Сын Астории (джен)

Прошло два с половиной года.

1943 год уходил неохотно. Декабрьские сумерки опускались на Лондон уже к четырём, и даже магия не могла разогнать эту промозглую черноту. Косой переулок, некогда пестрящий яркими вывесками и крикливыми зазывалами, съёжился. Многие лавки стояли заколоченными — хозяева уехали, кто в Америку, кто в Канаду, кто просто подальше от войны, которая добралась и до волшебной Британии. Витрины, там, где они ещё уцелели, зияли пустотой. Редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в мантии, не глядя по сторонам.

Фонари горели вполнакала — экономили магический свет. Воздух пах снегом, гарью и чем-то ещё, неуловимым, похожим на запах покинутых домов.

Астория шла по переулку быстро, ступая по подмёрзшим камням. Время для неё давно перестало быть линейным: она жила от зарплаты до зарплаты, от письма до письма, от приступа простой усталости до приступа кошмарной усталости. Но сегодня, в канун Рождества, она свернула с привычного пути и побрела в самый конец Косого переулка, туда, где лавки жались друг к другу, будто боялись оставаться в одиночестве.

Здесь, между магазином зачарованной посуды и закрытой чайной, пряталась лавка старого часовщика. Случайные прохожие в один голос уверяли, что здесь можно приобрести лучшие часы волшебной Британии. Астория раньше никогда не замечала этого места, но сейчас, когда всё остальное выглядело одинаково уныло, золотистый отсвет в витрине притянул взгляд.

Старик вывешивал табличку на дверь. Худой, сгорбленный, с дрожащими пальцами, унизанными серебряными перстнями. Табличка была деревянной, с выжженными буквами: «Всё распродаётся. Заходите, пока есть что брать».

Астория остановилась.

— Уезжаете? — спросила она.

Часовщик поднял на неё водянистые глаза.

— В Штаты. К сыну. Здесь оставаться опасно. Гриндельвальд… — он не договорил, махнул рукой. — Вы заходить-то будете или так и будете на холоде стоять?

Она вошла и огляделась. Лавка оказалась крошечной, тесной клетушкой, где каждый дюйм стены был занят часами. Они висели, стояли, лежали, тикали, чирикали, кряхтели, квакали, отсчитывали время, или приход и местонахождение родных. Повсюду был запах старого дерева, волшебной пыли и масла. Слабый свет исходил от зачарованной лампы под потолком — не яркий, но достаточный, чтобы разглядеть лицо покупателя.

Витрины были почти пусты — остатки распродажи. Несколько будильников, песочные часы с разноцветными камушками внутри, настенные часы с кукушкой, которая давно не высовывалась, два карманных хронометра в потёртых серебряных корпусах. И несколько штук наручных часов. Один из экземпляров приковывал внимание.

Астория не могла отвести взгляд.

Крупные мужские часы. Тяжёлый золотой ободок, тёмно-синий циферблат, напоминающий ночное небо. Стрелки — тонкие, изящные, покрытые светящимся составом. Сапфировое стекло, безупречно прозрачное, не затронутое временем. На задней крышке — гравировка: звёзды и полумесяц.

Один взгляд на эту вещь говорил о статусе будущего владельца. Часы не просто показывали время — они заявляли, что их хозяин не из тех, кто ждёт милостей от судьбы.

Астория почувствовала, как защемило под ложечкой.

— Сколько? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Старик посмотрел на неё — долго, изучающе. В его взгляде мелькнуло любопытство — что эта женщина, похожая на нищенку, забыла в его лавке?

— Было сорок галлеонов, — сказал он негромко. — Отдам за двадцать пять.

От суммы перехватило горло. Это же было целое состояние! У неё было только пять галлеонов.

Астория зажмурилась на секунду, пересчитывая в уме то, что лежало дома. Серьги в шкатулке. С ними она не расставалась до самого завода. Их можно продать.

— Я возьму за десять, — сказала она, открывая глаза.

Часовщик возмущённо замолчал. Его брови полезли вверх, жилистые пальцы забарабанили по столешнице.

— Десять?! Девушка, вы в своём уме? Это произведение искусства! Это…

— Я знаю, что это, — перебила Астория. — Я знаю цену хорошим вещам. И я знаю, что вы уезжаете. И вам нужно избавиться от всего, что не влезет в чемодан.

Старик прищурился.

— Двадцать два.

— Двенадцать.

— Двадцать.

— Тринадцать.

— Девятнадцать, и больше я не скажу ни кната.

Она выдохнула. Девятнадцать.

— Отложите до завтра, — сказала она. — Мне нужно снять деньги.

Часовщик подозрительно уставился на неё.

— Вы придёте?

— Приду.

Он что-то буркнул, сгрёб часы с витрины и убрал под прилавок.

