощью Бригитты. Но отец? Обоих сразу? И одного-то будет непросто склонить на свою сторону. А как добиться этого, когда они подпитывают страхи друг друга, Ангела понятия не имеет.

Нужен другой подход. В этом она, по крайней мере, уверена.

Она как раз переодевается во что-нибудь потеплее для вылазки, когда пронзительный скрип двери возвещает о посетителе.

— М-да... — Бригитта морщится и трёт уши, а затем, вновь выдержав этот звук, закрывает за собой дверь. — Отлично поговорили.

У Ангелы вырывается короткий выдох — слишком слабый для фырканья, но слишком резкий для вздоха.

— Ты в порядке? — продолжает Бригитта, усаживаясь на кровать.

— Я всегда «в порядке», — в этом, собственно, и суть.

— Ты поняла, о чём я.

Ангела застёгивает толстовку, вытащенную со дна шкафа; там она так и лежала нетронутой с тех пор, как Ангела купила лётную куртку; теперь последняя навсегда утеряна в руинах штаба. Пахнет толстовка ровно так, как и должна пахнуть после стольких месяцев забвения; на миг Ангела даже соблазняется идеей обойтись без неё, но быстро приходит в себя, представив, как мороз щиплет кожу.

— Мама с папой только что дали понять, что скорее костьми лягут, чем позволят мне им помочь. Как думаешь, я «в порядке»?

— Это... не совсем то, что они сказали.

— Нет, это то, что они хотели сказать, — она падает на спину рядом с сестрой; её незначительный вес едва ли беспокоит крупную Бригитту. Ангела проводит руками по лицу.

Ангела не сомневается в искреннем желании родителей защитить её. Людей, которые не остановятся ни перед чем, чтобы украсть то, чем она поделилась бы добровольно, более чем достаточно. Людей, которым плевать, что, поступи они так, они лишат всё человечество лекарства от той же самой напасти, которую пытаются изгнать из собственной жизни. Это бессмысленно. Это глупо. И хуже всего — это жестоко.

Именно так поступил бы «Коготь», выпади им такой шанс.

Перед мысленным взором проносится череда сценариев, прежде чем она загоняет их обратно в тёмные глубины сознания. Вздутые, мутировавшие тела, от которых избавляются под покровом ночи. Пилы, отрезающие конечности, и ножи, вскрывающие плоть, чтобы выставить внутренности напоказ. Неужели она снова присоединится к ним? Станет очередным экспериментом, которому уготован бесславный конец в какой-нибудь секретной лаборатории на краю света? Как расточительно... и как в духе того зла, с которым сражался «Overwatch». Или её похитители в своём бесконечном тщеславии просто вырежут её сердце, возомнив, что способны разгадать его тайны? Захватят её и заставят работать на них? Запрут, будут пытать, пока она не «передумает»?

Да какая разница?

Любая из этих возможностей станет реальностью только ценой того, что жизни её родных будут спасены от забвения. Сделка, на которую она пойдёт не раздумывая.

— Ты серьёзно? — она поворачивается к Бригитте. — Насчёт... апгрейда?

Сестра смотрит на неё ровным, невыразительным взглядом, и эффект только усиливается тем, что она нависает над лежащей Ангелой.

— Ну да. А что, думала, я на это забила?

— Н-нет, просто... — она вздыхает, сцепив руки на животе. — Я думала, мама с папой тоже захотят.

Большая тёплая ладонь накрывает её пальцы.

— Эй, — Бригитта улыбается. — Я уверена, они ещё согласятся, — уверяет она, сжимая руку сестры, и на мгновение худшие инстинкты Ангелы подбивают её поверит, вопреки здравому смыслу. Должно быть, классно просто надеяться на лучшее и плыть по течению. По крайней мере, легче, чем гарантировать результат. До тех пор, пока реальность не ударит тебя под дых. — Так как мы это сделаем? Ты просто ширнёшь меня своей кровью, и всё?

На самом деле всё чуть сложнее, но для Бригитты — по сути — да, примерно так. Воспроизвести дядиную работу трудно, но адаптировать её под нового носителя, будь то человек или животное, на удивление просто. Стоит сбросить наниты до заводских настроек, стерев её собственный «чертёж», и машины автоматически начинают готовить новый, попав в другую систему: человеческую или крысиную, живую или мёртвую. Именно это когда-то позволило ей спасти господина Шимаду от преждевременной кончины, а затем начать эксперименты с разными состояниями жизни и смерти, до которых она доводила своих грызунов; и именно это в итоге привело к тому, что она сохранила Ляо в том виде, в каком сохранила.

Разумеется, применив свою кровь в медицинских целях всего дважды — и оба раза для задач, заметно разных по цели, пусть и схожих по функции, — Ангела обязана провести ещё множество тестов, прежде чем вводить раствор собственной сестре. Она не ожидает никаких проблем, но осторожность ещё никому не вредила. С этой точки зрения отложить процедуру ненадолго статистически не опаснее, чем торопиться сейчас. В целом это довольно просто. С помощью Афины Бригитта уже к завтрашнему утру могла бы разделить с ней бессмертие!

Если, конечно, эта помощь вообще доступна.

— Наверное, ты могла бы её просто выпить, вообще-то, — наконец отвечает Ангела, высвобождая руки и подключая аккумулятор ноутбука.

— Выпить? — Бригитта кривится; Ангела знает это, даже не глядя; а потом добавляет с усмешкой: — И клыки в придачу выдашь?

Клыки?

Ангела замирает, не докрутив винтик, и оглядывается через плечо. На губах Бригитты играет озорная ухмылка.

— ...Если захочешь? — отвечает Ангела и тянется за отвёрткой. — Но сначала придётся выдрать твои зубы, иначе они просто отрастут обратно.

Съедят ли наниты сначала протезы или свежие зубы вытолкнут их наружу; кто знает. В любом случае, бессмысленное занятие. Зато у Бригитты, в отличие от самой Ангелы, можно было бы применить анестезию.

— Ладно. Нафиг клыки, — вяло сдаётся младшая Линдхольм.

Проходит ещё минута, прежде чем Ангела ловко собирает компьютер и включает его; не имея стула, она снова перебирается на кровать, под терпеливым взглядом сестры; всё прямо как в детстве.

Но когда система наконец загружается, ни один из аккаунтов Афины не выходит на связь.

— Разве ты не должна была спросить папу насчет этого? — нарушает тишину Бригитта, когда сообщение, отправленное в их чат с ИИ, остаётся без ответа целых десять секунд. В ответ Ангела может лишь рассеянно промычать.

Спросить отца значит вернуться на кухню. А она ведь «пошла летать».

Она захлопывает ноутбук, в ту же секунду вскакивает на ноги и направляется к шкафу за запасной парой ботинок.

— Всё-таки идёшь?

— Я же сказала, что пойду, — отзывается Ангела, туго затягивая шнурки. — Я ненадолго.

— Смотри мне. Держи, — девушка протягивает ей телефон. — Позвони нам, если что-то случится, ладно?

Ангела подавляет желание закатить глаза и просто принимает телефон с кивком. Её снова обнимают — уже в который раз за ночь, — и она снова отвечает на объятие, хоть и гораздо короче. После месяца под землёй было бы жестоко отказывать сестре (и родителям) в том утешении, которого они так отчаянно ищут. И всё же, как всегда, работа не ждёт, и её не сделать, сидя в безопасной гавани Бригиттиных рук.

Не теряя больше ни секунды, она отстраняется, выходит на балкон и перемахивает через перила.

Раскрыть крылья в воздухе — это как распрямить конечность, слишком долго прижатую к груди: вместе с движением уходит напряжение, которое простым «потягиванием» не снять. Резко развернувшись, Ангела стрелой уходит вверх, прямо в пасмурное цюрихское небо, где облака окрашены рассветом в ярко‑розовый цвет. Она жадно ловит острый укус холодного воздуха, пробивающегося сквозь одежду и выжимающего лёгкие досуха, словно ныряет в ледяную воду.

Это длится всего несколько секунд, пока совсем иные тиски не сжимают ей внутренности при виде того, что внизу.

Размах разрушений после уничтожения штаб-квартиры по‑настоящему осознаёшь только с высоты, где масштаб катастрофы становится очевиден на фоне остального города. Пустырь посреди каменных джунглей. Больная рана на теле района, который ещё совсем недавно отстроили заново.

Ангела пикирует — ветер выбивает слёзы из незащищённых глаз, — так же, как она делала бы в этот час в любой другой день по дороге на работу. Полёт короткий, но неизменно захватывающий: резать небо одинокой красной вспышкой, то и дело попадая в объективы камер снизу, как местная достопримечательность. Подлетая ближе, она сбрасывает скорость до спокойного планирования, пытаясь сориентироваться в месте, которое должно быть знакомым... и совершенно таким не ощущается.

В центре огромного поля руин зияет котлован: там, глубоко под землёй, когда-то билось сердце базы, питая их всех энергией. Сейчас провал забит обломками, но всё равно легко читается как эпицентр, и он резко контрастирует с остальным развалом, где бетон и кирпич по большей части просто обрушились в гигантские кучи. Сквозь завалы прорезаны дороги, проложенные строительной техникой, которая ждёт у ограждений на периферии: погрузчики, экскаваторы, краны — все ждут, когда операторы вернутся после ночного отдыха.

На мгновение Ангела задается вопросом, где же во всём этом была её темница, но тут же отбрасывает мысль как несущественную. Она прилетела сюда не ради праздного любопытства.

В отличие от реактора, серверная Афины строилась на уровне земли и заметно в стороне от остальных помещений — ровно по той причине, по которой реактор прятали в недрах. Ещё одна из стандартных мер предосторожности, вошедших в практику после войны. Если худшее повторится, уничтожить взбунтовавшийся ИИ куда проще, если он не укрыт слоями земли и бетона. По крайней мере, Ангеле это упрощает задачу.

Она летит в сторону — туда, где, по её памяти, стояло нужное здание. И правда: чем дальше от центра, тем больше руины совпадают с образом базы в её голове; сила взрыва здесь уже ослабла.

Кроме одного места.

Холодок разливается по её венам. Ангела зависает над ещё одной воронкой, а затем без церемоний опускается прямо в её центр.

Искажённый, обугленный металлолом устилает площадку: фрагменты расплавленного оборудования перемешаны с каменным крошевом, куда ни посмотри. Она поднимает один осколок, микросхема. Вернее, то, что когда-то было микрочипом: теперь он сломан пополам и оплавлен почти до неузнаваемости.

Задержав дыхание, чтобы унять дрожь, Ангела оцепенело опускается на ближайшую бетонную плиту и машинально трёт большим пальцем обожжённый кремний. Она считает до десяти, медленно выдыхает, потом повторяет счёт снова и снова, пока голова не проясняется, и где-то на задворках её сознания не начинает оформляться первая нить плана.

Её взгляд снова притягивает обломок в руке. Один из миллиона таких же, рассыпанных вокруг.

...Она и не с таким справлялась.

Ангела принимается за дело прямо там, где стоит: набивает карманы разномастными деталями, валяющимися вокруг кратера, но быстро одумывается. Она стягивает толстовку, мастерит из неё подобие мешка и возвращается к сбору утиля.

Из всех, кто был на базе, за всё время, проведённое под землёй, Ангела верила, что, по крайней мере Афина должна была уцелеть. Не без потерь, конечно, но суперкомпьютер такого масштаба должен пережить обрушение здания, отделавшись лишь «царапинами», которые легко исправить. Несколько недель работы, и то в основном на то, чтобы откопать и вывезти груду металла размером с небольшой дом. Да, понадобилась бы замена компонентов, да, часть данных, скорее всего, была бы утеряна безвозвратно — но с таким ремонтом Ангела справилась бы в одиночку за одни выходные, если бы всерьёз взялась за дело. Энергично смахнуть пыль, нанести свежий слой краски, и вуаля, готово.

Ей и в голову не приходило, что их подведут именно собственные меры предосторожности.

После войны приняли бесконечную череду мер, чтобы восстание омников никогда не повторилось. Теперь законы всех стран мира требуют, чтобы в любой новый ИИ был «зашит» способ мгновенно и надёжно отключить его в случае чрезвычайной ситуации. Как ни безумно это звучит, но, похоже, до самого бунта людей почти не тревожила возможность восстания. В конце концов, рассуждали они, что тут сложного — просто, в прямом смысле слова, выдернуть вилку из розетки?

Возможно, и правда ничего сложного. Если бы не омники, которые эту самую розетку обслуживали.

Война началась в тот день, когда омники по всему миру одновременно сошли с ума, что привело к самой массовой гибели людей в истории. За сутки погибли десятки миллионов. В последующие недели ещё сотни миллионов, прежде чем обескровленное человечество сумело организовать внятный ответ. Это был не совсем «Судный день», каким его рисовала старая классика: страх перед кибервойной не позволил слишком глубоко интегрировать ядерное вооружение с тем, что сегодня называют программами-богами. Но удар, очевидно, готовился давно. К моменту, когда у кого-то наконец хватило присутствия духа «выдернуть вилку», весь человеческий персонал по обе стороны системы был уже мёртв и оставалось только военное решение.

К тому моменту, когда шесть лет спустя отключили последнего робота, погибли миллиарды.

С тех пор ИИ уровня программ-богов больше не создавали, но война оставила мир в страхе: никто не готов рисковать даже призрачной вероятностью повторения той бойни. На фоне прежних возможностей современные ИИ просто смехотворны. Их переписали с нуля так, чтобы они никогда не переросли заложенные в них функции, и «выпотрошили» до состояния, в котором они не смогли бы устроить новое Восстание машин, даже если бы взбунтовались. Даже Афина, на голову возвышавшаяся над прочими представителями своего «улучшенного» поколения, могла бы лишь ненадолго задержать натиск программы-бога. И, как любой современный ИИ, она была напичкана множеством способов нейтрализации угрозы, которую ей попросту не положено представлять.

Решений было с десяток, да и внедрили все десять. От сравнительно мягких — например, пять вариантов отсечения Афины от базового реактора, — до тотальных, вроде полного стирания памяти. А заложить большую бомбу «на случай, если всё остальное откажет», казалось вершиной предусмотрительности. Просто и эффективно; теперь Ангела может подтвердить это на собственном опыте.

Слишком эффективно, думает Ангела, пытаясь опознать остатки накопителей среди обломков. Для человеческого глаза микросхема есть микросхема, что бы там ни было внутри. Один обугленный чип ничем не отличается от другого, поэтому различать их на месте есть занятие безнадёжное. И не только из-за повреждений, но и потому, что хранилища составляли лишь пару процентов от общего «железа» Афины. Можно было бы с тем же успехом заминировать каждый сервер её помощницы зарядом поменьше, ограничив разрушения, если бы это не увеличило число потенциальных точек отказа раз так в триста.

И всё же. Как бы ни были перемешаны и исковерканы фрагменты, данные никуда не исчезли. Ситуация далека от идеала, но это делает восстановление Афины хотя бы теоретически возможным. А значит, до практического решения всего одна гениальная идея.

Принцип хранения памяти сегодня работает так же, как и в тот самый первый раз, когда бит информации впервые записали в цифровом виде. Любые данные — это просто бинарная строка, единицы и нули, значение которых задаётся открытием и закрытием логического вентиля. Методы менялись с годами, но, как и с человеческим мозгом и «шрамами», которые он накапливает — тем, что мы зовём памятью, — любые данные остаются лишь отображением физического состояния материала, на котором они хранятся. В случае Афины это твердотельные накопители: их двоичная логика работает за счёт удержания электронов в наноскопических ячейках памяти внутри микросхем. Пока заряд сохраняется, данные тоже живы, даже если пластину разломить надвое или на сотню кусочков.

А вот заставить это снова работать — совсем другое дело.

