Мир отомэ-игр тяжёл для списанного Корректировщика (гет)

Воздушный корабль, который герцог одолжил нам для поездки, можно было описать одним словом: «неприличный».

Я и раньше летал на воздушных кораблях — в этом мире без них почти никуда не доберёшься, — но это было нечто совершенно иное. Пассажирский салон почти не уступал размерами главному залу моего поместья, стены были обшиты тёмным полированным деревом и отделаны золотыми украшениями, которые, вероятно, стоили дороже годового урожая деревни средних размеров. Сиденья были обиты какой-то маслянисто-мягкой кожей, которая практически проглатывала тебя целиком, стоило тебе только сесть на них.

И там даже была хрустальная люстра.

На летающем корабле.

Один серьёзный порыв ветра, и эта штука кого-нибудь обезглавит.

Оливия, похоже, пришла к тому же выводу: она взглянула вверх на покачивающуюся люстру и осторожно сдвинулась на несколько сантиметров в сторону от зоны поражения.

Мне следовало наслаждаться этим. Халявное путешествие в роскоши, целый салон нелепого великолепия, над которым можно язвить сколько душе угодно. При обычных обстоятельствах я бы уже растянулся на этих абсурдно мягких кожаных сиденьях, задремал и притворился, что никакой церемонии посвящения в рыцари вообще не существует.

Но вместо этого я сидел и пил чай (нет, серьёзно, что у дворян за одержимость такая чаем? Они словно используют любую мыслимую возможность выпить горячую воду с листьями; даже Бина не была настолько им одержима), потому что Анжелика Рафа Редгрейв наклонилась ко мне с сиденья прямо напротив, и её красные глаза горели напряжённым интересом.

— ...Но ведь ты сражался с умертвием в Яме мертвеца, верно? — говорила она. — Как ты поборол его регенерацию? Во всех источниках, которые я читала, утверждается, что умертвие невозможно убить окончательно без продолжительного урона святого атрибута, а ты ни разу не демонстрировал способности его наносить.

— Я, э-э... — я почесал в затылке. — Просто очень много его резал.

Анжелика моргнула:

— Что значит «очень много»?

— Ну, прям очень-очень много.

Она нахмурилась, явно недовольная этим ответом, и тут же перешла к следующему вопросу. Что-то там о монстре-хранителе на двадцатом этаже, о том, правда ли слухи, будто я пробил его шкуру одним лишь кинжалом, и ещё несколько пунктов моего якобы «легендарного похода», которые я, видимо, обязан был помнить.

Я отвечал на автопилоте — «да, нет, вроде того, всё сложно», — пока примерно девяносто процентов моего мозга были заняты одним-единственным вопросом.

«Какого хрена она здесь вообще делает?»

У Анжелики Рафа Редгрейв было ровно ноль причин присутствовать на посвящении в рыцари какого-то провинциального барона. Это даже не государственное мероприятие. Если уж на то пошло, в общей картине событий оно должно было едва заслуживать сноски: «выскочка-авантюрист получает поглаживание по головке от Короны за происшествие, которое дворец уже прикрыл удобной ложью.»

И всё же она сидела здесь, выуживая каждую мелкую подробность моего похода в подземелья, словно решила написать мою биографию.

Я рискнул взглянуть на Дейдру.

Она с безупречной элегантностью пила чай, но её глаза тут же метнулись ко мне, как только она заметила мой взгляд.

Я одарил её выражением отчаяния: «Что вообще происходит?»

Дейдра в ответ лишь приподняла одну бровь, что, к несчастью, могло означать всё что угодно: от «ты и сам должен понимать» до «думаешь, я сама хоть что-нибудь понимаю?» и вплоть до «я решила наслаждаться твоими страданиями».

Я продолжал смотреть на неё, надеясь получить хотя бы ещё один намёк, но она просто вернулась к чаю, выглядя при этом слишком довольной собой.

«Класс. Очень помогла. Спасибо.»

— Барон Бартфорт. Ты меня не слушаешь.

Я резко вернулся к Анжелике, которая сложила руки на груди и смотрела на меня с искренним укором.

— Прости. Какой был вопрос?