— До завтра, — сказал он. — Если не придёте — продам первому, кто даст восемнадцать.

Астория выскочила из лавки. Внутри всё дрожало — не от холода. Девятнадцать галлеонов. Четырнадцать нужно найти. За ночь.

Она почти бежала по Косому переулку, не замечая редких прохожих, не обращая внимания на холод. В голове вертелись цифры. За серьги хорошо было бы выручить двадцать.

Сердце больно кольнуло от предстоящей потери.

Она влетела в «Дырявый котёл», проскочила в каминную сеть и через минуту уже была дома.

* * *

Шкатулка стояла на самом дне комода. Простая, деревянная, с потускневшей резьбой. Астория открыла крышку. На дне, на кусочке бархата, лежали серьги.

Маленькие аметисты в старинной оправе. Яркие, прозрачные камни, переливающиеся голубизной при повороте. Драко выбрал их сам. Она помнила тот день — их первую годовщину, завтрак в постель, маленький бархатный футляр.

Она никогда их не снимала. Даже когда мылась. Даже когда спала. Сняла только в день, когда впервые надела заводской комбинезон — украшения были под запретом.

Руки дрожали, когда она брала их. Они были на ней, когда она в последний раз видела Драко.

Астория зажмурилась, сунула серьги в карман и вышла.

* * *

Ювелирная лавка находилась на той же улице, где когда-то она покупала мантию Тому — тогда, в первый раз, когда мир ещё был другим. Астория вошла внутрь с таким чувством, будто шла на казнь.

Гоблин за прилавком был настолько старым, что Астория не решилась бы угадывать его возраст. Длинные пальцы с острыми когтями, глубоко посаженные глаза, нос с горбинкой. Он долго вертел серьги в руках, подносил к лампе, к лупе на длинной ножке, нюхал.

— Хорошая работа, — сказал он наконец. — Ручная. Дам десять.

— Двадцать, — твёрдо сказала Астория.

Гоблин усмехнулся.

— Им честная цена — десять.

— Восемнадцать.

— Десять.

— Семнадцать, — голос неуверенно дрогнул.

— Одиннадцать, — устало выдохнул скряга. — И это последнее слово.

Сердце у нее упало. Одиннадцать. Это слишком мало!

Астория сжала зубы. Она хотела хотя бы пятнадцать, но понимала — больше не выжать. Она кивнула.

Гоблин отсчитал монеты, не глядя. Астория взяла их, пересчитала — ровно одиннадцать. Она вышла из лавки и прислонилась к холодной стене.

Одиннадцать. Этого недостаточно.

Не хватало еще трех.

Она знала, что у Дженни нет лишних денег. Просить у неё — значит поставить её в неловкое положение. Дома ничего ценного не осталось. Заклинаниями деньги не создаются.

Она поднесла руку к голове, провела по волосам. Волосы когда-то были её гордостью. Каштановые, густые, с рыжинкой на солнце. Она не стригла их, только подравнивала кончики. В Хогвартсе их заплетали в косу однокурсницы. Драко любил запускать в них пальцы. После замужества она носила сложные причёски, утыканные драгоценными шпильками.

Волосы были символом той Астории — беззаботной, любимой, богатой.

Сейчас висели тусклыми прядями, секлись на концах, выпадали после бессонных ночей. Но они были длинными. До талии.

Астория смотрела на своё отражение в тёмной витрине и не узнавала себя. «Волосы отрастут, — подумала она».

Но в глубине души она знала, что это неправда. Отрастут уже не те волосы. И не на той женщине.

* * *

Она вошла в парикмахерскую. Женщина с ножницами посмотрела на неё с сомнением.

— Даже не думай, — сказала она. — Волосы — это то, что мужчинам нравится.

— Мне не нужны мужчины, — ответила Астория. — Мне нужны деньги.

Парикмахерша пожала плечами и взяла ножницы.

— Дам два галлеона. Бери или уходи.

Астория закрыла глаза и снова приступила беспощадно торговаться.

* * *

Ножницы щёлкнули.

Тяжёлая коса упала на пол. Астория смотрела на неё, на эту мёртвую, безжизненную верёвку, которая когда-то была её красотой, и не чувствовала ничего. Пустота. Такая же, как в Косом переулке.

Она повернулась к зеркалу.

Короткие неровные пряди торчали в разные стороны. Уши, которые она всегда прятала под волосами, теперь торчали нелепо и смешно. Шея казалась слишком тонкой.

Она провела рукой по коротким волосам. Непривычно. Странно.

Новый имидж стоил того. Теперь у неё будут часы.

* * *

Том приехал на Рождество утром двадцать третьего.