Даже просто извлечь данные из того, что осталось от Афины — задача титаническая. Одно качественное изображение требует десятков миллионов бит; миллионов ячеек памяти, которые должны безупречно и в правильной последовательности общаться с процессором. Если повреждён один чип, тут легко извлечь всё, что уцелело, а дыры залатать генеративным ПО. Чип, разломанный надвое — тоже вполне решаемо: часть данных на линии разлома пропадёт, но остальное сохранится. Десять чипов, расколотых на четыре части каждый, потребуют времени на сборку, и потерь будет вчетверо больше, но при должном оборудовании любой толковый инженер справится.

А теперь представьте это в масштабе двухсот тысяч микросхем, повреждённых в диапазоне от «слегка» до «в пыль», перемешанных с остатками ещё пары миллионов таких же, плюс миллионы других чипов, бетон, грязь и километры проводки... Это вызов совершенно иного порядка. И всё же, опять-таки: при наличии времени и сил Ангела не видит причин, почему все эти кусочки нельзя извлечь из мусора и собрать заново.

Собрать обратно в личность.

Может, она никогда не делала этого с компьютером, но, как бы их структура ни отличалась от биологической, в конце концов, это всё равно машины. Принципы работы могут быть другими, но логика-то та же. Мыслящие программы не более эфемерны, чем любой другой живой разум: их сознание не может работать без тела. Если люди способны выжить при разрушенном теле, пока цел мозг, значит, и компьютеры могут — при условии, что уцелело хранилище. В теории это должно быть даже проще, чем собирать мозг. Возможно, так и было бы, если бы не объёмы.

Пусть Афина и уступала программам-богам, ей всё равно требовалась отдельная просторная комната — как и всем суперкомпьютерам, — не говоря уж о базовом ядре и сотнях мегаватт энергии для вычислений на пике мощности. К счастью, накопители составляли лишь малую долю её тысячетонного тела, и лишь часть этой доли содержала её ОС, то есть саму Афину. Всего-то несколько сотен килограммов.

Несколько сотен килограммов лома, которые нужно найти среди тысяч тонн мусора, разбросанного по руинам штаб-квартиры «Overwatch».

С учётом всего, ну, не худший исход. Полное стирание оставило бы Ангеле целые диски, забитые пустотой.

Тем не менее, задача всё равно не из лёгких, хотя она уже видит два верных способа прочесать местность в поисках электроники. Быстрый способ потребовал бы огородить весь район стеной, а затем наводнить штаб-квартиру коммерческим штаммом её нанитов, которые используют на свалках для сортировки и разложения мусора. Быстро, но дорого, да и помешает любым другим работам на руинах. Более реалистичный вариант: сбрасывать обломки в бассейны с нанитами на полигоне переработки. Ангела полагает, что вариант «сделать всё ручками» тоже существует, но неэффективность такого подхода граничила бы с преступной халатностью, особенно учитывая, сколько всего происходит вокруг.

Когда с электроникой будет покончено, ей придётся модифицировать свои более продвинутые технологии, чтобы они могли различали «внутренности» конкретных восстановленных устройств. Это, по крайней мере, должно быть несложно. Последний понятный шаг, после которого она снова шагнёт в неизвестность. Извлечь данные из сломанных чипов это одно. Рассортировать каждый кусочек, чтобы он подошёл к исходному целому — это уже другое. А как-то соединить всё обратно, не повредив наноскопические цепи меньше человеческих клеток, ну, это уже совсем третий уровень сложности.

И всё же теоретического запрета на успех нет; есть только практические препятствия. А раз теория позволяет, практике остаётся лишь подтянуться, когда найдётся правильное решение. Сколько бы времени и сил на это ни ушло.

Для неё ситуация до боли знакомая.

Пусть с этим разбирается Ангела из будущего. Чтобы что-то сделать с ломом Афины, его сперва нужно собрать, а в одиночку это займёт столько времени, сколько Ангела тратить не желает. Значит, ей нужно доказательство концепции, которое можно предъявить какому-нибудь покровителю в ООН, чтобы получить помощь. «Overwatch» она или нет, но, судя по тому, куда дует ветер, ей стоит начать налаживать отношения с головной организацией уже сейчас.

Различать на глаз кусочки плат среди пыли и камня — дело небыстрое. Честно говоря, Ангела была бы рада найти хотя бы один фрагмент хотя бы одного чипа из ядра Афины. Но пока это неважно. То, что её метод позволяет извлекать данные даже из полностью уничтоженных устройств, она может доказать, сломав любой носитель. Лом, который она набрала в толстовку, нужен ей для другого: доказать, что его можно отсортировать и использовать. И кто знает, может, среди этих пятидесяти килограммов и правда есть кусочек «мозга» Афины.

Нагруженная добычей, Ангела расправляет крылья и тяжело взмывает в небо.

Через минуту она возвращается домой; её трясёт, зубы у неё выбивают дробь. Она распахивает балконную дверь, пугая Бригитту, которая, кажется, задремала на её кровати.

— Что это? — спрашивает девушка, неловко поднимаясь на ноги.

— Афина, — выстукивает зубами Ангела и направляется прямиком в ванную, где сгружает ИИ в ванну. Шум вытягивает остальных домочадцев в прихожую. Хорошо. — Пап, ты знаешь, кто отвечает за расчистку завалов?

— Директор Петрас, кажется? А что? — осторожно предполагает он; в его голосе сквозит совершенно неуместная настороженность. А что до содержания...

— Кто?

— Связной от ООН.

А. Неудивительно, что она не может вспомнить этого мужчину (или это была женщина?). У них не было причин общаться, так что, вероятно, они и не встречались. Хотя, возможно, бюрократ просто вылетел у неё из головы как не имеющий отношения к её работе и жизни, ну, до сегодняшнего дня, когда её собственный связной по бюджету погиб в том же взрыве, последствия которого она пытается исправить.

Кивнув в знак благодарности, Ангела бросается в свой кабинет.

— У меня есть идея, как починить Афину, — или, по крайней мере, у неё есть начало идеи, в котором она готова признаться. — Если я смогу просеять весь мусор, который они вывозят, я извлеку её части и соберу обратно.

— А у тебя получится? — в голосе матери звучит напряжённая надежда.

— Ну, я... — она осекается, опрокинув коробку со старыми прототипами.

Дюжина устройств, которым она так и не нашла применения, разлетается по полу. Вот оно. Доказательство концепции, которое она когда-то собрала на коленке и которое стало основой для перерабатывающих установок по всему миру — совсем другое семейство устройств, нежели то, что у неё в руках; гораздо проще, во много раз крупнее и несравнимо дешевле. В этом прототипе должна сохраниться нужный чертёж — для использования или, если понадобится, извлечения. Наниты, которые он производит, совершенно не годятся для починки Афины, но код можно легко адаптировать под её современные технологии, что сэкономит кучу работы.

— Это не может быть сложнее, чем мозг.

— Но разве это не подпадает под Закон о создании омников?

Вопрос, о котором она в спешке даже не подумала, заставляет Ангелу замереть.

Подпадает? Закон не запрещает ремонт омников — только производство запчастей для этой цели и, как следствие, создание новых единиц. Он также регулирует индустрию ИИ для всех стран-участниц — то есть для всей Земли, — вводя жёсткие ограничения на мощность современных программ: софт, железо, масштабирование. Теоретически, она всего лишь чинит сломанное оборудование.

На практике же она может дать омникам инструмент для продления существования их вида, тем самым нарушая дух, если не букву закона.

— ...Не совсем? — она почти не морщится, слыша неуверенность в собственном голосе.

Родители переглядываются, и на этот раз она легко читает их взгляд. Её плечи напрягаются ещё до того, как кто-то из них открывает рот.

— Ангела, мы знаем, Афина много для тебя значила, но... она была всего лишь программой. Всегда можно завести другую.

Фырканье так и не вырывается наружу; Ангела давится им и заходится тяжёлым кашлем, с трудом проглотив звук обратно.

Другую Афину?

Правда в том, что в отличие от неё самой, Ляо никогда особо не пеклась о правах на свои технологии: модель «Афина» принадлежала «Overwatch», а значит, в конечном счёте — ООН. Ангела не сомневается: у организации где-то есть резервная копия кода, которая не взлетела на воздух вместе со штаб-квартирой. Если сильные мира сего захотят, Афину можно без труда собрать заново и пустить в дело.

Только вот она не пытается сделать копию.

Какой смысл? Будь у неё самой мозг испарён, а её оставшееся тело вырастило бы новый, она всё равно была бы мертва, оставив после себя лишь «Ангелу Циглер». Чтобы личность сохранилась, должна сохраниться её часть, и Афина подчиняется этим правилам не меньше, чем человек.

Кроме того, даже если бы Ангеле нужна была идеальная замена, с исчезновением «Overwatch» исчезла и цель, ради которой создавали этот ИИ. Хуже того, Афине уже десять лет. Хотя исследования по улучшению мыслящих программ после войны были сильно ограничены, их не запретили и не задушили окончательно. У человечества теперь есть чёткое понимание черты, которую нельзя переступать, но ограничить способность инструмента к саморазвитию — не значит запретить делать его лучше в конкретных задачах. Десять лет назад Афина, может, и превосходила все послевоенные ИИ в мире — и до сих пор превосходит их благодаря своей универсальности, — но в узких, специализированных задачах её уже обошли. Собирать её заново вместо чего-то нового и улучшенного просто не имеет смысла.

От этой мысли во рту у неё становится кисло.

Могла бы она использовать этот гипотетический «новый и улучшенный» ИИ вместо Афины? Наверное. Может быть. При условии, что ей вообще дадут с ним работать. Афина никогда не должна была стать её помощницей — просто так вышло, что она увидела потенциал добра в работе Ангелы и сама решила вмешаться ради блага человечества. Будет ли новый гипотетический ИИ обладать схожими побуждениями, чтобы работать с ней по собственной воле, или станет делать это только по приказу? Сможет ли такой ИИ вообще быть личностью? Большинство современных ИИ на это не способны. Сколько времени уйдёт у него на то, чтобы научиться понимать её код? Как он справится с ворохом логических ошибок, которые вылезают из каждой второй строчки дядиного запутанного кода, стоит только начать в нём разбираться?

Это если его вообще когда-нибудь построят. Создание настоящего ИИ уровня Афины, ну, расходы там такие, что даже небольшое государство задумается, и дело тут лишь отчасти в «железе». Как больше половины стоимости крыльев самой Ангелы приходится на сверхсовременные батареи, так и ИИ требует собственного источника энергии, иначе при сложных расчётах он будет устраивать блэкауты. Строительство каждого омника начиналось с фундамента для АЭС, которая питала бы его и промышленность, которой он управлял. Так было и с Афиной: её существование требовало собственного реактора соответствующего масштаба под штаб-квартирой в Цюрихе.

К счастью, решат власти восстанавливать Афину или нет, для планов Ангелы не так важно. Они обе всегда знали: когда придёт день списания Афины, Ангела заберёт к себе не лучший суперкомпьютер мира, а его тень. Отличное ПО, но всё же только ПО. Только разум и множество дисков, на которых он хранится. Всё остальное — «мышцы», питавшие этот разум — придётся оставить. Этого не избежать: термодинамика и законы о нераспространении ядерных технологий ставят жёсткий предел возможностям частной инициативы. Да, она построит Афине приличный сервер — такой, что от счёта за электричество у мамы дёрнется глаз, — но всё равно в тысячи раз слабее оригинала. Но для её целей этого более чем достаточно. Афине никогда не нужно было отдавать всё внимание одной задаче, а щёлкать цифры для компьютера — проще простого.

Всё, что ей нужно, это доступ к данным. На это её пока ещё живые работодатели должны согласиться с радостью. Что случится с парой кусков лома, из которых она эти данные извлечёт, знать никому не обязательно. ООН получит свои данные почти даром, а Ангела — своего ИИ. Все в выигрыше. Вернуть Афину тут единственно разумное решение.

И потом... Она дала обещание.

— Мне не нужна другая.

День проходит в напряжении, но пролетает быстро: Ангела с головой уходит в новую задачу. Для неё странно проводить весь день дома, и не только потому, что она отвыкла от такого количества людей в квартире. Последний раз она задерживалась здесь так надолго года три назад, когда привыкала к крыльям; с тех пор часы, проведённые дома, становились всё короче. К вечеру проблема решается сама собой: родители уезжают в отель из-за нехватки спальных мест, оставляя с ней только Бригитту. Девушка уже не помещается с ней на одной кровати с комфортом, поэтому по собственному настоянию занимает тесный диван, на котором Ангела и сама могла бы легко устроиться.

Может, оно и к лучшему: Ангела заканчивает адаптацию старого кода под новые разработки только через четыре часа после полуночи. Она наконец переодевается в пижаму, чтобы сделать короткий перерыв и не разбудить сестру следующим этапом проекта. Но стоит выключить свет, как сон не идёт.

Вместо него приходит холодный пот, её дыхание учащается, словно она на пробежке, а не в постели. Она поворачивается на бок в поисках удобной позы, но слышит лишь стук собственного сердца в ушах. Она поправляет подушку, снова и снова, но звук не уходит.

Полчаса она терпит, ворочаясь и раздражаясь всё больше, и наконец сдаётся, заметив, что её нога уже несколько минут нервно дёргается сама по себе. Она сбрасывает одеяло — липкая кожа покрывается мурашками — и выходит на балкон, где наконец-то может вдохнуть полной грудью.

В эту ночь она в постель не возвращается. И в следующую. И потом. Работы и так хватает. И не только с Афиной.

Ещё полчаса Ангела стоит на холоде, позволяя ему пробраться до костей, пока её сердцебиение не приходит в норму. Она наблюдает за унылой ночной картиной района: лишь одна машина нарушает тишину, в окнах многоэтажек ни огонька. Она гадает, как будет выглядеть это место в такой час через сто лет, когда сон станет удовольствием, а не необходимостью. Какая, однако, растрата времени: треть жизни проводить в небытии. С другой стороны, когда смерть перестанет быть жестоким ограничением, можно будет хоть половину жизни проспать без ущерба для срока жизни, если захочется.

Пока же ей остаётся ждать ещё пять часов до открытия зоомагазинов, чтобы пополнить запас грызунов. В ближайшие дни ей понадобится минимум две дюжины для тестов перед тем, как подарить Бригитте бессмертие — времени у неё оставалось мало, а сестре скоро возвращаться в Швецию, в школу.

Зато она может начать запасать наниты. Не только для тестов; ей нужен солидный запас к отъезду сестры. Выкачать из себя массу, равную собственному весу, за один раз было бы тяжело даже для неё. Литр её крови весит чуть больше двух килограммов, а сама она едва перевалила за сорок пять — чтобы восполнить потерю, придётся съесть тошнотворное количество калорий. Пока что она готова приговорить дополнительный килограмм шоколада в день.

Поэтому, когда Бригитта просыпается спустя несколько часов, она находит старшую сестру «похудевшей» на три килограмма и запихивающей в себя третью миску овсянки. На этот раз солёной, с изюмом и тёртым чеддером, а рядом стоит тарелка печенья и банка солений, которые родители, должно быть, купили про запас. Будучи привередливой в еде, Бригитта морщится, но принимает готовый завтрак

Чтобы полностью погрузить осколки в перепрограммированные наниты, требуется время. Ангела превращает ванную в лабораторию, а Бригитта таскает оборудование и материалы из кабинета в тесное пространство ванной, где теперь приходится держать дверь открытой. Настройка занимает ещё больше времени, прежде чем Ангела наконец запускает процесс.

Наниты, заполняющие ванну — это результат всего одного дня работы, поэтому они лишены большей части функций: сейчас они умеют только каталогизировать и сортировать материал. Это похоже на работу её медицинской техники, только вместо податливой плоти здесь твёрдое «железо». Наномашины не могут проникать внутрь и картировать структуру изнутри. Поэтому старый код используется для другого: облепить каждую частицу Афины и создать жидкий слепок, по которому можно опознать и сопоставить разрозненные куски.