— Я спросила, — терпеливо повторила она, — как ты придумывал все эти стратегии. Я знаю, что у тебя есть дополнительный... опыт, но, насколько я понимаю, напрямую он не переносится. В твоей... прошлой жизни ведь не было подземелий.

Я не ответил сразу, так как мне действительно пришлось задуматься над ответом.

В целом, она была не совсем права. В Городе имелись собственные подземные лабиринты — одна из множества жизнерадостных подробностей, которые я вчера опустил. Но это были не те места, куда студенты заглядывают ради карманных денег. Под землю в поисках неприятностей обычно лезли отчаявшиеся, безумцы или очень хорошо вооружённые. А чаще всего — какая-нибудь жалкая комбинация всех трёх вариантов.

Да и сам я имел дело с такими местами лишь несколько раз, так что в главном Анжелика всё равно была права.

Однако, основы выживания во враждебной среде оказались удивительно универсальными.

Рядом со мной Оливия тоже подалась вперёд и теперь выглядела почти столь же любопытной, как Анжелика.

— ...Наверное, это просто чуйка? — наконец сказал я. — То есть я и сам толком не могу это объяснить, но я буквально целую жизнь пытался выжить в месте, где почти всё хотело моей смерти. При таком раскладе либо учишься читать обстановку, либо умираешь. Вроде... откуда придёт опасность, что сама местность позволяет тебе провернуть, ну и всё такое. Можно сказать, я просто очень хорошо научился импровизировать на ходу.

— Чуйка... — тихо повторила Анжелика, обдумывая слово.

На мгновение она замолчала, её красные глаза расфокусировались, пока она переваривала мой ответ. Я решил, что на этом всё закончится.

Потом она наклонилась ближе с совершенно серьёзным выражением:

— Ты можешь меня этому научить?

Я едва не подавился чаем:

— Чему?

— Этой «чуйке». Этому умению видеть. Мне нужно научиться смотреть на мир так же, — она повернула голову к окну, глядя на бесконечное море облаков, проплывавших мимо.

На секунду показалось, что она остановится на этом. Затем она вдохнула и снова посмотрела на меня:

— ...Когда я была... когда я находилась в том состоянии на арене, я впервые в жизни почувствовала себя сильной. Я знаю, как ужасно это звучит. Знаю, что мне должно быть стыдно, и мне стыдно. Но это также правда.

В салоне стало очень тихо. Даже Дейдра опустила чашку, полностью сосредоточившись на дочери герцога.

Анжелика, однако, продолжила, несмотря на тяжесть всех взглядов в салоне:

— Всю жизнь меня оберегали, поправляли и принимали решения за меня. Но в тот момент, каким бы ужасным он ни был, никто не мог принизить меня. Я чувствовала... будто наконец сама решаю, что со мной происходит. И я решила, что очень-преочень хочу снова почувствовать себя так. Только не таким способом. Не будучи той тварью. На этот раз я хочу ощутить это на собственных условиях. А значит, мне нужно научиться сражаться. По-настоящему.

Я сидел в полном шоке. Сама просьба уже была достаточно неожиданной, но по-настоящему застало меня врасплох то, что она не отрицала значение своего Искажённого состояния. Вместо этого она смотрела прямо на него и принимала как часть себя.

Разве не именно так формировалось Э.Г.О.? По словам Анжелы, по крайней мере?

Точных подробностей я не помнил, но был почти уверен, что в какой-то момент она говорила что-то о «столкновении с самим собой» или «принятии собственного греха».

Вчера я не объяснял девушкам Э.Г.О. Мне и без того пришлось охватить слишком много, а где-то на середине рассказа я, откровенно говоря, понял, что из меня ужасный рассказчик. Я едва сумел нормально объяснить, что вообще такое Искажение, что, учитывая саму цель моего великого признания, крайне плохо характеризовало мои повествовательные способности.

Однако же, не имея никакого вменяемого контекста, Анжелика, похоже, уже сама двигалась к тому самому прорыву, которого я так и не смог достичь.

Я... внезапно почувствовал, как внутри меня поднимается нечто похожее на стыд.

