Разомкнутый Круг (гет)

В этот раз он не звал. Она сама почуяла что-то неладное, даже будучи за тридевять земель, границ и Кругов. И почти сразу догадалась. Зная канву событий, она не имела жестких временных рамок для них. Вряд ли их имел даже Дом. Только примерную очередность, и на очереди сейчас было то, что наверняка и случилось, заставив зайтись что-то внутри, под жестяным теплым колечком.

Слепой лежал на полу веранды, скрутившись плотным клубком, пряча себя в себя, как изнемогающий волк. Ему даже недостало сил доползти до комнаты и кровати — сложился, видимо, где стоял, куда добрел на последнем усилии воли, стремясь в свою спасительную нору.

Тварь присела на корточки рядом, осторожно дотронулась до ужасающе хрупкого и почти ледяного плеча. Откинула прямые как дождь, пропитанные потом волосы. Глаза его открылись — с усилием, не подходящим для такого простого действия, и на Тварь, нет, сквозь Тварь, уставились два непрозрачных жутких пятна, залитых глухим серебром. Она видела уже эти пятна — там, в Доме, где он водил ее коридорами и знакомил с Арахной на чердаке.

Она не боялась их — там. Потому что всегда было здесь, где его глаза оставались живыми и серыми, иногда серьезно-стальными, иногда — с искрами лесного смеха на дне, иногда — почти растворявшими сталь в живой темноте зрачков, когда он смотрел на неё.

Здесь они — пугали. Сообщали о глубочайшей неправильности, если не о катастрофе. Слепой снова был слеп — на Изнанке, в своем старом дощатом доме, в своем извечном убежище, всегда игравшем на его стороне.

Она знала, что стало причиной. Она знала, что будет откат. Она не знала, какой и насколько сильный. И совершенно не представляла, что теперь делать.

— Чем я могу помочь? — болезненно, словно это её скручивало сейчас на полу, спросила она.

Ребра под её ладонью едва заметно дернулись — как будто вспомнив, что дышать всё-таки надо. Воздух они качали со свистом, спотыкаясь, отдельными толчками, каждый раз — как будто вопреки.

Пальцы его — холодные, негнущиеся — сжались в кулак, словно хватая что-то невидимое.

— Ничем… — скрежетнул он наконец глухим и гулким голосом, как из-под воды. — Не трогай.

Но руку её не стряхнул.

Сколько-то вдохов утонуло в этой воде бесследно, прежде чем он снова заговорил — отстраненно, тяжко роняя слова, которые больше не держались внутри.

— Я… не слышу Лес.

Запнулся, замолк, хрипнул чем-то под ходившими ходуном рёбрами.

— Совсем. Ни шороха. Ни отклика. Как будто… — Слепой с усилием втянул воздух. — Как будто меня вычеркнули.

Попытался пошевелиться, но тело снова скрутилось в кольцо, инстинктивно, по-звериному. Челюсть дрогнула.

— Я знал, что будет плата, — продолжил он едва различимым шелестом. — Просто… думал, она будет другой. Боль — ладно. Это переживаемо. А вот это…

Слепой замолчал. Дымка в глазах никуда не делась, но из-под неё, затапливая поверх, сочился страх. Трезвый, колючий, волчий страх остаться без территории, что исконно была его.

— Если Изнанка меня отвергнет… — он не договорил, потому что дальше начиналась пропасть.

Ломкие пальцы поползли по полу, нащупали запястье Твари. Окольцевали — слабо, почти символически, точно хотели увериться, что снаружи этого кольца ещё кто-то есть.

— Ты… — он перевёл дыхание, зазвучавшее чуть менее вымученно. — …посиди. Рядом. Пока это… — он снова не нашёл слова и не стал искать. — Пока не отпустит. Или пока не пойму, что делать дальше.

— Неужели эта Крестная стоит таких мучений?! — растерянно, а потому зло выплюнула, почти крикнула Тварь.