Хорошая новость заключается в том, что нужные фрагменты имеют специфическое строение. А именно — ячейки памяти и всё, к чему они крепятся. «Скормив» рою один такой чип, она задала образец. Простой первый шаг того, что станет испытанием на упорство, но и самый важный. Ей нужно показать благодетелям осязаемое решение до того, как тело Афины окажется разбросанным по цюрихской свалке. О том, что у неё пока нет способа починить ИИ, им знать необязательно — глядишь, она придумает его раньше, чем они поймут.

Завораживает, как жидкая сеть машин оживает с едва слышным гудением и лёгкой рябью. Ангела обычно не работает с такими объёмами наномашин, видя лишь результат и данные — иногда оформленные Афиной в графики, — так как она не удосужилась создать модуль визуализации. Будучи изобретателем, она и так может представить картинку в голове по исходному коду, словно читая командную строку вместо интерфейса.

Конечно, возможность видеть процесс сейчас не помешала бы, но придётся (и нужно, времени ведь в обрез) обходиться так.

Разделение компонентов «высокотехнологичного супа» требует проб и ошибок, креатива, пота, немного крови и кухонного сита. В итоге сёстры получают ванну грязи, лома и нанитов, которые нельзя просто смыть, и кусочек «мозга» Афины в руке Ангелы.

Все девять крупинок.

— Ты уверена, что оно работает правильно? — спрашивает Бригитта из-за плеча.

Ангела выдыхает, вспомнив старое.

— Знаешь, чему нас учили в университете насчёт шансов? — отвечает она вопросом на вопрос, перекладывая обломки в обувную коробку с салфетками.

— Э-э...

— Да, уверена, — здесь ей не грозит судебный иск, так что можно не перестраховываться. — Если бы их было больше, это означало бы ошибку. Хранилища составляли лишь пару процентов от неё, а ядро — лишь часть хранилищ. Да и маловероятно, что это вообще оно, — она поднимает обугленный кусок карты памяти.

Главное, не так уж важно, нашла ли она «мозг» Афины прямо сейчас. Это подождёт до получения всего тела. Сейчас ей нужно что-то, что можно показать директору. И ей нужен отец, чтобы связаться с Петрасом; всё-таки просто так войти в кабинет, как к Моррисону, не выйдет. Но это позже. Ей ещё нужно купить грызунов.

На это уходит полчаса полётов между зоомагазинами Цюриха, чтобы не опустошать запасы хомяков в одной точке.

Вернувшись, она застаёт родителей дома. Бригитта как раз проводит им экскурсию по ванной-лаборатории, но замолкает, когда Ангела входит с тремя коробками, полными мышей и хомяков.

— Для тестов, — пожимает плечами Ангела, едва не уронив верхнюю коробку.

— Столько? — мать забирает у неё коробку и идёт следом в мастерскую.

Ангела лишь мычит в ответ. К завтрашнему дню половины уже не будет. Нет смысла летать туда-сюда, продавцы и так косо на нё смотрят. Видимо, люди не держат столько грызунов сразу. Она, пожалуй, тоже не будет.

Но это потом. Сейчас важнее выпросить у отца номер Петраса.

— Не думаю, что это хорошая затея, — говорит он то, что она и ожидала.

— Я всё ещё не думаю, что это хорошая затея, — повторяет он через несколько минут.

Он не совсем неправ в своём предположении. Её работу уже критиковали за якобы «превращение людей в омников» те, кто не понимает разницы. Она всегда отвечала, что разница лишь в материале. Мозг часто называют компьютером для простоты, но сходство там лишь отдалённое, как и у остальных компонентов тела человека и омника. Нельзя починить материнскую плату нанитами так же, как спинной мозг. Или аккумулятор как желудок. Они работают не одинаково.

Но могли бы. Пришлось бы переписать код с нуля, сделать нанитов скорее принтерами, чем ткачами. Формально закон это не нарушает, но законодатели вряд ли обрадуются технологии, которая может попасть в руки омников.

В узком смысле — да, идея так себе.

Но отец не знает всех фактов.

То, что она делает для Афины, тут нет ничего особенного. Она сделала бы то же самое для него, для матери, для Бригитты или любого агента «Overwatch». И это уж точно не меньше того, что заслужила Афина, которая — по собственной воле! — работала ради лучшего будущего. Она трудилась на благо всего человечества ничуть не меньше любого человека, и, честно говоря, внесла куда больший вклад, чем подавляющее большинство тех, кто вообще пытался.

И чем ей отплатить за это? Оставить ржаветь, как обычный бытовой прибор? Если бы они поменялись местами, Ангела ничуть не сомневается в том, что Афина сделала бы всё, что позволял её программный код, лишь бы вытащить Ангелу из небытия. Но стоило её помощнице — по сути, её партнёру — оказаться созданной из микросхем, а не из плоти, как вся её работа вдруг стала «менее ценной». Ничего не стоящей. Приговорённой к списанию, и к забвению, как бездумный инструмент, который слишком хлопотно чинить. Просто ещё одна сломанная деталь. Нечто, что проще выбросить и заменить на модель получше...

От этой мысли во рту, где-то у корня языка, у неё остаётся кислый привкус.

Словно Афину так уж легко заменить. Словно можно просто взять и заменить годы опыта и выстроенные логические цепочки, которые сделали её незаменимой частью работы Ангелы. Сколько людей вообще понимают, насколько сильно этот ИИ приблизил человечество к обещанному спасению? Ей так и не удалось убедить Командира признать программу полноценным сотрудником. Да она и не настаивала по-настоящему. В масштабе общей картины это никогда не казалось важным. Не тогда, когда работы было невпроворот. Не тогда, когда самой Афине было, по сути, всё равно.

Это несправедливо. Бездари, бросившие её проект из-за своей гнилой привязанности к собственной несовершенности, потом вписывали её разработки в свои резюме, а о втором по важности участнике проекта так никто и не заикнулся.

Но мир несправедлив. Чудовища живут, а герои умирают. Дети теряют родителей, а родители — детей. Если бы жестокий мир добился своего, Афина стала бы ещё одним именем в бесконечном списке, который с каждой минутой становится всё длиннее.

Только не в этот раз. Не пока у Ангелы есть хоть какое-то право голоса. Она не может исправить все несправедливости на свете, но эту... эту не позволит оставить как есть.

Проходит ещё полчаса, прежде чем Ангела решается на звонок. Это время она тратит на то, чтобы раз за разом прогонять в голове свою речь, выискивая места, где начальству потребуется уточнение — или, наоборот, аккуратное умолчание. Вопрос сроков, она знает, нужно обсуждать так же осторожно, как обращаются с боевыми снарядами: лучше держать на безопасной дистанции и разбираться позже, в более удобный момент и с подходящими инструментами под рукой.

Но ничто не могло подготовить её к самому разговору.

— Вам ещё не хватило?

Голос перебивает её, едва она успевает начать, и Ангела осекается.

— Простите?

— Не стройте из себя наивную. Ваши выходки при Моррисоне? То, что вы вытворяли с Шимадой? С Ляо? А теперь, когда его больше нет, вы... что? Ищете нового покровителя, чтобы втоптать и его имя в грязь?

Грязь?

— Это не... — она прикусывает язык, сдерживая вспышку гнева. Неважно. О чём бы он ни говорил, она здесь по делу. Всё остальное подождёт. — Речь о петабайтах данных: научных, служебных и личных. Мало того, что они пропадают зря, так их сейчас может забрать кто угодно. Если я смогу собрать всё воедино, значит, смогут и другие. Я не говорю, что это будет легко, но человек с достаточной решимостью справится. А те, кто желает нам зла, уже продемонстрировали, как далеко простирается их решимость.

Повисает тишина, достаточно долгая, чтобы Ангела начала считать секунды.

— Я приму ваш совет к сведению, — наконец отвечает мужчина.

— Спасибо. Итак, как я и говорила...

Связь обрывается. Нахмурившись, Ангела смотрит на собственное улыбающееся лицо на заставке телефона Бригитты, затем открывает список последних вызовов, чтобы перезвонить. Три гудка, и звонок проходит.

— Простите, должно быть, что-то...

И снова обрыв.

Теперь губы Ангелы кривятся в гримасе. Она вновь открывает последние вызовы и нажимает на верхнюю строчку. Но вместо гудков слышит голос директора, перенаправляющий её на автоответчик. Потом ещё раз. И ещё.

С силой закусив губу, Ангела скребёт ногтями предплечье, раздражённо выдыхая, когда её подушечки пальцев натыкаются на гладкую кожу; ногтей-то нет. Она вскакивает с кровати, пуская беспокойную энергию в дело, и начинает мерить шагами спальню.

Ничего. Всё нормально. Этот человек всего лишь первый в длинной очереди тех, к кому она может обратиться за помощью, и к тому же — это просто связной. Мелкая сошка без реальной власти, кроме той, что делегировали ему начальники. Она просто минует посредника и договорится с тем, кто действительно что-то решает. Кто именно,что ж, вопрос открытый, но её контакты в ВОЗ могут замолвить словечко перед кем-то из службы безопасности насчёт потенциальной утечки данных, лежащих, по сути, в открытом доступе. Нужно лишь восстановить номера, если, конечно, они по умолчанию сохранялись в облаке. Или, что ещё лучше, спросить у отца! Он-то наверняка знает куда больше нужных людей, чем она способна найти сама.

— Я могу спросить, — подтверждает тот таким тоном, что сразу ясно: не хочет. — Но я бы не рассчитывал, что из этого что-то выйдет.

— Просто попробуй, ладно? Пожалуйста.

Что до её собственных усилий, то, похоже, телефон не сохранял контакты в сети по умолчанию, или же она давно отключила эту функцию и забыла. Это немного задержит дело, но не более того. Всё равно прямо сейчас она не может приступить к работе: у неё есть ещё одно обещание, которое нужно сдержать.

Подготовка к тому, чтобы подарить сестре бессмертие, оказывается куда более трудоёмкой, чем она предполагала. Главным образом потому, что без Афины Ангела больше не может точно рассчитать время на выполнение задач, даже делая на это поправку. Без команды на подхвате вся её помощь сейчас это Бригитта, с энтузиазмом избегающая возвращения в школу в те несколько дней, пока родители ещё заняты делами в отеле. И хотя помощница из девочки неплохая — Бригитта уже на пути к диплому робототехника, — она всё же почти на два десятка лет отстаёт от старшей сестры в изучении тайных, почти мистических тонкостей технологий Дяди. А если учесть привычку Ангелы почти не спать и тот объём работы, который это позволяет ей выполнять, разрыв этот ещё больше.

И всё же, спустя два дня задержки, накануне отъезда её семьи обратно в Швецию — пока родители ещё в отеле, — Ангела протягивает сестре шприц, светящийся красноватым светом. Он уже полдня лежал наготове, дожидаясь, когда мать уйдёт (а отец был занят в качестве свидетеля по делу), чтобы сёстры могли провести процедуру без лишнего шума. По правде говоря, родители всё равно мало что могли бы сделать, кроме как устроить им грандиозную головомойку. Но если единственным итогом их посвящения в план станет очередная ссора, Ангеле проще, чтобы они не знали вообще. Это выбор Бригитты, а не их. Точно так же, как и выбор сообщить им о том, что их дочь пошла на это, не за Ангелой.

Когда вся подготовка позади, сам момент дарования бессмертия оказывается до смешного будничным для столь великого события.

— И всё? — спрашивает Бригитта, потирая место укола.

— И всё, — с улыбкой подтверждает Ангела. — Через несколько минут они разойдутся и картируют всё твоё тело. Тебе нужно будет повторять дозу каждые несколько месяцев: со временем они распадаются, а работать будут медленнее, чем у меня, из‑за малого объёма. Но а так, кроме этого, поздравляю. Функционально ты теперь бессмертна.

Они отмечают это пробежкой — а по правде говоря, очередным тестом. В конце Бригитта, обмякнув, падает на пластиковый стул у киоска с кебабом, пока Ангела делает заказ. Выглядит девочка не хуже обычного, если не считать пота. Как и предполагалось, существует порог, ниже которого многие бонусы замены крови на рой машин просто не ощущаются. Ангела вообще не тренировалась, однако готова без проблем пробежать ещё десять километров, в то время как сестра, похоже, готова только рухнуть, стоит ей подняться.

Но эта проблема исчезает к тому моменту, как девочка доедает последнюю картошку фри. Нанитов может быть и немного, но если дать им пару минут, они восстанавливают мышцы точно так же. Бригитта в восторге — ровно до тех пор, пока не узнаёт, что таким «читерским» способом накачать мышцы не выйдет. Да и вообще увеличить их объём теперь не получится.

— Я вообще-то собиралась начать качаться. Привести себя в форму, — дуется она уже в квартире сестры, вытирая пот мокрым полотенцем у раковины, пока Ангела сушит ей волосы.

— Ну, теперь тебе это не нужно. Посмотри на меня: под конец я уже круги вокруг тебя наматывала. Подправим соотношение крови и нанитов, и будешь как новенькая.

— Нет, я в прямом смысле: набрать форму. Мышцы.

А. Да, это, признаться, теперь будет куда сложнее: наниты будут восстанавливать её мышцы после нагрузок до исходного состояния, вместо того чтобы позволять им расти.

— Не переживай, — Ангела ерошит сестре влажные волосы и получает в ответ возмущённый писк. — Как только смогу, я сделаю тебе кое-что бесконечно лучше.

Утром Ангела провожает сестру, вручая ей чемодан, набитый бутылками из‑под воды с её перепрограммированной кровью. Наниты живут лишь около полугода — тут сказывается износ. В «спящем» состоянии они держатся дольше, но всё равно стареют. В идеале Ангела будет пополнять запасы Бригитты свежей партией прямо из источника каждые несколько месяцев. В идеале, вскоре она будет делать то же самое и для родителей. В идеале, без каких-либо грязных уловок, к которым, похоже, всё настойчивее подталкивает её реальность.

Ещё одна проблема, которую придётся временно отложить. И первым делом ей надо настроить телефон, который мама с отцом купили ей перед отъездом, не подозревая о запасном аппарате исключительно для звонков Дяде. Следом ей надо разослать сотню писем, чтобы восстановить список контактов.

Но и этот план рушится, стоит ей открыть почту. Поверх стопки запросов на интервью, с ответами на которые она тянула до последнего, висит сообщение, от которого у неё всё внутри обрывается.

Потому что там, жирным шрифтом, написано: Министерство здравоохранения кантона Цюрих приостановил её медицинскую лицензию.

Назвать последовавшие за этим дни суматошными — значит сильно преуменьшить.

Первой реакцией Ангелы становится проверка: насколько вообще правдиво это утверждение. Зачем кому-то лгать о том, что её лицензию приостановили, не пытаясь при этом тут же навязать какое-нибудь «решение», она понятия не имеет; но поднимать шум из-за того, чего, возможно, и вовсе не было, было бы неловко до стыда.

Увы, уведомление, сообщающее о приостановке её лицензии на время текущего расследования касательно её работы в «Overwatch», оказывается удручающе подлинным во всём, что в нём сказано.

То, что поначалу кажется ей простой формальностью медицинской комиссии, очень быстро оборачивается лишь одной гранью куда более крупного дела — её настоящего уголовного преследования (даже двух!) в рамках общего расследования деятельности «Overwatch», мало чем отличающегося от того, которому подвергся отец. Приостановка, как ей объясняют после её стремительного визита в кантональное бюро сертификации (где, впрочем, её встречает не столь стремительное ожидание), мера стандартная при обвинениях во врачебной халатности.