Я так и не проявил собственное Э.Г.О., несмотря на всё то, через что прошёл в Библиотеке. А теперь защищённая от жизни девушке-аристократка, едва пережившая первую настоящую трагедию, уже делала первые шаги к собственному истинному «я», пока я всё ещё пытался понять, как просто жить со своим прошлым.

Я заставил внезапный всплеск эмоций снова уйти внутрь. Дело было не во мне и не в том, чего я не достиг. Дело было в девушке, которую только что протащили через ад и которая отчаянно пыталась сделать так, чтобы больше никогда не чувствовать себя настолько беспомощной.

Как я мог отказать человеку, готовящемуся сделать следующий шаг? Тот самый шаг, который, как я сам ей сказал, она заслуживала сделать?

— ...Не думаю, что я могу прямо-таки тебя этому научить, — медленно сказал я. — То, о чём я говорил, нельзя просто вбить в человека тренировками. Это должно вырасти в тебе самой, с опытом.

Выражение Анжелики слегка померкло, решительный свет в её алых глазах притух.

— Однако, — добавил я, откидываясь на спинку сиденья, — если ты не против испачкать руки, можешь присоединяться к нашим обычным походам в подземелья. Лишняя помощь нам всегда пригодится.

Анжелика моргнула. Несколько мгновений она просто смотрела на меня, словно вообще не готовилась к тому, что я соглашусь. Затем она так резко подалась вперёд, что её чай едва не выплеснулся через край чашки.

— Замечательно! Тогда решено, я присоединюсь к вашему следующему похо...

Она застыла, на её щеках проступил лёгкий розовый румянец. Она откинулась обратно, выпрямила осанку и изящно кашлянула в кулак.

— Кхм. Понятно, — сказала она, возвращаясь к привычному осторожному достоинству. — В таком случае я благосклонно принимаю ваше предложение, барон. С нетерпением буду наблюдать за вашими методами.

— О, это будет так весело! — воскликнула Оливия, ярко заулыбавшись и сцепив руки. — Вам обязательно понравится, леди Анжелика! Обычно мы начинаем на верхних этажах возле входа, так что там не слишком опасно, а Леон на самом деле очень хорошо следит, чтобы нас не застали врасплох. О! Но сначала вам придётся запомнить его правила. Их у него много. Некоторые звучат странно, но потом обычно становятся понятны, и...

Оливия тут же пустилась в подробное и восторженное объяснение нашего обычного распорядка выходных, практически затягивая Анжелику в разговор. К её чести, Анжелика действительно слушала очень внимательно, хотя выглядела слегка оглушённой самим объёмом информации, который на неё обрушила Оливия.

Я несколько мгновений наблюдал за ними, и уголок моего рта тронула слабая улыбка. Было приятно снова видеть Оливию самой собой, а ещё приятнее — видеть, как Анжелика действительно общается с кем-то своего возраста без стены враждебности между ними.

Я взглянул на Дейдру, желая увидеть её реакцию.

Она смотрела на меня поверх края чашки. И на этот раз ошибиться в выражении её лица было невозможно.

«Молодец.»

Я уставился на неё в полном недоумении.

Молодец? За что? За то, что завербовал дочь герцога в нашу компанию для походов по подземельям на выходных?

Я сдался. Обмяк на абсурдно удобном кожаном сиденье и уставился на покачивающуюся хрустальную люстру.

«Никогда я в это не въеду», подумал я и повернул голову к окну, глядя на небо.

* * *

Королевский дворец Холфортов по сравнению с поместьем Редгрейвов заставлял последнее выглядеть прямо-таки скромным, и осознавать это было по-настоящему тревожно.

Мы высадились на частной посадочной платформе, выступавшей из верхних ярусов дворца, и меня тут же атаковали белый мрамор, золотые прожилки, декоративные фонтаны и тот уровень богатства, который переставал впечатлять и начинал выглядеть как проявление комплекса неполноценности.

В тот миг, когда опустился трап, нас уже ждала делегация королевской прислуги, выстроенная двумя аккуратными рядами, словно живой коридор. Камергеры, слуги, стражники в церемониальных доспехах, отполированных до зеркального блеска, и герольд, объявивший о нашем прибытии голосом, рассчитанным на всю платформу:

— Представляются леди Анжелика Рафа Редгрейв, леди Дейдра Фо Роузблейд, госпожа Оливия и барон Леон Фо Бартфорт, Герой Арены!