Астория услышала хлопок аппарации в саду и выбежала на крыльцо босиком, накинув на плечи старый платок. Он стоял у калитки — высокий, прямой, в тёмной дорожной мантии со значком старосты на груди. За его спиной серело зимнее небо, голые ветви яблонь тянулись вверх, как переплетённые пальцы мертвецов.

Он стал ещё выше. Она заметила это сразу: теперь он возвышался над ней почти на голову. Плечи расправились, черты лица стали мужскими. Детство, которое никогда не было по-настоящему детством, ушло окончательно. Перед ней стоял почти взрослый мужчина.

Астория шагнула к нему, обняла — он позволил, но не дольше секунды. Его руки скользнули по её спине, не сжимаясь, и тут же опустились.

— Ты подстриглась, — сказал он, отстраняясь. Взгляд скользнул по её голове, задержался на торчащих прядях.

— Так удобнее на заводе, — ответила она легко. Слишком легко.

Астория видела, как его челюсть напряглась, едва заметно, на секунду.

Она взяла его за руку и повела в дом.

* * *

Тридцать первого числа, вечером, после ужина, скудного, как и всегда, но с яблочным пирогом, который она пекла только для него, Астория протянула Тому маленький свёрток.

Бумага была старой, перевязана бечёвкой. Она перевязывала его трижды — всё никак не могла завязать узел ровно.

— Это тебе, — голос выдавал волнение. В последний раз она так ждала его дня рождения, когда планировала поездку в Египет.

Том взял свёрток. Развернул. Часы лежали на его ладони: тяжёлые, золотые, с тёмно-синим циферблатом. Стрелки светились бледно-голубым.

Он замер.

— В волшебном мире дарят часы на совершеннолетие, — тихо сказала Астория. — Ты знаешь.

Он знал. Каждый волшебник это знал.

— Это мне? — голос был ровным, слишком ровным.

— Да.

Он повернул часы крышкой вверх. Звёзды и полумесяц. Похожие созвездия она показывала ему в телескоп, когда он был маленьким.

Тишина затянулась.

— Ты продала серьги, — сказал он. Не вопрос.

Астория молчала.

— Ты продала серьги, которые всегда носила. — Он не договорил.

— Да, — сказала она.

Он сжал часы в кулаке так, что побелели костяшки. Металл, должно быть, впился в ладонь, но он не замечал.

— И волосы. Ты остригла волосы ради этого.

— Это был подарок, — голос Астории дрогнул. — Твой подарок.

— Я не просил! — Он почти крикнул, и она увидела на секунду мальчика, который стоял у окна в приюте и боялся поверить. — Ты работаешь на этом проклятом заводе. Ты встаёшь в пять утра. Возвращаешься, когда уже ночь. — Он схватил её ладонь. — Ты продала серьги, которые тебе подарил покойный муж. Ты остригла волосы, как… как…

Он не договорил, отвернувшись к окну.

— Ты не должна была, — сказал он глухо.

— Должна, Том. Это традиция! Я не могла вынести мысль, что у тебя не будет своих часов.

— Я не хочу, чтобы ты работала на заводе.

— Я знаю.

— Я не хочу, чтобы ты продавала серьги. Не хочу, чтобы ты остригала волосы. Не хочу, чтобы ты…

Он замолчал. Повернулся к ней.

Его глаза — чёрные, блестящие, полные чего-то, что она не могла прочитать.

— Ты не должна была, мама, — повторил он, уже тише.

Астория шагнула к нему, обняла. Положила голову ему на грудь и услышала удары сердца. Оно колотилось слишком быстро.

— Я хотела, — сказала она. — Это мой подарок. Не спорь.

Он не обнял в ответ, но и не отстранился. Стоял, как столб, тяжело дыша.

Потом медленно, неловко, будто впервые, опустил руки на её плечи.

* * *

Том надел часы на руку. Застегнул ремешок — туго, почти больно. Металл был холодным, но внутри разливалось странное тепло.

— Сколько они стоили? — спросил он.

Астория отвела взгляд.

— Не важно.

Том словно не слышал, продолжал рассуждать сам с собой.

— Ты могла купить себе тёплое пальто. Или новые ботинки. Или просто поесть нормально месяц. Но ты купила часы. Мне.

Астория подняла на него глаза.

— Ты мой сын, Том. Ты — единственное, что у меня есть.

Он сжал челюсть. Глаза блестели, но не от слёз, он не умел плакать. От чего-то другого, более страшного. От осознания, что он не может это остановить. Что она будет жертвовать собой снова и снова, а он не в силах ей запретить.

Он отвернулся к окну. За стеклом темнел сад, яблони тянули ветви к звёздам. Часы на его руке светились в темноте — бледно-голубым, ровным, упрямым светом. Он гладил циферблат большим пальцем и думал, что это самая дорогая вещь, которую он когда-либо держал.