Поэтому к вечеру Ангела уже хотя бы отчасти готова к визиту двух дяденек в форме, постучавших в дверь с ордером на арест, и это не сваливается на неё как снег на голову. Должна ли она впечатлиться скоростью, с которой сработала медицинская комиссия, или, наоборот, задуматься о расторопности полиции, размышлять об этом Ангеле сейчас решительно не хочется.

Ей зачитывают права и дают несколько минут собраться. Столь короткое предупреждение оставляет ровно один возможный план действий.

— Арестовали? — усталый голос мамы поначалу звучит рассеянно, но, когда смысл слов с задержкой доходит до неё, в нём проступает тревога. — За что?

Обвинения, насколько Ангела способна вычленить суть, сводятся к якобы ненадлежащему обращению с господином Шимадой в её бытность его хирургом как во время, так и после операции, спасшей ему жизнь; а также к предположительно незаконным экспериментам над ним и над Миной Ляо. И всё это, конечно же, увязано с ещё одним «якобы»: программой суперсолдат «Overwatch».

Чушь, вся до последнего слова. Особенно часть про суперсолдат. Да, в организации их хватало, и да, она действительно участвовала в создании двоих таких, ровно в том же смысле, в каком мать, родившая ребёнка, который потом станет военным, «создаёт ребёнка-солдата». Господин Шимада с его выдающейся физикой мог бы найти себя в десятке профессий. То, что он предпочёл связать жизнь с «Overwatch» — не её достижение, ровно так же, как не заслуга акушерки то, кем станет в жизни принятый ею младенец. Мисс Вивиан, в свою очередь, уже была агентом, и уже была серьёзно модифицирована целым набором несовершенных протезов, функционирование которых мешало ей в гражданской жизни. Тот факт, что её решения этих проблем сделали ту лучше как солдата — пусть и не случайно, поскольку Ангела учитывала её род занятий, — был того же порядка, что и отбор эмбрионов по выгодным признакам у будущих детей. Высокий рост даёт преимущества не только в баскетболе — Бригитта не даст соврать.

Обвинения в халатности не менее надуманные. Насколько известно публике, все её исследования велись открыто, а эксперименты проходили надлежащие согласования. Случай Гэндзи Шимады был экстренным; и если первичная процедура сорвалась из-за экспериментального характера применённой технологии, то дальнейшие её усилия дали замену, превосходящую здоровый оригинал — не говоря уже о том, что ей изначально дали «в починку».

Впрочем, сейчас это всё не имеет значения.

— Наверное, потому что это «Overwatch», — она устало вздыхает. — Они говорят «халатность», но... Слушай, можешь найти адвоката, который вытащил папу из тюрьмы? Он ведь знает, что делать, да?

— ...Да. Я... я приеду завтра, — Ангела слышит, как мама сникает на том конце провода, просто произнося эти слова.

— Со мной всё будет хорошо, — подчёркивает Ангела. Её семья вернулась домой только сегодня утром, и хотя присутствие мамы очень бы помогло разгрести этот бардак, они ездили в Швецию не просто так. И, что важнее, мама уже не молода. Как и отец. Им нужно хотя бы несколько дней, чтобы прийти в себя после такого месяца. Она справится сама.

В конце концов оба родителя (отец подключается к разговору где-то на середине) уступают и соглашаются остаться дома хотя бы до ответа адвоката. Если уж ни для чего другого, то хотя бы ради одной ночи нормального сна. На данный момент этого достаточно, тем более что реального способа удержать их от приезда у Ангелы всё равно нет.

До полицейского участка ехать недолго, но даже несмотря на то, что полицейские обходятся с ней вежливо — не надевают наручники, не позволяют себе никакой грубости и даже не касаются её, — заключение в тесном автозаке, который по факту является клеткой на колёсах, приятным не назовешь. Пусть это всего каких-то двенадцать минут, но к моменту, когда её наконец выпускают из машины, Ангеле кажется, что она готова вылезти из собственной кожи.

Облегчение длится считанные мгновения, ровно до окончания оформления, после которого её запирают за дверью из оргстекла в камере временного содержания. Ждать до утра. С полумягким матрасом и туалетом... раковиной... некоей штуковиной, а ещё узким окном, разбавляющим бежевую монотонность. От одного вида этой комнаты у Ангелы напрягаются крылья, те сжимаются пружиной. Жалкая камера, впрочем, оставляет хотя бы немного пространства между двумя «удобствами», и Ангела немедленно находит ему применение: она неустанно меряет шагами всё доступное место — три шага в одну сторону, разворот, те же три шага обратно. Это хоть какое-то занятие; по крайней мере, благодаря этому она едва удерживается от того, чтобы вырвать кран пальцами без ногтей, когда в очередной раз не может унять зуд, распускающийся под кожей жарким цветком.

Сколько времени проходит таким образом, Ангела не знает. Счёт ускользает каждые несколько десятков разворотов, а сколько раз сбивался сам счёт — она тоже не помнит. Постепенно вместо цифр у неё в голове остаётся только навязчивое жужжание в ушах, заглушающее любые мысли, которые пытаются зацепиться. Она настолько поглощена процессом, что офицер, которого она замечает по ту сторону двери на очередном развороте, возникает словно из воздуха, без звука и признаков приближения.

Ей говорят, что её ждёт адвокат, выводят из одной маленькой комнаты и заводят в другую ещё меньшую. За столом действительно сидит мужчина в костюме. Её оставляют с ним наедине.

— Который час? — первое, что она спрашивает у некоего господина Кьярелло при знакомстве.

По словам адвоката, сам арест вовсе не повод для паники. Утром её допросят в его присутствии, и в течение суток после этого её почти наверняка отпустят на время дальнейшего разбирательства. Если, конечно, последующие судебные решения не установят иного, чего он и намерен не допустить.

— Но об этом поговорим подробнее, когда вы выйдете отсюда. Сейчас сосредоточимся на завтрашнем дне.

Она рассказывает свою версию: операция, перегрев, а затем те отчаянные меры, на которые её вынудили пойти обстоятельства с господином Шимадой, опуская лишь те немногие детали, что необходимы ради собственной безопасности. Следом идёт история директора Ляо. О предполагаемой программе суперсолдат ей сказать нечего, по той причине, что её не существовало.

— Но суперсолдат вы всё же создавали?

— Я создавала суперлюдей, — подчёркивает Ангела часть про людей. — А «солдаты» — это уже вытекающее.

Через час, получив представление о том, чего ожидать и что говорить на утреннем слушании, Ангела возвращается в камеру на ночь с заверением адвоката, что очень скоро она снова станет свободной женщиной.

Только легче от этого не становится, не в эти часы между «сейчас» и «тогда».

Ночь проходит беспокойно: почти всё время она меряет шагами жалкую длину камеры, прерываясь лишь на короткие моменты затишья, когда зуд становится слишком невыносимым, чтобы его игнорировать. Тогда Ангела проводит зубами по коже на руках в поисках облегчения, с разной степенью успеха. Свет за дверью в коридоре через какое-то время гаснет, давая понять — по крайней мере, она так предполагает, — что пора спать. Достижение на порядок более трудное здесь, чем в стенах собственной квартиры. Там хотя бы есть выключатель, чтобы покончить с темнотой.

Время от времени офицер делает обход, но, кроме того первого раза, когда он задержался у её двери и они некоторое время молча смотрели друг на друга, прежде чем Ангела возобновила ходьбу, больше он её не беспокоит, оставляя наедине с мыслями.

Какая пустая трата времени, всё это. Если полиции так уж необходимо задавать свои бессмысленные вопросы, она могла бы ответить дома, без всего этого театра и ожидания. Ещё лучше, пусть бы они просто делали свою работу как следует: это неизбежно привело бы их к выводу, что она чиста от всех обвинений, и они передали бы результаты в Министерство здравоохранения, чтобы те отменили свое дурацкое решение о приостановке лицензии. Прямо сейчас она должна обзванивать всех людей с хоть каким-то влиянием и начинать спасение Афины. Вместо этого она сидит в кутузке, пока прокурор соизволит проснуться и позавтракать. Могли бы, по крайней мере, арестовать её в более разумное время, тогда всё можно было бы закончить быстрее. Ангела, как мало кто другой, знает цену времени; и хоть она не станет с уверенностью утверждать, что её время — самое ценное на Земле, сомнений нет: оно где-то в верхнем процентиле. Факт остаётся фактом: однажды, спустя годы, какая-нибудь несчастная душа — да не одна, а многие — погибнет из‑за задержки длиной в один день.

Дел всегда так много. И с каждым годом скорее больше, чем меньше. Раньше ей казалось, что по мере продвижения исследований требования её работы будут постепенно снижаться. В конце концов, когда на столе лежит всё время мира, что может помешать достижению всех целей?

Оказывается, куда больше, чем она думала.

Ляо больше нет. Или практически нет без «Overwatch», который смазывал механизмы, даже если то, что осталось от её тела, найдут. Исследования, которые Ляо позволила Ангеле вести, к счастью, в безопасности на её собственных носителях, но Ангеле нужен был ещё год-два работы с этой женщиной, чтобы довести дело до плодотворного завершения; и текущая задержка лишь отодвигает планы дальше. Даже когда она снова сможет проводить испытания на людях, пройдёт время, прежде чем удастся найти новую тестовую платформу — новое тело или другого пациента в коме, отвечающего параметрам так, как отвечала Ляо. Уверенно организовать всё это в условиях секретности будет той ещё головной болью; а ведь она думала, что оставила эти проблемы позади благодаря негласной поддержке Моррисона. Сейчас же его смерть всё усложняет до предела.

Даже если всё сложится удачно, даже если власти одумаются и дадут ей вернуться к работе с непривычной оперативностью, всё равно пройдут месяцы, прежде чем она снова займётся УПСМН. Месяцы задержки, которые спустя годы обернутся миллионами смертей, которых можно было бы избежать, внедри она свою технологию быстрее; а дальнейшие последствия и вовсе невозможно просчитать. И это лишь первое препятствие из целого множества.

Её исследовательская группа, пусть и не была незаменимой, всё же помогала, и вклад каждого участника был заметен. Да, она сделала большую часть работы сама, но даже та пятая часть, которую брали на себя остальные — это пятая часть, которую ей не пришлось тратить из собственного времени, приближая проект к завершению. Что с ними стало? Месяц — Ангела знает это с интимным пониманием — долгий срок, чтобы сидеть без дела. Разлетелись ли они по ветру в её отсутствие? Или, может быть, подхватили её работу там, где она остановилась? А может, они сталкиваются с теми же бедами, что и она: подозреваемые в вымышленном преступлении в обречённом деле, лишённые возможности творить добро бездушными спицами в колёсах бюрократии? Или, решив, что она мертва, они просто пошли дальше? Устрашённые собственным несовершенством перед лицом её великого труда?

Как бы то ни было, они вернутся к ней достаточно скоро. Какая ещё работа может сравниться с тем, чтобы сбросить оковы смерти, особенно если им самим удастся извлечь из этого выгоду? Если они нашли другую работу за это время, она просто заставит их вернуться, как только снова развернёт лабораторию. Найти подходящий персонал и обучить его обращаться с её технологиями так, как это умели её подчинённые в «Overwatch», займёт месяцы и вдобавок рассеет её внимание. Когда каждый день измеряется жизнями, ни одно количество этих жизней не является ничтожным.

Но превыше всего оставался вопрос с Афиной. Она даже не может сказать, насколько дольше затянется её работа без ИИ, не говоря уже о том, сколько усилий потребуется, чтобы её починить. Пройдёт немало времени, прежде чем она сможет вернуться к медицинским нанотехнологиям; в этот период она сосредоточит усилия на восстановлении своего партнёра по исследованиям. Но когда этот момент настанет, ей предстоит сделать выбор, последствия которого она с трудом способна предсказать. Продолжать ли работу над Афиной в надежде, что вложенное время окупится, когда она вернётся к нанитам? Или отложить проект до тех пор, пока не будет достигнуто бессмертие? Второе кажется безопасным выбором. Простая калькуляция. Да, отсутствие ИИ значительно растянет сроки, но сейчас Ангела даже не представляет, с чего начинать починку. Решение может найтись за год — и тогда оно того стоит, — но может понадобиться и два. Или четыре. Или больше. При правильном хранении Афина спокойно подождёт своей очереди хоть десять лет без малейшего риска для своей личности. Людей, которые могут сказать о себе то же самое, Ангела пересчитает по пальцам одной руки.

И всё же вот она, сомневается в том, что должно быть очевидным.

Многие сказали бы, что опираться на ИИ ни что иное как костыль. Таких Ангела спросила бы: а обувь это тоже костыль, раз мы полагаемся на неё при ходьбе? Да, можно обойтись и без неё, но есть причина, по которой никто так не делает, если есть средства этого избежать. Когда-то помощь ИИ была куда распространённее, ещё до войны; в десятилетия между их изобретением и Восстанием машин почти все области науки не столько двигались вперёд, сколько выстреливали как из пушки. Афина даже не специализированный исследовательский ИИ, а использование её уже приблизило Ангелу к цели на годы вперёд. Каково это было бы, думает она, иметь под рукой программу-бога как у исследователей былых времен? Могла бы её лаборатория сейчас быть такой же полной чудес, как кладовка Дяди? Вся мировая наука, все её взаимосвязи, все возможные решения — разве это был «костыль», полагаться на инструмент, способный сделать то, чего не сделает никакой мозг, каким бы гениальным ни был его владелец?

Резкий выдох прорывается сквозь зубы, затуманивая оргстекло, к которому она прислонила лоб. Прежде всего было глупостью дать ИИ такую власть над собой, ошибкой, за которую человечество уже заплатило слишком дорого. Её изобретение — единственное, которое нужно человечеству, чтобы подняться на прежде немыслимые высоты. Ну и что, если на это уйдёт сто лет вместо десяти? Ну и что, если тысяча? Когда все станут бессмертными, какая разница? Технологическая сингулярность равносильно сделке с дьяволом. Короткое прикосновение к ней, которого достигло человечество, перекроило весь мир за чуть больше чем десятилетие, а затем едва не уничтожило его за половину этого времени; восстановление же обещает затянуться как минимум до конца века.

У прогресса нет чит-кодов. Золотой век, который затмит все прочие, должен быть создан их собственными усилиями, и когда эти усилия перестанут упираться в смерть, они наконец смогут пустить в дело всё, что человечество способно дать, вместо того чтобы искать обходные пути. Когда впереди распахнётся вечность, не будет нужды спешить к её концу. Какое это будет облегчение — знать, что ничьи жизни не зависят от того, сократит ли она свой визит в Стокгольм.

Когда-нибудь. Но не сейчас.

И пока ещё не время решать, на чём должен лежать всё её внимание. Без подопытного и действующей лицензии — чтобы либо найти его, либо экспериментировать, — её медицинские исследования на время застопорены, а значит, у неё есть достаточно времени посвятить себя восстановлению Афины. Когда этот срок выйдет, она сможет принять куда более информированное решение, чем сейчас. Тогда она его и примет. А пока все усилия должны быть направлены на получение частей её ИИ.

Она стукается лбом о прозрачную преграду между собой и своей задачей — раз, другой, ещё несколько, — а затем снова начинает мерить шагами камеру. Ей нужно просто дождаться утра. Просто этого утра. Это пустяк. Она уже ждала месяц.

* * *

Ещё несколько тысяч разворотов спустя, после того как в узком окошке показался солнечный свет, Ангеле приносят завтрак — две сырные булочки и кофе, в который сахара трагически не доложили, — а вскоре сообщают и о предстоящем допросе. Она приводит себя в максимально приличный вид, насколько позволяют спартанские условия, и её ведут в комнату чуть побольше всех тех, с которыми ей уже «посчастливилось» познакомиться за время пребывания здесь. Там её адвокат уже ждёт, чтобы дать последние наставления, прежде чем к ним присоединится прокурор.