От титула я поморщился. Барон Подземелий, а теперь ещё и Герой Арены? Эти люди явно обожали развешивать названия на всём подряд. Клянусь, если кто-нибудь в этом королевстве когда-нибудь попытается прилепить ко мне Цветной титул, я просто сигану с этой посадочной платформы.

Я медленно выдохнул, заставляя плечи расслабиться, пока мы шли вперёд. Как бы сильно мне ни хотелось оказаться где угодно ещё, бороться с течением не было смысла. Нравилось мне это или нет, похоже, в этом мире я уже начал поднимать волны, а когда влезаешь в политику высшего общества, уйти чистеньким уже не получится. Оставалось только разыгрывать те карты, которые мне раздали.

Нас повели глубже во дворец через лабиринт мраморных коридоров и позолоченных галерей, и каждый шаг напоминал мне, насколько далеко я забрёл от своей зоны комфорта. В конце концов нашу компанию разделили. Дейдру, Анжелику и Оливию должны были посадить в зале аудиенций как почётных гостей и свидетелей, а меня отправили в Предзал, чтобы «подготовить».

Прежде чем её увели, Дейдра наклонилась ко мне, заговорив тихо, только для моих ушей:

— Веди себя прилично, — сказала она. — Это не подземелье, из которого можно пробиться кулаками. В точности следуй указаниям камергера, говори только то, что тебе велят, и ради всего святого, не импровизируй.

— Ты меня ранишь, — пробормотал я в ответ. — Когда это я импровизировал во время важного публичного мероприятия?

Дейдра посмотрела на меня пустым взглядом.

Каким-то образом один этот взгляд умудрился передать каждое сомнительное решение, которое я когда-либо принимал, начиная с того катастрофического чаепития и заканчивая спорами с герцогами в их собственных кабинетах.

— ...Уела, — признал я.

— М-м, — она выпрямилась, разглаживая несуществующую складку на рукаве. — Я буду смотреть. Не опозорь меня.

И с этим звенящим вотумом доверия она удалилась в сторону зала аудиенций, Оливия обернулась и ободряюще помахала мне рукой, а Анжелика одарила меня серьёзным кивком.

Предзал, куда меня поместили, к счастью, был чуть менее подавляющим, чем остальной дворец, хотя «менее подавляющий» всё ещё означало сводчатый потолок, камин размером с быка и столько позолоченной лепнины, что ею можно было разорить мелкий дворянский дом.

На меня почти сразу набросилась команда слуг. Через несколько минут моя дорожная одежда исчезла, сменившись формальным сюртуком с серебряной отделкой, безупречными белыми брюками и начищенными сапогами.

Сшито было хорошо, этого не отнять.

К несчастью, оно ещё и было синим.

Очень синим.

Тем самым синим, который носил бы улыбающийся псих с косой и любовью к безумным монологам.

Я едва удержался от того, чтобы сорвать с себя этот наряд и швырнуть его в ближайший камин, когда подошёл королевский камергер с инструктажем, что, вероятно, было к лучшему. Объяснить поджог в королевском дворце до собственного посвящения в рыцари было бы непросто.

Королевский камергер оказался худым суровым стариком с настолько прямой спиной, что смотреть на него было больно, а ещё носил он выражение вечного неодобрения. Он представился титулом такой длины, что где-то на середине я потерял нить, а затем тот начал самую занудную лекцию, которую мне доводилось терпеть за обе жизни.

— Когда распахнутся большие двери, вы медленно проследуете по центральному проходу, — монотонно произносил он. — Остановитесь у второго шва в мраморном полу. Там опуститесь на правое колено, на правое, барон, и склоните голову. Не поднимайте её, пока Его Величество не позволит, и...

Это продолжалось. И продолжалось. И продолжалось.

Куда девать руки. Насколько глубоко кланяться. Точная формулировка клятвы. Что делать, если король задаст мне вопрос. Что делать мне, если он не задаст мне вопрос, а именно — держать рот закрытым. Классный совет, запоздавший примерно на несколько скандалов.