Вопрос был риторическим, потому что — а что тут скажешь?! — но Слепой ответил, мелко неостановимо содрогаясь под ее рукой:

— Стервятник стоит.

Голова его слегка повернулась в её сторону, но белый взгляд скользнул мимо.

— Я не жалею, — веско проговорил Слепой. — Если что — всё равно сделал бы так же.

И Тварь в который раз убедилась, что да, придись ему повторить всё заново, он снова бы повторил. Потому что Вожак, вурдалака ему в печёнку, Хозяин, мать его, Дома, не оставляющий ничего себе.

— Почему не позвал? Зачем было рисковать самому? — понимая, что упрямца не переупрямить, сокрушенно спросила Тварь.

Бескровные губы шевельнулись, но звук родился только со второго раза, хриплый, скребущий.

— Потому что не знал, чем это обернётся, — пустые глаза на миг прикрылись. — И если б знал… всё равно не позвал бы.

Он попытался вдохнуть глубже — не вышло, воздух снова оборвался где-то на полпути.

— Это моя цена, — выдавил он наконец. — Не твоя. Не хотел, чтобы тебя так же… ломало.

Ледышки на ее запястье дрогнули.

— Ты бы всё равно пришла. А я не хочу, чтобы ты платила за мой выбор.

— Дурень, — в сердцах, со щемящей нежностью припечатала Тварь, не зная, плакать ей от последствий или радоваться от причин его чертова героизма. — Ничего бы со мной не было. Я трачу на такие вещи не себя, а беру понемногу у мира — и того, который не хочет отпускать, и того, который нехотя принимает. С них не убудет, вон они какие большие. В отличие от тебя…

Она рвано вздохнула, поудобнее мостясь рядом с ним, обвилась вокруг его скорченной, сжавшейся в точку фигуры, прямо там, на припорошенном пылью полу, стремясь как можно больше поделиться теплом — так кошки лечат больное место, только здесь болел весь Слепой.

— Сейчас уже ничего не сделать, будем разгребать, что имеем. Но в будущем… прошу! Если тебе приспичит ещё кого-то вытаскивать, свистни меня на подмогу.

Худое тело под ее руками била дрожь, он опять судорожно вдохнул, будто захлёбываясь, и голос снова прорвался — хрусткий, сорванный, но настойчивый.

— Изнанка… разобрала её. До основания. До того, чем она всегда была. Маленькая. Злая. Пустая. Даже… — намек на усмешку, белый на белом. — Даже жалкая.

— Я не знаю, что с ней теперь будет, — продолжил он, отдышавшись. Серебро потускнело, подернулось патиной. — И знать не хочу. Моё дело было — убрать. Если Изнанка меня за это накажет… — он привычно оборвал перед непроизносимым, потом упорно закончил: — Значит, так и надо.

Тварь посильнее обняла пронзаемые дрожью плечи. Прижалась лицом к распахнутым опустевшим глазам. Прошептала куда-то в переплетение черных прядей, дыша теплом и Лесом:

— Я знаю, что ты иначе не мог. Поэтому я и здесь, — с гордостью, перемешанной с горечью.

— Лес вернется, — продолжила, не успокаивая сладкими сказками, а с твердой уверенностью. — И Изнанка простит. Не может не простить.

Он прижался лбом к её плечу — неловко, на ощупь, но попал. Застыл.

— Только… — голос стал едва слышным. — Не уходи. Пока я такой.

* * *

Время шло.

Трясти Слепого перестало, он больше не был таким промерзшим и хрупким, как ледяная пластинка с зимнего окна. Особенно после горячей ванны и литров крепкого чая, организованных Тварью.

Но Лес всё так же молчал. Изнанка не отторгала, не выплевывала его из себя, но как будто бы перестала прислушиваться, подкидывать словно невзначай то одно, то другое нужное: сигареты ли, мелочь в карманах или верную тропу.