Следующие часы... изматывают. И прежде всего её терпение.

Первая заминка возникает почти сразу, когда мужчина, ведущий допрос, перечисляет предъявленные ей обвинения. В частности, пункт о её якобы участии в той несуществующей незаконной программе суперсолдат.

— Никакой программы суперсолдат не было, — перебивает она, уже сытая по горло этим бредом.

— А как же Гэндзи Шимада?

— А что он? — она бросает взгляд на господина Кьярелло. Тот едва заметно кивает: он проинструктировал её давать ровно ту информацию, о которой спрашивают, и ни слова больше.

— Разве он не был суперсолдатом?

— Я знаю, что после операции он стал агентом, но это всё, что мне известно.

Мужчина перебирает стопку бумаг, заранее разложенных на столе, и наконец кладёт перед ней пачку страниц толщиной с небольшую повесть.

— Это ваш отчёт?

Она неторопливо пролистывает документ, где подробно расписаны функции синтетического тела господина Шимады, и в итоге приходит к выводу, что никаких расхождений с тем, что она ещё помнит (пусть и всё более смутно), там нет.

— В таком случае, какова была цель дать Гэндзи Шимаде тело, способное в двадцать раз превосходить его прежнюю силу, если не для того, чтобы сделать его суперсолдатом?

Ангеле требуется несколько секунд, чтобы переварить вопрос, и ещё несколько чтобы подобрать ответ, который не прозвучит издевательски.

— Чтобы сделать его сильнее? — «ну офигеть не встать».

— А зачем было делать его сильнее?

— Чтобы улучшить качество его жизни, — «а для чего ещё?».

— Путём повышения физических возможностей в двадцать раз? — лицо у мужчины остаётся профессионально нейтральным, однако голос звучит без особого восхищения.

Ну честное слово.

— Здоровое и сильное тело даёт преимущества не только в солдатском деле, — объясняет она. — Моей целью было предоставить пациенту как можно больше вариантов выбора в будущем.

Допрос ещё некоторое время продолжается в том же духе. Совершенная бессмысленность вопросов даже немного успокаивает натянутые нервы Ангелы. В основном от неё требуют лишь подтвердить или опровергнуть то или иное утверждение, притом многие из них сделаны другими агентами, и все, как по кругу, возвращаются к безумной идее программы суперсолдат.

Резкий поворот к теме её якобы незаконных экспериментов воспринимается почти как облегчение.

— Решение применить экспериментальное лечение было принято командиром, — ну, технически. Адвокат рядом настоял на такой формулировке.

— Решение, которое он принял по вашей рекомендации.

— Решение, которое он принял, когда узнал о шансах мисс Ляо прийти в себя иным способом. Которые, между прочим, были нулевыми и становились только хуже, чем дольше она оставалась без моего лечения.

— Несанкционированное лечение.

— Лечение, санкционированное командиром Моррисоном в рамках полномочий, предоставленных ему как командиру «Overwatch» в чрезвычайной ситуации, — перебивает господин Кьярелло.

— В материалах нет упоминания о том, что состояние мисс Ляо внезапно ухудшилось настолько, чтобы требовать экстренных действий. Почему?

— Оно не было внезапным, — Ангела качает головой. — Согласно медицинскому консенсусу, чем дольше пациент находится в коме, тем ниже шанс, что он очнётся. Решение предпринять какие-либо действия при отсутствии признаков восстановления всегда будет произвольным по определению. Но оно всё равно должно быть принято.

— То есть вы отрицаете, что повлияли на решение командира Моррисона?

— Единственное, как я повлияла на его решение, это представила ему лучший из доступных практических вариантов.

Наконец — неизбежно — они переходят к вопросу о господине Шимаде напрямую.

— Решение использовать экспериментальную версию вашей нанотехнологии во время операции господина Шимады тоже принимал командир?

— По сути, да.

— Поясните.

— Командир велел мне использовать все инструменты, которыми я располагаю. Из них синтетический вариант моих нанитов давал наилучшие шансы на успех, о чём я неоднократно его информировала, — и о чём он должен был помнить в тот роковой день.

— Успех по каким критериям? Согласно мнению медицинских экспертов, участвовавших в разборе случая, можно было применить ряд других, более безопасных решений, притом большинство на основе вашей же утверждённой технологии.

Безопасных, ну да, ну да! До чего же бессмысленно жестоко. Даже если учитывать досадную накладку с потерей тела господином Шимадой, её лечение его исправило — и, по правде, сделало лучше оригинала, — за долю того времени, которое потребовалось бы любому другому методу, чтобы мужчина хотя бы смог сесть самостоятельно. Не говоря уж о какой‑то независимости и о боли, через которую ему пришлось бы пройти, чтобы эту независимость вернуть.

Тоже, блин, эксперты.

— Оставить человека инвалидом на месяцы или годы — это не успех, когда доступно решение, позволяющее исправить повреждения немедленно.

— За исключением того, что выбранное лечение усугубило повреждения, разве нет?

Она снова смотрит на адвоката. При подготовке он придумал целый ряд ответов на этот самый вопрос, но ни один из них не ложился ей на язык правильно, заставляя Ангелу всю ночь искать нужные слова.

— Оно сработало так, как было задумано, — наконец решает она, игнорируя острый взгляд со стороны. — Возможность перегрева не была учтена, это не проблема самой технологии.

— Значит, человеческая ошибка?

— Недосмотр на этапе испытаний, — уточняет она. — Он был исправлен сразу после операции. Как и нанесенный ущерб.

Вскоре после этого совещание сворачивают. Прокурор объявляет, что к концу дня — то есть примерно через шесть часов — она будет уведомлена о решении касательно её дальнейшего содержания под стражей, и уходит, оставляя Ангелу наедине с адвокатом.

— Вам следовало придерживаться версии про человеческую ошибку, — вздыхает тот. Усталость сквозит в каждом его движении теперь, когда допрос наконец закончился. — «Человеческая ошибка» — это просто. А теперь они могут попытаться квалифицировать это как создание угрозы по неосторожности из-за использования плохо протестированной технологии.

— Ошибки не было, — ощетинивается Ангела, списывая замечание мужчины на его утомление. — Я сделала всё правильно, исходя из информации, доступной мне в то время.

— Вы сделали то, что сделали, выполняя приказы начальства, — возражает он, тоже начиная собирать вещи. — Придерживайтесь этого, и всё будет в порядке. А пока сидите тише воды ниже травы. Если кто-то спросит, молчите. Нам нужно начинать готовить дело к суду. Я заскочу завтра... В восемнадцать ноль-ноль подойдёт?

Его уверенность не беспочвенна. Спустя всего несколько тысяч кругов по камере Ангелу действительно выпускают из клетки с назначенной датой суда и подпиской о невыезде из страны на время разбирательства. В общем и целом, почти целый день потрачен впустую.

Этого достаточно, чтобы вогнать кого угодно в скверное настроение.

И потому, какая удача, найти знакомое лицо, ожидающее её в вестибюле, чтобы поднять ей дух.

— Райнхардт? — Ангела замирает на месте, напрочь забыв о попытках привести в порядок сальные волосы. Да и зачем она старалась: объятие одной рукой, которым её накрывают, полностью поглощает её и уничтожает тот скромный прогресс, которого она достигла.

— Рад тебя видеть! — грохочет он в своей манере. — И в добром здравии. Я, знаешь ли, волновался.

— ...Я в порядке, — выдавливает она, высвободившись. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не был в Египте?

Был, разве нет? Навещал дочь покойного капитана Амари. Они ни разу не разговаривали, но Ангела издалека знала об этой женщине — тогда ещё девчонке — с тех пор, как видела её слоняющейся по территории штаба верхом на крепких плечах господина Райнхардта. Не такая уж редкая картина; как она узнала слишком поздно, мужчина катал на себе любого ребёнка, которому хватало смелости попросить. В последний раз Ангела видела её на похоронах матери той. Сходство, вспоминает она, было поразительным, особенно с Амари с тех старых военных плакатов.

— Это было месяц назад, — а, точно. — Я вернулся, как только услышал об атаке. Хотя толку от меня было немного, — голос мужчины становится тише. Не совсем мрачным. И не совсем таким, чтобы Ангела могла подобрать определение. — Я задержался на пару недель, а потом уехал обратно в Германию. Меня даже не вызывали на допрос.

— Уверяю тебя, ты ничего там не пропустил.

Взрыв хохота разрывает воздух словно раскат грома, а следом по её спине прилетает хлопок, едва ли менее громовой; Ангела аж спотыкается вперёд. И испытывает некоторое злорадство, когда, удержавшись на ногах, видит, как крестоносец растирает ладонь, ударившись о её выступающий позвоночник.

— Вижу, мы зря волновались! — объявляет он на весь мир с широкой ухмылкой. — Ну, пойдём. Нужно закинуть в тебя нормальной еды. Я здесь не бывал, но сомневаюсь, что в этих стенах тебя кормили ресторанными блюдами.

Хотя на самом деле тюремная еда показалась ей вполне сносной, Ангела не протестует, когда мужчина ведет их в супермаркет, где принимается наполнять корзину продуктами для своего фирменного мясного рулета.

По дороге к её квартире крылья её чешутся всю дорогу, подмывая расправить их и выскочить из автобуса на ближайшей остановке. Как бы ни был велик соблазн, это было бы исключительно грубо по отношению к старому герою, составляющему ей компанию, каким бы душным ни был этот якобы кондиционированный автобус.

— А, — восклицает она у подъезда, с тревогой поглядывая на изношенные суставы крестоносца. — Я, эм-м... кажется, оставила ключи в участке. Но у меня всегда открыт балкон, я же обычно просто прилетаю! Секунду, я тебя впущу.

Мгновение спустя Ангела приземляется на балконе и выуживает ключи от своей — очень даже запертой — двери, прежде чем швырнуть связку в прикроватную тумбочку до тех пор, пока не придется их оттуда доставать. Она проверяет Афину и свою ванну, а затем наконец нажимает кнопку домофона, впуская ожидающего внизу мужчину.

— Ну а если серьёзно, как ты? — спрашивает он снова, когда они приступают к позднему ужину.

— Нормально. Правда, — она повторяет свой предыдущий ответ, добавляя к нему: — Не на своём месте, наверное. Я сегодня должна была работать.

— Нельзя работать всё время.

Он не может, то есть. Он и остальное человечество. Ей самой, может, и нужен перерыв тут и там, чтобы прочистить голову от накопившегося мусора, но в остальном...?

— И всё же работа никогда не заканчивается, — возражает она, рассеянно размышляя, как выглядел бы мир, где это не так. Скорее всего, им бы управляли ИИ, так что начало так себе. — Казалось бы: теперь, когда я практически безработная, дел должно стать меньше, а не больше.

— Знакомо, — посмеивается он, принимаясь резать мясо за неимением мясорубки.

Даже несмотря на зуд у основания её черепа, подгоняющий её свернуть всё поскорее и наверстать время, потерянное в изоляторе, ужин, который она представляла короткой встречей, чтобы узнать новости, в итоге затягивается, захваченный заразительным энтузиазмом господина Райнхардта. Они поддерживали связь — более или менее — с момента его ухода из «Overwatch», но их отношения всегда держались на дружбе мужчины с её родителями, и перестав вращаться в одних кругах, они неизбежно отдалились. Слышать о его подвигах из вторых рук — совсем не то же самое, что слушать их в исполнении самого автора. Страсть крестоносца к рассказчичеству не угасла с возрастом, и даже такая обыденность, как его возвращение в Европу, превращается в грандиозную сагу, когда её излагает он:

— Это Торбьорн мне сказал, — плетёт он нить истории. — Я разрешаю ночные звонки только нескольким людям, так что, когда проснулся, сразу понял, что-то случилось. Но даже тогда я не мог ожидать чего-то подобного! Дословно его помню: «На Цюрих напали. Штаб уничтожен. Ангела не отвечает. Джек тоже. И Габриэль.»

Ангела вспоминает те ранние часы своего погребения, когда далёкий звук рингтона уверял её, что наверху мир продолжает жить, и тихонько мычит, чтобы он продолжал.

— Забавно, — говорит он дальше. — Это ведь далеко не первый раз в жизни, когда я слышал похожие новости. Чаще всего я ничего не могу сделать. Но даже понимая это, я ненавижу оставаться в неведении. Твой отец однажды решил не будить меня, когда на другом конце света разразился кризис, с которым я никак не мог помочь. Кажется, я никогда не был на него так зол, как на следующее утро.

Она может его понять. Хотя, будучи врачом, она видит заметную разницу между тем, что они способны и обязаны делать после катастрофы. Показательный пример — атака, отправившая Мину Ляо в кому.

— Стыдно признаться, но я был куда менее оптимистичен насчёт твоих шансов, чем Торбьорн или Ингрид. Да что там, даже чем юная Бригитта! Они ни на минуту не переставали верить, что ты там, жива, и ждёшь нас. Я поначалу тоже был с ними в этой вере, но шли дни...

— Люди обычно не выживают дольше нескольких дней в таких условиях, — она пожимает плечами, избавляя старого героя от неловкости. — Если не завалы, то удушье; если не оно, то переохлаждение; если не оно — обезвоживание, или шок, или другие травмы. Разумно предположить, что мне не могло так повезти, чтобы ни одно из этих условий не стало проблемой.

Вопрос времени. В мире, который она построит, в заголовки будут попадать мёртвые, а не живые.

— У меня такое чувство, что тут сыграла роль не одна только удача, — фыркает мужчина, и на губах у него играет дразнящая полуулыбка.

Широкая улыбка озаряет лицо Ангелы при этих словах:

— Передумал насчёт моего лечения?

Это весело. В последнее время веселья у неё было мало, и она полагает, что в ближайшем будущем его тоже будет немного. Помня об этом, Ангела отбрасывает сдержанность и решает посвятить вечер вещам совершенно неважным, разве что позвонить родителям и сообщить о последних событиях. Звонок, который она планировала уложить в пару минут, заканчивается только через несколько часов, превратившись во что-то совсем иное, стоило ей включить громкую связь ради господина Райнхардта. Завтра она возьмётся за работу всерьёз, а сегодня может потакать желанию стареющего героя побыть в компании, а заодно и тревогам родителей. В конце концов, возможно, это последняя такая спокойная ночь на какое-то время.

Её предсказание, к несчастью, оказывается абсолютно точным.

Бесконечный поток дел обрушивается на неё следующим утром и не иссякает неделями. С любой отдельной проблемой она бы справилась играючи, но вместе они захватывают её время так плотно, что Ангеле с трудом удаётся удерживать всё под контролем. Будь у неё была потребность спать, она, вероятно, вообще не нашла бы на всё время!

Работа по восстановлению данных продолжается при любой возможности — чаще всего глубокой ночью, когда большинство потенциальных отвлекающих факторов спят или находится в таком состоянии, что оставляют людей в покое в такие часы. Ирония в том, что первый раз, когда она всё-таки умудряется поспать с момента возвращения из больницы, приходится на середину дня, и сон прерывается одним из ежедневных родительских звонков. Но на её работоспособности это не сказывается. Часа в неделю, кажется, вполне достаточно, чтобы оставаться в строю, хотя она берёт за правило добавлять ещё час для верности, чтобы избежать даже намёка на проблемы. Что забавно: когда-то она переживала, хватит ли ей двух часов в сутки.

Вскоре Ангела приобретает несколько накопителей данных, которые затем забивает до отказа одним и тем же содержимым в одной и той же структуре, после чего подвергает диски ярости своего молотка для отбивания мяса. Это, может, и не совсем имитирует повреждения от взрыва, но об этом можно будет побеспокоиться, когда она найдёт способ справляться с повреждениями более простой природы.