— ...И ни при каких обстоятельствах, — закончил камергер, впившись в меня взглядом, ясно показывавшим, что доверяет он мне примерно настолько сильно, насколько способен меня швырнуть, — вы не должны говорить без разрешения, совершать резких движений или обращаться к Его Величеству с чем-либо меньшим, чем наивысшая степень почтения. Вы поняли, барон?

Да-да. Правое колено. Никаких резких движений. Не говорить, пока не обратятся. Пресмыкаться со вкусом. Понял.

— В совершенстве, сэр, — вслух сказал я самым искренним, неимпровизирующим голосом.

Спокойнее мужик не выглядел. Если уж на то пошло, мой предельно искренний ответ, похоже, лишь подтвердил все хреновые предположения, которые он уже успел обо мне сделать. Но у него был график, поэтому после последнего долгого взгляда, полного глубочайшего сомнения, он сообщил, что церемония скоро начнётся, и удалился.

Я долго выдохнул. Уже не мог дождаться, когда всё это закончится.

Я подошёл к одному из высоких окон и посмотрел на дворцовые земли, наблюдая, как послеполуденное солнце блестит на фонтанах далеко внизу. Это напомнило мне вид с верхних этажей некоторых штаб-квартир Крыльев в Городе. Похоже, сильные мира сего любили высоту независимо от вселенной.

Я всё ещё размышлял, будет ли выпрыгнуть из окна менее болезненно, чем то, что мне уготовили, когда сзади меня раздался голос.

— Леон! Вот ты где!

Я повернулся и увидел наследного принца Юлия Рафа Холфорта, который с сияющей улыбкой шагал ко мне.

Выглядел он совершенно здоровым, что резко контрастировало с его полудохлым состоянием на арене. И хотя я искренне радовался его полному восстановлению, отвечать на его энтузиазм тем же у меня не получалось. Не после того, что я увидел в разуме Анжелики.

— Я надеялся поймать тебя до церемонии, — сказал он, хлопнув меня по плечу с совершенно чрезмерной бодростью. — Камергер оторвал бы мне голову, узнай он, что я улизнул, но я просто обязан был тебя увидеть.

— ...Что ж, рад видеть тебя снова на ногах, Юлий, — сказал я, сумев выдавить вежливую улыбку. — Но что именно привело тебя сюда?

— Да брось! Ты же практически спас мне жизнь! Ты и госпожа Оливия! — рассмеялся он, крепко сжимая моё плечо. — Так уж ли странно, что я захотел прийти и лично тебя поблагодарить?

— Наверное, нет, — осторожно сказал я, потому что именно такие вещи говорят, когда наследный принц держит руку у тебя на плече, а ты понятия не имеешь, куда идёт разговор.

Загвоздка была в том, что он совершенно не выглядел человеком, который улизнул с королевских приготовлений лишь ради приветствия. Под всей этой радостью отчётливо скрывалось что-то нетерпеливое.

И, как я и подозревал, Юлий отпустил моё плечо, сцепил руки за спиной и принял позу человека, который совершенно точно заранее это репетировал.

— Вообще-то, — начал он, — благодарность — лишь одна из причин, почему я пришёл. Изначально я собирался написать тебе. Даже подготовил целое письмо, но когда услышал, что ты лично прибудешь во дворец, подумал: а зачем излагать чернилами то, что могу сказать тебе в лицо?

— Понятно, — сказал я, надеясь, что до начала церемонии он всё-таки доберётся до сути.

Юлий прочистил горло. Выражение его лица стало серьёзным, хотя недостаточно, чтобы скрыть всё ещё сиявшее в глазах нетерпение.

— Леон, я хочу, чтобы ты присоединился к нам.

Я моргнул.

— К нам?

— К Наследникам, — объяснил он. — В наш круг.

Я уставился на него, пытаясь переварить чистую наглость этого заявления.

Он хотел, чтобы я, третий сын провинциального баронишки, вступил в их маленький клуб наследников самых престижных Домов королевства.

Почему?!