А главное — не уходило серебро из глаз. Он не знал это свое обиталище так досконально, памятью тела, рефлексами, опережающими мысль, как знал и чувствовал Дом. Здесь в том не было нужды, ведь он пришел сюда зрячим, уже умея полагаться на это чувство.

Конечно, он не спотыкался, что ни шаг — спасали волчьи реакции, но смотреть, как он ощупью, с пугающей неуверенностью передвигается вдоль стен, было больно и жутко.

Тварь не только верила — знала, что всё должно, просто обязано вернуться. Но вот когда?..

В итоге она, не выдержав, объявила, брякнув сердито задребезжавшим чайником о плитку:

— Всё, хватит! Сколько же можно!

Слепой, подняв на неё незрячую амальгаму глаз, полускрытую за сигаретным дымом, со всем возможным спокойствием уточнил:

— Ты уходишь?

Он бы не удивился. Он бы сам от себя такого ушел, только вот было некуда. Она ещё долго держалась — потому что упрямая, как и он. Но у всякого упрямства есть предел, превращающий его в самопожертвование. Этого Слепой не хотел ни для нее, ни для себя.

— Треснуть бы тебя, чем попало, — почти прошипела Тварь, отбирая у него окурок и добивая в две сильные быстрые затяжки. — Мы уходим, всё! Хватит ждать милостей от природы, Изнанки и чёрта в ступе. Пора поискать их в каких-то других местах.

— И это значит? — приподнял одну бровь Слепой, что в сочетании с пустыми глазами смотрелось страшновато и дико.

— Что время назрело и перезрело для второго урока.

— Ты хочешь вытащить куда-то теперь уже меня? А толку? — вздернул костлявые плечи Слепой.

Пальцы его, лишенные якоря в виде сигареты, бесцельно бродили по столу, как живые.

— К тому же, мне нельзя отлучаться надолго и далеко. Я нужен Дому — или очень скоро буду нужен.

— Ты нужен Дому собранным, здоровым и целым, — не стала миндальничать Тварь. — И, если мои предположения верны, вряд ли мы отлучимся надолго.

Слепой вздохнул. В ее словах была правда, слишком много правды. И хотя в Доме целых-здоровых не было, включая его, он не мог позволить себе расклеиться ещё и здесь.

Он поднялся, едва заметно отставил от бедра руку с растопыренными пальцами: так он теперь ходил, ответил:

— Ты повторишь мне ещё раз, что нужно делать? Боюсь, я не всё уловил до конца в предыдущий раз.

Тварь подошла, взяла его за руку — не страховочную, а вторую, слегка сжала как бы в поддержку.

— У тебя всё прекрасно получится. Тем более, что первый пункт, облегчающий переход практически с места: закрыть глаза, у тебя уже готов.

Вместе они подошли к двери в комнату, и по знакомому скрипу и движению воздуха Слепой понял, что она ее, до того оставленную нараспашку, закрыла.

— Теперь открывай. Просто вспомни, что чувствовал по дороге к Городу за туманом — и открывай.

* * *

За дверью был лес.

Не тот — глубокий, тягучий, наполненный переплетенными папоротниками и тайнами. Этот был светлее и выше, вряд ли моложе, просто — другой. Тонкие гладкие стволы уходили ввысь ровно, как минареты, кроны звенели, словно в них заблудился ветер, хотя ни одна ветка не шевелилась. Свет торжественными столпами стоял между деревьями, прозрачный, вечно юный, нескончаемый.

Слепой вдохнул — и замер.

Каждая прожилка на больших, напитанных солнцем листьях, каждый блик на поверхности многочисленных крошечных озерец, раскиданных там и сям в траве — просто вернулись, вступили в глаза спокойно и полноправно, как всегда там и были. Словно и не было никакого непроглядного серебра.

— Я вижу, — тихо сказал он.