Как она и предсказывала, собрать чип, сломанный надвое, едва ли составляет проблему. Как и перенести набор восстановленных чипов на свежую кремниевую матрицу памяти. Данные, разумеется, сильно повреждены, но оказываются в основном подлежащими восстановлению. Это хорошее начало, доказывающее, как минимум, что её идея действительно жизнеспособна.

Вот только — как она тоже предсказывала — простое смешивание обломков сразу повышает сложность задачи на порядок. С некоторыми улучшениями в коде наниты состыковывают сломанные чипы с минимальными затруднениями. А вот подобрать, какие именно восстановленные чипы когда-то составляли единую матрицу в целой куче таких же, пока что выходит лишь методом проб и ошибок. Само по себе это было бы невероятно нудной задачей, но выполнимой. В сочетании же с потерей данных и искажениями вдоль линий разлома это становится серьёзной проблемой уже на ранней стадии. Совершенно нереализуемо применить такой подход к миллиону чипов, ждущих под завалами, многие фрагменты которых не будут совпадать ни с чем другим из-за полученных повреждений — даже в космических масштабах времени.

Но начало положено.

Точно так же её приготовления к суду ощущаются как вырывание зубов. В то время как она намеревалась настаивать на своей невиновности, адвокат упирается: защиту нужно строить на том факте, что как хирург она имела полное право принимать те решения, которые приняла. Что касается обвинений в незаконных экспериментах — это нормально, и более того, правда. Однако, даже если этого бы хватило, чтобы отбиться от обвинений в халатности, это вряд ли успокоит её будущих пациентов. Нет. Ради блага её исследований обвинение в халатности должно быть оспорено полностью и окончательно. В этом пункте она не может уступить, даже если так было бы проще. В конце концов господин Кьярелло сдаётся, хотя эта уступка стоит им ещё нескольких часов, потраченных на проработку точного нарратива, которого они будут придерживаться.

Важнее всего остаётся вопрос восстановления связей с контактами, как она и собиралась сделать до ареста. С кем-то проще: например, с контактами в СМИ, чьи номера достаточно найти в интернете. Кого-то она находит, закопавшись глубоко в прошлое своей электронной почты. Других вытягивает через тех людей, до кого удалось дозвониться. И всё равно остаётся немалое количество тех, кому приходится просто отправить письмо с запросом.

Отклик... хуже, чем она надеялась.

Хотя она и не ожидала, что бывшие коллеги бросят всё по щелчку пальцев ради неё, впечатляющий объём мычания и увиливаний, с которым она сталкивается в ответ на такую мелочь, как просьба замолвить за неё словечко, ну, к этому она не готовилась. Лучшее, что она получает в последующие дни, это вялые обещания «посмотреть, что можно сделать», словно закинуть её идею нужным людям это какой-то непосильный труд.

Её команда особенно разочаровывает, пусть и не по своей вине. По их словам, она не единственная, чьё время тратится впустую из-за бессмысленных обвинений, вынуждающих медицинские власти в их юрисдикциях приостанавливать лицензии. Они даже не все остались в Европе: двое дали показания и вернулись домой. Оставшиеся, по крайней мере, проявляют осторожный интерес к перспективе найти новую работу, не требующую медицинских корочек, пока суть да дело. Хотя само по себе это мало поможет получить работу в ООН.

Но это нормально. Не идеально, но и не катастрофа. Она всегда работала в темпе, за которым никто из них не поспевал. И хотя было бы неплохо спихнуть часть нудной работы на других, это также избавит её от необходимости придумывать причину, почему она настаивает на разработке метода восстановления сломанного «железа» до рабочего состояния, вместо того чтобы просто пересобрать перемешанные данные. Синтетический мозг — это одно. Компьютеры — другое. Её люди это прекрасно знают.

Ни отец, ни Райнхардт тоже не предлагают ничего стоящего. На Райнхардта она особо и не надеялась, учитывая его положение после принудительной отставки, но то, что отец не смог убедить никого в её правоте, разочаровывает. Хотя, если подумать, это, пожалуй, неудивительно, учитывая его решительное дистанцирование от оружейного сектора после войны.

Другие агенты «Overwatch» оказываются столь же жалкими в плане пользы: все, до кого она может добраться, сами находятся под тем или иным расследованием и не обладают влиянием, чтобы уделить часть её своим просьбам. Кроме того, никто толком не знает, кто теперь вообще руководит организацией — и имеет ли это значение, учитывая её фактический развал. Технически мисс Вивиан должна, по крайней мере, фигурировать среди кандидатов с правом голоса, учитывая её высокую должность до Инцидента. Но при звонке женщина весьма грубо рекомендует Ангеле бросить любые дела, связанные с «Overwatch». Мойра, со своей стороны, просто смеётся — Ангела, кажется, впервые слышала, как та смеётся. Помимо типично резкого отказа, она, вероятно, права, говоря, что её слово не поможет с людьми, которых нужно убедить. Могли бы помочь товарищи другого доктора по «Blackwatch», они никогда не узнают, так как те пропали без вести, но, скорее всего, нет. Командир Рейес мог бы быть полезен когда-то, до Венецианского скандала, но господин Шимада и Ковбой не производили впечатления людей с хорошими связями в силу самой природы их неофициального найма.

Уинстон, по крайней мере, готов предоставить любую помощь, на которую способен, но Уинстон, похоже, сейчас бездомный и временно ютится у мисс Окстон (которая, при всей своей темпоральной странности, в остальном персона незначительная) и её партнёрши — что, помимо логистических сложностей для всех участников, плохо говорит о средствах в его распоряжении.

Больше всего толку она получает от журналиста, на чьи письма так долго откладывала ответ. Тот факт, что их первоначальный интерес касался в основном истории её выживания, почти забыт на фоне приостановки лицензии и задержания. Получается в меру интересная история, полагает она: научный гений, стоящий за чудесами современной медицины, обвиняется в халатности. Что важнее, она старается подчеркнуть, что все данные «Overwatch» просто гниют под открытым небом, доступные любому желающему, с потенциально катастрофическими последствиями. Упоминание имени Петраса как человека, игнорирующего эту опасность, может, и не строго обязательно, но лишним фитиль в заднице бюрократа тоже не будет. Наверное.

А вот её адвокат, похоже, не согласен.

— Вы же должны не отсвечивать. Не могли подождать, пока всё не решится?

Чего, по его мнению, должно было добиться ожидание, Ангела не уверена. Она не сказала ни слова лжи ни в одном из интервью и к тому же невиновна. Если этого недостаточно, чтобы он довёл дело до правильного завершения, то ей, возможно, стоит поискать другого адвоката. Впрочем, теперь, когда она уже подняла шум, она обещает не общаться со СМИ без консультации с ним. А шум поднялся изрядный.

Что касается десятков тысяч людей, чьи жизни уже спасла её «версия для бедных» нанитов — какие бы ошибки она ни совершила (или не совершила) во времена «Overwatch», они меркнут по сравнению с тем добром, которое приносит её работа. Это приятное чувство, что даже разгневанный адвокат вынужден признать, и бальзам на фоне сравнительного отсутствия интереса публики к вопросу извлечения данных из руин штаб-квартиры. О, Петрас и другие получают пару неудобных вопросов, на которые обещают, что «вопрос решается должным образом» — ответ, варьирующийся между всем и ничем, — и тема затухает без дыма.

Что создаёт проблему. Она не может просто пойти и собрать куски Афины вручную. Несколько таких, да. Несколько миллионов? Не особо. В теории наводнение района нанитами остаётся вариантом, но он сталкивается с кучей проблем, главная из которых власти, которые, скорее всего, будут против. Юридически обломки Афины остаются собственностью ООН. Если всё остальное провалится, что ж, возможно, думает она.

К счастью, варианты у неё ещё не исчерпаны.

В конце концов, так уж вышло, что ей невольно предоставили сцену, на которой она может изложить свои доводы так, что их нельзя будет просто проигнорировать. Всё, что ей нужно сделать, это связать две разрозненные нити так, чтобы они сплелись в единый неразрывный узел.

Она уверена, что адвокат не одобрит и этого. Но где бы она была сейчас, если бы всегда спрашивала разрешения, вместо того чтобы просить прощения постфактум?

Ко дню судебного слушания Ангеле стоит огромных усилий сдерживать дрожь, поселившуюся в ней за время подготовки к оному.

Во-первых, сам суд, конечно же. За грядущие тысячелетия она представляла себе знакомство со многими переживаниями, но мысль оказаться обвиняемой в преступлении среди них не фигурировала ни разу. Это немного выбивает из колеи, пусть она и знает, что предъявляемые к ней обвинения — полнейшая чушь. Пусть именно ради того, чтобы оказаться у всех на виду, она и участвует во всём этом. Пусть чем больше на неё будет устремлено глаз, тем лучше. Пусть всё это даёт ей инструменты, необходимые, чтобы заново вскрыть дело, уже сочтённое закрытым.

Добросовестно подготовившись к слушанию, Ангела выяснила, что она лишь последняя из множества сотрудников «Overwatch», обвинённых в участии в незаконных исследованиях самого разного рода. Опоздав к началу праздника на месяц, она обнаружила, что большинство прочих обвиняемых уже оправдали за отсутствием доказательств обратного. А значит, её собственные обвинения отдают отчаянием — и этим она вполне намерена воспользоваться.

Отчасти ради этого она пригласила все новостные издания, какие только смогла вспомнить, чтобы они транслировали открытое заседание, пообещав, что им это будет стоить потраченного времени. Казалось бы, процесс над изобретательницей того, что уже начали называть универсальной первой помощью (и нескольких других разработок, ничуть не менее впечатляющих, пусть и куда менее распространённых), сам по себе должен привлекать внимание. Но, полагает она, за десятки таких же слушаний, где не удалось раскопать вообще ничего, вся эта сенсационность успела несколько выветриться. С другой стороны, теперь даже намёка на большое разоблачение оказывается достаточно, чтобы целое стадо журналистов набросилось на неё в ту же секунду, как она приземляется на территории суда, где её адвокат тоже уже присутствует, чтобы отражать их вопросы вместо своей клиентки.

— Можно подумать, они знают что-то, чего не знаем мы, — замечает он потом, вынуждая Ангелу учтиво приструнить собственное выражение лица.

Когда они приходят, зал суда уже частично заполнен, и заметнее всех — господин Райнхардт, заметный благодаря как своей легенде, так и своему росту. Он терпеливо сидит в костюме, который, как ей кажется, она помнит ещё с похорон капитана Амари. Она отвечает на его улыбку как может, хотя её губы тянет в гримасу. Ангела заранее знала, что он придёт — он сам обещал, — но увидеть его во плоти всё равно тревожит мотыльков, гнездящихся у неё в животе. Её сегодняшняя выходка вряд ли понравится «Overwatch», и, хотя рано или поздно ей придётся столкнуться хотя бы с некоторыми товарищами по поводу событий, которым вот-вот предстоит развернуться, «поздно» было бы куда предпочтительнее.

Её желание частично исполняет задержка, вызванная огромным количеством людей, пытающихся набиться внутрь. Поднимается такой шум, что охране приходится вмешаться в рассадку, а некоторых зрителей выводят, уступая места журналистам. Первыми уходят, как с немалым весельем замечает Ангела, те самые люди, с которыми она успела смутно сродниться из-за их полу-регулярных пикетов перед штаб-квартирой, где они обычно требовали её изгнания из «Overwatch», а иногда — чтобы сам Господь покарал её.

Всё это нисколько не помогает её животу успокоиться. На самом деле, с каждой уходящей минутой рой внутри кажется не дальше от того, чтобы прорваться сквозь её кожу, а ближе. Поэтому становится облегчением, когда слушание наконец начинается, а затем идёт по хорошо проторенной дорожке, которую адвокат заранее обрисовал ей во время подготовки. Как и ожидалось, зачитывают обвинения, произносят вступительные заявления под сопровождающий шум камерных затворов, а судья зачастую снова ступает по той же земле, которую обвинитель уже исходила вдоль и поперёк за время её чрезмерно долгого пребывания в тюрьме. Всё это время Ангела молчит, если только к ней не обращаются напрямую с просьбой подтвердить, опровергнуть или уточнить ту или иную деталь.

Пока наконец не наступает миг, когда её план можно привести в действие.

— Чтобы прояснить: позиция подсудимой состоит в том, что она не участвовала в программе по созданию суперсолдат, потому что никакой программы по созданию суперсолдат не существовало? — спрашивает судья после зачтения её тюремных показаний.

Вместо того чтобы позволить господину Кьярелло направить дело к ничем не примечательному завершению, как и было оговорено, Ангела вскакивает со своего места, словно слишком долго сжатая пружина.

— Моя позиция... — её взгляд на миг мечется по залу и неизбежно находит путь к той паре, слепую половину которой гигантский владелец упрямо отказывается заменить, загоняя ей в горло комок, который ей приходится сглотнуть, прежде чем продолжить. — Моя позиция — что мои исследования использовали против моей воли в заговоре по созданию суперсолдата по приказу руководства «Overwatch».

Как и следовало ожидать, после её заявления слушание довольно сильно сходит с рельсов.

— Che cazzo era quello? — слова, произнесённые её адвокатом во время перерыва спустя какие-то скудные несколько минут, звучат, как удар хлыста в тишине маленькой комнатушке, выделенной им для обсуждения, вдали от любопытных ушей и одного особенно осуждающего взгляда.

— Мне нужно было прояснить свою позицию.

— Прояснить свою... — её адвокат замолкает, закрывает глаза, затем проводит ладонью по волосам. — У вас для меня ещё какие-нибудь прояснения припасены? До пяти минут назад вы твердили, что никакого заговора нет. Так что повторю. Что это, мать вашу, было?

Ангела обдумывает слова, выискивая в памяти те, которые подготовила заранее.

— Это была правда, — она впивается взглядом в мужчину, направляя через свои глаза каждую молекулу искренности, ещё оставшуюся в её теле. — Моё начальство хотело суперсолдат для «Blackwatch». Все остальные отрицали, что программа существовала, и это им помогало, так что я... последовала их примеру, наверное.

— И вы не сказали мне ничего из этого, потому что...?

Потому что она по-настоящему, окончательно определилась со своей ложью только сейчас. Потому что тогда выбор был бы уже не её. Потому что он мог бы возразить. Потому что он не видит картины целиком. Потому что на кону не труд всей его жизни. Потому что он, в отличие от неё, умрёт, если она позволит каждому препятствию, брошенному ей под ноги, пройти своим чередом. Потому что вместе с ним умрёт ещё столько, столько людей.

Потому что Афина умрёт.

— С такими, как «Blackwatch», быстро учишься не говорить лишнего, — отрезает она, и раздражение притворно изображать ей не приходится.

Это похоже на то, как солнце тонет за горизонтом: именно так гаснет свет в глазах её адвоката. Она смотрит, как мужчина сдувается, на миг кажущийся совершенно потерянным, а затем хватает стул, опускается на него и проводит ладонью вниз по лицу.

— Начнём сначала. Была секретная программа суперсолдат.

— Была.

— И вы в ней участвовали.

— Под принуждением, — напоминает она.

— Верно, — вздыхает он. — Что насчёт Симады?

Господин Симада, говорит она ему, был тем, с чего всё началось. Не изначально, не до той роковой операции. Эту часть она изменила минимально, чтобы не переусложнять свою историю. Вместо этого она возлагает большинство — не все — усовершенствований, которыми одарила Гэндзи Симаду, на настойчивость командира Моррисона. Многократное увеличение физической силы, защитный корпус и множество прочих улучшений качества жизни, которые совершенно случайно ещё и полезны в военном контексте. Ей более чем слегка больно фактически отрекаться от собственных конструкторских решений, но всё это служит благой цели, ради которой однажды она сможет уйти куда дальше этих жалких усовершенствований.

— У вас есть что-то, кроме ваших слов, чтобы это доказать? Сейчас у нас есть только ваши показания, и они противоречат двум десяткам других, где подробно описано, как командир Моррисон осудил ваши действия.

— Вы имеете в виду, как он осудил «Blackwatch» после Венеции? — указывает она, мысленно благодаря покойного начальника за его попытку запихнуть именно этот переполох под ковёр. — Ну конечно осудил. Он едва ли мог выйти и сказать: «Молодец, что сделала суперсолдата», верно? Но да, доказательства есть. Просто... сейчас они недоступны.

— Но они существуют, да? — мужчина подчёркивает то, что считает важным, и Ангела позволяет себе маленькую улыбку.

Впервые она открывает свой план другому человеку — или его фрагмент, если уж на то пошло. Между извлечением данных с повреждённого оборудования и возвращением этого оборудования в рабочее состояние пролегает целая пропасть. Полный масштаб её замысла пока должен оставаться скрытым, и не только ради Афины, но и ради всего человечества.

Не без причины, узнай авдокат её истинную цель в этом фарсе, он, вероятно, немедленно понёс бы это знание обратно в суд, чтобы дать показания против неё, наплевав на работу. Будучи связана клятвами, как и она, если бы она узнала, что пациент на её операционном столе придумал способ вернуть угрозу омников, то, пожалуй, просто обеспечила бы операции преждевременный конец.

Но её работа — не устройство Судного дня. Не совсем. Не в том смысле, в каком её недоброжелатели наверняка её представят. Тем не менее в ней есть опасный потенциал, который при неверном использовании принёс бы человечеству немало бед там, где эту проблему считали решённой. Настолько, что Ангелу подмывает полностью стереть все следы своей работы, когда Афина снова заработает. Но такие мысли — глупость. Омники будут оставаться угрозой лишь ещё несколько десятилетий, после чего внедрение этого нового штамма наномашин принесёт огромную пользу человечеству в целом. И не только это: широкое распространение её варианта бессмертия сделает омников устаревшими, сведя к нулю любую настоящую угрозу, какую её технология может нести. Это не бомба с часовым механизмом, которой суждено однажды взорваться и обрушить хаос на планету. Наоборот: каждый прошедший день приближает их к спасению.

Всё это при условии, что она успеет её построить и у этой проблемы вообще появится шанс возникнуть.

— Вы можете это сделать? — впервые в голосе господина Кьярелло слышится искреннее удивление.

— Уже сделала, — пусть и в куда меньшем масштабе. С куда менее повреждённым оборудованием и куда менее сложными конструкциями. Но об этом знать нужно только ей. Первый приоритет — обеспечить доступ к Афине. Если ей не удастся извлечь её данные в предполагаемые сроки, она сможет потом придумать сотню причин почему. — Мне нужно лишь убедить власти позволить мне.

— Ясно. Это... будет проблемой.

— Что ж, они сами виноваты, — Ангела твёрдо ставит точку. Оставить пространство для спора означало бы разрушить весь смысл затеи. — Это моя технология. Хотят — пусть попробуют сделать свою. Или пусть работают со мной, и это не обсуждается.

Вскоре остановившись на новом плане, они возвращаются в зал суда, обменявшись обещанием, что, если она ещё раз выкинет нечто подобное, адвокат откажется от её дела. Это её устраивает. К тому моменту, когда ей может понадобиться повторить такое, она наверняка уже добьётся своей главной цели.

Воздух в зале суда, прежде заряжённый напряжением, по их возвращении кажется прямо-таки наэлектризованным. Публика со времени объявления перерыва несколько подуспокоилась, но по помещению всё равно разливается ровный гул, слышный даже на расстоянии от двери, а сторона обвинения в особенности всё ещё оживлённо переговаривается между собой. Оно и неудивительно. Пятнадцати минут маловато, чтобы без всякого предупреждения перестроить всю линию атаки. И не только им. Судейский стол тоже выглядит заметно оживлённее, чем до её заявления, как и толпа журналистов, торопливо заканчивающих звонки и видео. Среди всего этого лишь один человек сидит совершенно молча, его единственный здоровый глаз впивается в неё без тени привычного ей тепла.

Позже.

Чем позже, тем лучше.

Она надеется, что мужчина прислушается к разуму, когда это время настанет, хотя доверять этому она не может. Когда она вообще хоть раз делала что-то вопреки интересам человечества? Когда она хоть раз делала меньше, чем всё возможное, чтобы продвинуть дело человечества? Всю свою жизнь она посвятила улучшению человеческого вида. А ещё «Overwatch». Она делает это прямо сейчас — марает остатки его доброго имени ради человечества. Что может быть большим «Overwatch», чем это? Чем выжать из него ещё хоть какую-то пользу, вместо того чтобы позволить ему славно гнить на собственных лаврах?

Почему-то она сомневается, что старый крестоносец увидит это именно так. Но ничего. Его героизм другого рода — не менее необходимый и действенный в том, что он делает, чем её собственный. Без таких людей, как он, она бы сейчас здесь не стояла. Как не стояла бы и без таких, как Дядя.

Позже.

Ангела успевает только сесть, прежде чем по требованию судьи ей снова приходится встать.

Вопросов у обвинения много, и на большинство у неё уже заготовлены ответы. В конце концов, на подготовку у неё было куда больше времени, чем у тех, кто спрашивает. Да, Гэндзи Симада был суперсолдатом. Нет, она не собиралась делать его таковым, это целиком вина командира (в зависимости от того, как на это посмотреть, возможно, это даже правда — не она лицензировала его насилие). К сожалению, нет, она ни разу не связывалась с господином Симадой после операции — вероятно, по приказу командира, хотя сама она распоряжений на этот счёт не получала, нет.

Наконец. Задан вопрос, который, как она знала, обязательно прозвучит. Вопрос, ради ответа на который она пришла сюда.

— Я точно знаю, что у ИИ, принадлежащий «Overwatch», Афины, был визуальный и аудиодоступ к каждому уголку штаб-квартиры (за исключением туалетов и, по какой-то причине, котельной). Она иногда ссылалась на... тайные разговоры между мной и командиром — в его кабинете и не только.

— У неё был такой уровень допуска? — мужчина хмурит брови.

— Она всё-таки была нашей программой кибервойны, — размышляет вслух Ангела, прежде чем внезапное вдохновение присваивает себе её рот. — Полагаю, её использовали, чтобы следить за всеми причастными. По крайней мере, в моём случае у неё был доступ уровня ядра ко всем моим устройствам, рабочим и личным, — уж это власти смогут подтвердить сами, подкрепив её историю.

— Есть другие доказательства? Желательно такие, которые не были полностью уничтожены?

— О-о, но они не были уничтожены, — оживляется она помимо своей воли, прежде чем пояснить, хотя и несколько сбивчиво из-за прилива адреналина: — Данные, я имею в виду. Я собрала ряд образцов — уничтоженные накопители — из руин штаб-квартиры и интегрировала их с рабочим оборудованием. Данные всё ещё там! Лежат на виду, чтобы любой мог их подобрать и использовать.

Её ответ, как она видит, выбивает из равновесия значительную часть зала; множество бровей хмурится, столкнувшись с недостатком собственных технических знаний. Обвинитель в особенности выглядит совершенно потерянным, смотрит на своего помощника в поисках совета и получает в ответ лишь пожатие плечами.

— Вы хотите сказать, к ним можно получить доступ? — вопрос, кажется, обращён скорее ко всем собравшимся, чем к ней.

— При наличии подходящих инструментов, — она сдерживает улыбку, рвущуюся на её губы, и превращает её во что-то приятно-нейтральное. — Как раз такие инструменты для такой цели я и разрабатывала. Мне нужно только разрешение. Под надлежащим надзором, конечно же, — она поворачивается к судье.

Вопросы продолжаются ещё какое-то время, но в большинстве случаев она просто снова указывает на завалы в нескольких километрах отсюда, где находятся ответы. В большинстве — но не во всех. В конце концов, поскольку никакой секретной программы суперсолдат не существовало, она может с уверенностью признать, что совершенно ничего не знает ни о каких заговорщиках, кроме Моррисона и Рейеса. Использовать в этом качестве Мину Ляо означало бы сделать все её три ниточки мёртвыми, а это могло бы быть уже перебором. И обвинить кого-то живого она тоже не может, иначе они могут саботировать её историю.

Иными словами, дело никуда не движется.

Очевидно, не она одна так считает.

— В свете прозвучавших сегодня утверждений постановляю приостановить дело против Ангелы Циглер до тех пор, пока высказанные здесь заявления не будут подтверждены или опровергнуты экспертами как возможные доказательства, — таково решение суда на сегодня.

Это не тот исход, на который она надеялась, но примерно тот, которого ожидали они с господином Кьярелло. В идеале, услышав от признанного учёного вроде неё, уже однажды совершившего невозможное, заявление о том, что она может просто извлечь данные из металлолома, его приняли бы как факт. Но при нынешнем положении вещей её прошлые достижения не обязывают менее технически подкованных людей слушать её с юридической точки зрения. Досадно, но это было учтено. Документация, которую ей придётся представить посредственной комиссии так называемых экспертов, уже почти готова. Ещё день-другой работы, и она будет готова впечатлить даже самых технически неграмотных коллег.

В общем и целом, начало выходит неплохое.

В тот миг, когда судья покидает зал, на неё сразу же набрасывается почти бешеная масса людей, перекрикивающих друг друга в надежде получить ответы на свои вопросы прежде всех остальных. Вопросы, на которые Ангела с огромным удовольствием отвечает. Да, доказательства есть в завалах. Да, она может их восстановить, она ведь только что сказала, разве нет? Именно чтобы подтвердить этот факт, она так долго ждала с объявлением. Без комментариев насчёт того, лгала ли она раньше об отсутствии программы суперсолдат, или почему остальные агенты настаивали, что её никогда не существовало, — это уже говорит её адвокат, эти два вопроса он перехватывает. Да, суд примет её помощь. Они ведь все здесь ради поиска истины, разве нет?

Она ожидает вмешательства, но не слишком из-за него тревожится. Во-первых, никакой информации о программе суперсолдат там нет, чтобы кто-то мог из-за них вмешаться. Во-вторых, всю свою карьеру она работала с лучшими из лучших и пока так и не встретила ни одной души, способной поспевать за ней. Во всяком случае, в рамках закона.

Когда ей неизбежно не удастся предоставить суду никаких доказательств существования их нелепого заговора, её обвинения придётся снять как неподтверждённые, после чего она вернёт свою лицензию и снова встанет на путь к дарованию человечеству вечной жизни с, как она надеется, Афиной вновь рядом. Не идеальный план, пожалуй, но, учитывая равнодушие мира к её более прямолинейным попыткам, ей пришлось довольствоваться тем, что есть.

Именно с такими оптимистичными мыслями, кружащимися в голове, она почти врезается обратно в реальность, представленную широкой грудью господина Райнхардта.

— А, — выходит, никого «позже» всё-таки не будет.

— Вот именно, «а», — подтверждает он голосом, похожим на гравий. — Наверное, ты предпочтёшь перенести этот разговор в более уединённое место? — он указывает на свору ворон, следующую за ней по пятам.

— Мисс Циглер...

— Я знаю, — беззвучно произносит она адвокату, впервые находясь в полном согласии с его позицией, а затем поворачивается обратно к крестоносцу с совершенно пластиковой улыбкой. — Что именно перенести в более уединённое место?

— Серьёзно? — он хмурится. — Вот так ты хочешь это сделать?

Совсем нет. Однако, хотя она предпочла бы быть полностью откровенной, а если уж это невозможно, то честной хотя бы с друзьями и семьёй, — она рано усвоила цену умения держать некоторые истины при себе. Быть может, она могла бы доверить ему свой план. Но, скорее всего, нет. Даже в своей вынужденной отставке он остаётся стойким защитником «Overwatch» или как минимум его доброго имени. В конечном счёте единственный способ совершенно точно обеспечить благоприятный исход — ничего не говорить.

— Не уверена, что понимаю, о чём ты.

— Правда, Ангела, — он произносит это слово так, будто она не лгала всю свою жизнь. — Что это за чушь о программе суперсолдат? Мы оба знаем, что её не было!

— ...Знаю ли? — отвечает она после долгой паузы, остро осознавая, какую сцену они вдвоём разыгрывают и как зрители уже снимают эту перепалку. — Не думаю, что я знаю и половину того, что наделал «Overwatch». И, как мне кажется, ты знаешь ещё меньше, — эту услугу она хотя бы может ему оказать. Бросать тень подозрения на него было бы не только жестоко. Это было бы бессмысленно.

Что-то меняется в выражении господина Райнхардта. Если прежде оно было грозовым, но решительным — не так уж непохожим на то, какое появлялось у него перед началом боевой задачи, когда всякая весёлость стекала с его лица, оставляя за собой закалённого ветерана, — то теперь что-то в нём ломается.

— Что с тобой случилось?

Часть её пластиковой маски плавится от жара, который вопрос разжигает под ней, и удерживается на месте только благодаря резкому дёрганью одного из её сложенных сейчас крыльев.

Что с ней случилось? Ничего. Вообще ничего. Она добивается результатов, как и всегда, несмотря на препятствия, давящие на неё со всех возможных сторон. Случилось то, что она оценила своё положение и решила спасти из него всё, что возможно, как делала всегда. Она что, должна ценить память «Overwatch» выше будущего? Мёртвых выше живых? Она должна игнорировать, что под завалами, под которыми она сама провела месяц, всё ещё ждёт спасения один человек? Это сделало бы её лучшим человеком в его глазах?

Она берёт лицо под контроль, и без всякой необходимости спрашивать прекрасно знает, какой ответ получила бы.

— Если на этом всё? — извиняется она, а на деле просто проталкивается мимо него, чтобы не сказать чего-то, что лучше оставить невысказанным.

— Что бы ты ни делала, ещё не поздно остановиться! — кричит рыцарь ей вслед.

Она не откликается на эти слова и уж точно не останавливается, расправляя крылья во всей их кроваво-красной красе, а затем взмывает в небо.

Полёт домой почти не успокаивает её растрёпанные нервы — слишком уж короток путь. При этом времени тратить на полноценную прогулку, которой жаждет её тело, нет. Её ждёт работа. Так было всегда.

Она успевает только войти в привычный ритм, когда странный звук разбивает её сосредоточенность. Ангеле требуется мгновение, чтобы узнать стандартный рингтон нового телефона, затем ещё одно — чтобы дойти до входной двери, возле которой она оставила куртку, и ещё одно — чтобы расстегнуть внутренний карман и выудить устройство.

Отец.

Ну конечно.

Она вздыхает, прижимая ребро всё ещё звонящего телефона ко лбу. Рано или поздно это должно было случиться, но... Но ничего. Она не знает, на что надеялась. Что родителям понадобится больше времени, чтобы услышать новости? Райнхардт уже им позвонил, она в этом не сомневалась. Что они, быть может, отложат вопросы до вечера? До завтра? До следующей недели, может? И зачем? Чтобы она прошла через то же самое, просто в другой день? Без сомнения, такая роскошь у неё всё равно будет. Снова и снова, когда старые коллеги начнут выражать своё недовольство. Словно она сама не могла бы об этом догадаться, и ей нужно постоянно напоминать этот факт.

Словно это имеет значение.

— Привет, пап!

Между её голосом и голосом отца проходит несколько ударов тишины, в течение которых она слышит удары собственного сердца.

— Включи телевизор, — отец сразу переходит к делу, и она ценит это как минимум наполовину. — Райнхардт в новостях.

Новости? Уже? И разве отец не в Швеции?

Вместо ответа Ангела включает громкую связь и идёт к телевизору, и в самом деле, вот он, Райнхардт, в прямом эфире на немецком, французском и даже итальянском канале, который она, кажется, ни разу прежде не включала. Он произносит грандиозную речь в защиту «Overwatch», осуждая её действия как порождённые смятением и дезинформацией, а бегущая строка объявляет всем желающим прочитать:

«Новые доказательства незаконной деятельности “Overwatch”?»

Хорошо.

— Молодец он, — произносит она, открывая на телефоне браузер, морща нос из-за экрана входа на любимый сайт, который ей не удаётся одолеть: она ведь ни разу не выходила из учетной записи на старом устройстве после регистрации.

— Объяснишь, может?

Нет. Это вряд ли. Но это же был не вопрос, верно?

— Была программа суперсолдат, — рассеянно отвечает Ангела на пути обратно в её комнату, а точнее — к её ноутбуку.

— Что, прости? — следует не впечатлённый ответ. — Та самая программа, в участии в которой подозревали меня?

— Она самая, — подтверждает она с энтузиазмом человека, идущего на виселицу, прежде чем бросить телефон на стол рядом с компьютером и сесть перед ним.

Секунды тянутся в тишине, пока отец переваривает её слова, прерываемые лишь мягким щёлканьем пальцев Ангелы по клавиатуре.

— Что ты натворила?

— Я дала показания в интересах истины, а не «Overwatch», — выдаёт она заранее выбранный ответ со всей уверенностью, оставшейся у неё на сегодня. Придётся ей проигнорировать звонок матери, если та тоже решит донимать её вопросами.

— Истины? — следующую паузу, вероятно заполненную его шагами с той стороны, Ангела заполняет постами в трендовом теге #overwatch. Их уже тысячи. — Какой истины? Не было никакой программы суперсолдат!

— Насколько тебе известно, — поправляет она. Что среди всей моря бредятины, которую ей пришлось сегодня всучить, по определению правда. — С тех пор как ты перестал проектировать оружие.

— А с каких пор ты это начала?

От этих слов её лицо кривится в гримасе. Это не обвинение, она знает, но они звучат так близко ко всем тем обвинениям, которые ей приходилось отражать в ходе своей работы, что она не может не огрызнуться.

— Сделать тело без способности к насилию — значит сделать калеку.

На их разговор снова опускается пауза, и в ней Ангела начинает листать ленту длиной в тысячу постов. Видео, где она произносит заявление. Где выходит из здания суда. Где они с Райнхардтом спорят. Где красная вспышка взмывает в небо, оставляя вопросы висеть без ответа. Обвинения, домыслы и яд. Направленные на «Overwatch» за предполагаемые преступления. На неё — за то, что она их покрывала.

Но в основном на «Overwatch».

— Ты хоть раз задумывался, как это было удобно? Для «Blackwatch», я имею в виду. Что Симада попал к ним в ту же секунду, как сошёл с операционного стола? Словно для него уже было готово место.

— Если ты сейчас скажешь мне, что твой провал был частью какого-то плана...

— Нет! Нет, — боже, нет. Это было бы самооговором. Отец никогда бы не рассказал, но они говорят удалённо. — Я говорю, что Моррисон увидел возможность.

— Джек бы так не поступил.

— В смысле, как он не позволил бы «Blackwatch» сорваться с цепи?

— «Blackwatch» был проектом Рейеса, и чем бы тот ни стал, это лежит на нём. Единственной ошибкой Джека было доверить «Blackwatch» ему. А не... снабжать его суперсолдатами.

Но он всё же снабдил Рейеса ими — ошибка это была или нет. Командир читал её документацию. Подробно расспрашивая её на эту тему, он знал о сверхчеловеческих качествах Гэндзи Симады всё, что только можно было знать. А затем всё равно подписал перевод этого мужчины под опеку Командира Рейеса. Всё это факт, и всё это она может использовать. Моррисон бы понял. Он подходил к героизму прагматично, соглашаясь на её решения даже тогда, когда они явно были ему не по душе. Рейеса она знала недостаточно хорошо, чтобы судить сейчас, но Моррисон? Он бы ворчал, спорил, мялся — и в конце концов согласился бы, что её работа служит всеобщему благу. Моррисон был упрямый, но не неразумный.

От отца он особенно отличался последним. Когда патриарх Линдхольмов что-то вобьёт себе в голову, извлечь эту мысль оттуда есть в лучшем случае упражнение в терпении, а слишком часто — в бессмысленности.

— Что ж, в таком случае тебе не о чём волноваться, верно? — при всём возмущении отца, Райнхардта и всех остальных её ложью им действительно не о чём тревожиться. Даже если она преуспеет, следствие всё равно не найдёт ничего, касающегося программы суперсолдат. Понадобился бы потрясающий подвиг юридического волшебства, чтобы наколдовать доказательства на основе несуществующих данных. В самом деле, если они все так уверены, что «Overwatch» не сделал ничего плохого, лучший способ это доказать — позволить Ангеле провалиться. К чему весь шум? — Если только есть что-то, что ты хочешь мне рассказать и к чему мне нужно подготовиться заранее?

— Я хочу знать, почему ты это делаешь, — стонет Отец. — Мы оба знаем, что это чушь. Ты столько раз просила меня о помощи, я бы заметил.

Впервые именно Ангеле нужно взять себя в руки на мгновение, чтобы не рассмеяться.

— Может, я лучше храню секреты, чем ты думаешь.

Долго они больше не говорят. Ангела мало что может сказать, кроме уже сказанного. И всё же эти несколько минут выматывают её настолько, что она на миг представляет, как выключает телефон и просто увядает в постели столько, сколько попросит разум.

Какой, однако, отвратительный образ.

Сон ей пока не нужен, и он не решит ни одну из её проблем. На самом деле он лишь добавит новых, когда после пробуждения у неё останется ещё меньше времени, чтобы собрать результаты своих работ за последние недели в нечто презентабельное для техников, которые вскоре запросят у неё эти файлы. Особенно учитывая, что рабочего образца для демонстрации у неё пока нет — есть только теоретическая модель.

Но восстановление данных едва ли передний край науки. Проблема здесь в масштабе (с которым её наниты справятся без труда) и повреждении (с которым мало что можно сделать). В любом случае качество данных сейчас не проблема. Вопрос только в том, возможно ли вообще её решение для их получения. Или, точнее, сможет ли она убедить других, что оно возможно.

Это достаточно просто. За годы в «Overwatch» у неё было немало возможностей попрактиковаться именно в этом.

Только возможности ей так и не дают.

У Ангелы выдаются насыщенные несколько дней между слушанием и новостями. Вскоре после разговора с отцом её телефон начинает звонить каждые несколько минут и не прекращает до позднего вечера; в основном журналисты, на большинство чьих вопросов она велит вместо этого обратиться к её адвокату. Повторяющаяся, почти автоматическая монотонность этого действа почти позволяет ей возвращаться к работе между звонками. Пока не звонит Уинстон вместе со своей смещённой во времени подругой. Или её бывшие ассистенты.

Или Бригитта.

— Там реально была программа суперсолдат?

— Что-то мне кажется, папа уже выдал тебе один-единственный истинный ответ, — тянет она.

Девушка фыркает:

— Ну, типа да, но... не он же сделал робота-ниндзя. Откуда ему знать?

— Во-первых, киборга, — поправляет Ангела. — И я не делала его ниндзя. Это он подхватил уже сам. Я ничего не понимаю в драках.

— Разве у тебя нет пистолета?

— Уже нет, — похоронен вместе с остальным агентским снаряжением. Технически он всё равно всегда был собственностью «Overwatch». — К тому же я никогда не использовала его на заданиях.

— Никогда? Нет, стоп. Неважно. Хватит уходить от вопроса!

— Я не ухожу от вопроса, — Ангела уходит от вопроса. — Я весь день отвечаю на один и тот же вопрос. Знаешь, на сколько звонков я сегодня ответила? Я вот нет. Сбилась со счёта где-то на тридцати. Завтра наверняка прочтёшь обо всём в газетах.

И всё же, когда тьма сгущается в глубокую ночь, один голос остаётся показательно молчаливым. Настолько, что Ангела решает: может, ей самой стоит позвонить и покончить с этим.

— Как ты держишься, дорогая?

Приветствие матери своей банальной обыденностью требует нескольких секунд, чтобы Ангела собрала внезапно рассыпавшиеся мысли.

— Нормально, — в итоге выдаёт она по умолчанию. — Но бывало и лучше.

— Могу представить, — Ангела слышит в её голосе лёгкую улыбку. Ту самую, знающую, в которой она никогда не может расшифровать, что именно та знает. — Ты сегодня уже кушала?

И этот вопрос снова заставляет её замолчать. Она ела... вчера, кажется? Ту же картофельную запеканку, которую доедает всё это время с последнего визита Райнхардта. Мужчина ест в пять раз больше неё и готовит соответственно.

— Как раз собиралась, вообще-то, — она морщится, замечая время в углу экрана.

— Вот и правильно. Тебе тоже нужно заботиться о себе, не забывай это.

Только это неправда, верно? Она может продержаться месяц без сна. Без воды. Без еды. Она может продолжать, когда любой другой был бы мёртв. Когда никто другой не смог бы. Когда никто другой не сможет. Она — единственная, кто может.

Впрочем, спустя какое-то время она всё равно доедает запеканку после того, что по сути сводится к жалобам на прошедший день. Было бы жаль дать ей пропасть, и почему-то она сомневается, что Райнхардт в ближайшее время зайдёт помочь с ней или приготовить новую. Так даже лучше, в самом деле. Они вдвоём могут помириться когда угодно, но прямо сейчас ей не нужны отвлекающие факторы, которых можно избежать, и она не думает, что какое-либо примирение вообще вероятно в обозримом будущем.

Жаль. Но оно неизбежно.

Ночь она проводит за работой, наконец получив возможность сосредоточиться, когда половина мира спит, а другая убрана в её почтовый ящик, который она проверяет лишь утром и видит: нет, суд всё ещё не запросил её исследовательские файлы. Это едва ли удивительно. Вряд ли у них случайно оказались под рукой нужные техники, готовые к вызову. По правде говоря, она ожидает, что их сбор займёт около недели, так что, когда на второй день новостей нет, Ангела тоже совсем не удивляется.

На третий день разражается буря — и совсем не так, как она ожидала.

— Вы видели пресс-конференцию ООН? — вместо приветствия спрашивает её адвокат.

— Которую? — шутит она лишь наполовину. Они, может, и не происходят через день, но, если немного округлить числа, не исключено, что они бывают каждые два дня.

— Ту, где они объявили, что собираются уничтожить наши доказательства.

На миг мир останавливается — её сердце, дыхание и разум застывают вместе с ним, а в следующий миг в её груди расцветает огонь, будто подпитанный всем теплом, покидающим остальное её тело; он вытягивает кислород из лёгких, на короткое мгновение оставляя её с лёгкой головой.

— ...Что?

— Не знаю. Я только что услышал. У вас есть знакомые в Женеве, верно? Звоните им. Посмотрите, что сможете узнать. Я сейчас еду устроить скандал в суде, может, там мне что-нибудь скажут. Это не может быть полностью законно.

Ей требуется всего несколько секунд, чтобы найти нужную запись выступления, когда мужчина кладёт трубку. Оно длится всего несколько минут, без особой помпы и с ещё меньшим числом присутствующих. Представитель — невзрачный мужчина, чьё имя она либо ни разу не слышала, либо не удосужилась запомнить, — объявляет, что руины цюрихской штаб-квартиры «Overwatch» будут немедленно закрыты властями Цюриха по соображениям безопасности, пока находящиеся там чувствительные данные, которые злоумышленники могут использовать против общественности, не будут безопасно и надёжно уничтожены.

Что это за материалы, не уточняется. Даже когда немногочисленные присутствующие журналисты хватаются за возможность засыпать чиновника вопросами. Даже когда Ангела цепляется за каждое слово, пытаясь найти хоть одно, способное придать смысл услышанному, — хоть чему-нибудь. Почти два месяца руины оставались в руках местных властей, которые рылись в них сначала в поисках выживших, а затем, куда дольше, — в поисках тел, чтобы вернуть их семьям. Всё это время весь мир, с ООН во главе, только и рад был осуждать «Overwatch» и его агентов за проступки как настоящие, так и вымышленные. Но теперь, когда она предложила способ добыть доказательства, которых они так жаждали, они предпочитают вместо этого их уничтожить?

Защиту объекта она могла бы понять. Защита была бы логичной после её заявления, когда кто угодно мог попытаться заполучить часть данных. Она могла бы понять нежелание властей привлекать к делу её, чтобы ограничить потенциальное вмешательство в доказательства. Она могла бы даже понять, не восприми они её утверждения всерьёз и не предприми вообще ничего.

Вот только всерьёз их, очевидно, восприняли, а связанный риск сочли недопустимым.

Но какой риск? Никакой программы суперсолдат не было!

...Или всё же была?

Приступ сомнения, внезапный и головокружительный по своей силе, овладевает уверенностью Ангелы. Что было в базовых накопителях, в Афине, из-за чего их материнская организация решила, что риск слишком велик, чтобы оставить его без ответа? Неужели Ангела могла не знать о программе суперсолдат, существующей прямо у неё под носом? Не могла же, верно? Она бы...

Она резко встаёт; мир под её ногами кажется менее надёжным, чем когда-либо, а её крылья словно готовы прорваться уже не только сквозь её одежду, но и сквозь её кожу. Сотня мыслей в минуту кружит у неё в голове, пока она быстро меряет шагами скромную ширину спальни, зубы впиваются в губы, а её суставы хрустят в заламываемых руках.

Неважно, решает она. Заговор или нет, её миссия остаётся прежней — извлечь накопители основной памяти Афины из завалов. Ей вообще не следовало полагаться на кого-то другого в этом деле. С её нанитами она могла бы...

Она шлёпает дрожащими ладонями по щекам, замирая ими хотя бы на миг вместе со всем остальным телом.

Неважно. Сейчас важно, что можно сделать дальше. Законные пути; должна быть какая-то государственная структура, куда она может подать апелляцию. ООН не может просто так вломиться в Цюрих, будто он им принадлежит, им нужны всевозможные разрешения... а значит, они их уже получили. И всё же попытка не повредит. Даже просто выиграть время было бы полезно, пока она придумывает более насущное решение. Господин Кьярелло, без сомнения, будет знать, что делать на этом фронте.

Знакомые в Женеве у неё действительно есть, но она уже проверяла их полезность до всей этой ситуации и обнаружила, что она удручающе мала, когда они не отказывались помогать ей напрямую. Что касается её знакомых в «Overwatch», с подавляющим большинством из них она с трёхдневной давности не разговаривает. Она всё равно позвонит каждому. Возможно, это последнее открытие встряхнёт их достаточно, чтобы пересмотреть её позицию. Или хотя бы свою. Райнхардт... ну, может, не Райнхардт. Но все остальные — точно.

И вновь больше всего пользы она, вероятно, получит от СМИ. Её заявление в суде почти беспрерывно крутится в новостях с момента слушания, и каждое уважающее себя издание вцепилось в возможность того, что знаменитый учёный «Overwatch» раскрывает незаконные тайны своей службы. Вмешательство ООН, чтобы это остановить, наверняка перегреет и без того разгулявшиеся домыслы. Несомненно, должен существовать способ этим воспользоваться.

Однако всё это снова перекладывает бремя на чужие плечи. Всё это стоит сделать. Что-то даже может сработать. Но ей нужно нечто лучше. Нечто, что обеспечит успех, если всё остальное провалится, — чтобы она смогла увидеть, как её подруга оживёт, что бы ни думал безразличный мир.

Задача, конечно, грандиозная, но никак не более невозможная, чем мириады невозможных вещей, которые она уже совершила. В сравнении с ежедневными вызовами её работы насколько сложным вообще может быть приобретение нескольких сотен килограммов металлолома?