— Я понимаю, что это, должно быть, неожиданно, — быстро продолжил Юлий, — но они все тебя уважают. Ты ведь уже встречался с ними, да? Они могут быть упрямыми, гордыми и по-своему трудными, но сердца у них на правильном месте. А ты... ты именно тот человек, который нам нужен. У тебя есть сила, но тобой не управляет тщеславие. Ты говоришь то, что считаешь правильным, даже когда более удобный ответ избавил бы тебя от неприятностей. А теперь, когда твоя репутация растёт, а за тобой стоит связь с Домом Роузблейд, твой голос будет иметь настоящий вес.

Он шагнул ближе, его глаза сияли.

— Вместе, мы с тобой — великие реформаторы! Мы в самом деле сумеем что-то изменить. Потому-то я и искал тебя. Не просто как спасителя, а как соратника. Как... ну. Как друга. Моего лучшего друга, я надеюсь. Что скажешь, Леон? Присоединишься ко мне? К нам?

Так, ладно. Мне нужно было это обдумать.

Наследный принц Королевства Холфорт улизнул с собственного королевского мероприятия, обошёл приставленных к нему людей и загнал меня в угол в Предзале... чтобы попросить стать его лучшим другом. И, по всей видимости, завербовать меня в какой-то наполовину политический, наполовину бойз-бэндовый кружок после занятий.

Я сильно так был уверен, что где-то внутри этой речи скрывался серьёзный подтекст. Скорее всего, даже несколько. Союзы, фракции, будущие рычаги давления — все те вещи, значимость которых спец по придворной политики, вроде Дейдры, сразу бы распознал.

К несчастью, её здесь не было, поэтому работать мне приходилось лишь с очень сильным впечатлением, что этот парень хотел со мной дружить, потому что я спас ему жизнь, и он закапывал этот факт под достаточным количеством политики, чтобы было не так неловко.

Что, если честно, было даже мило. Он реально начинал мне нравиться, несмотря на его общую раздражительность, и я искренне верил, что он благонамеренный парень, пытающийся исправить мир, который слишком велик для него. При любых других обстоятельствах я, возможно, просто позволил бы ему говорить дальше.

Но он говорил об изменении мира, пока совсем рядом сидела девушка, которой его выборы — независимо от того, хотел он этого или нет — причинили больше всего боли.

Поэтому вместо ответа я просто поднял руку.

— Прежде всего, — сказал я, — нам нужно сначала кое о чём поговорить.

Юлий моргнул в ответ. К его чести, он не выглядел оскорблённым, только испытывал любопытство.

— Конечно. О чём?

— Об Анжелике.

Юлий продолжал смотреть на меня с вежливым, слегка озадаченным непониманием.

— ...А что с ней? — наконец спросил он, когда я не стал объяснять дальше.

Я уставился на него, ожидая понять, серьёзно ли он.

Он не притворялся.

Он действительно понятия не имел, чего я от него хочу.

— В смысле «а что с ней»? — медленно сказал я. — Юлий. Тебе нужно с ней поговорить. По-настоящему поговорить. Прежде чем ты побежишь перекраивать всё королевство.

— Я... — он нахмурился, явно пытаясь понять, что я имею в виду, и не находя ответа. — Прости, Леон, я не совсем понимаю. Это из-за помолвки? Потому что этот вопрос, ну... по сути, уже закрыт. После случившегося на арене помолвка, ну, не переживёт такого; моя мать практически подтвердила это. Это была политическая договорённость, и закончилась она по политическим причинам, то есть так же, как и началась, — он слегка, почти извиняюще пожал плечами. — Поэтому, признаюсь, я не понимаю, что ещё тут обсуждать.

Я открыл рот. Закрыл снова.

...Я видел, где всё пошло наперекосяк. Всё было неправильно с самого начала.

Анжелика верила, что помолвка — это то, ради чего её создали. Её предназначение. Роль, в которую она обязана вырасти, сколько бы частей себя ей ни пришлось отрезать, чтобы в неё поместиться. Юлий же воспринимал её как очередную игру за власть, в которую его заставили играть. Ещё одно решение, принятое над его головой людьми, которым родословные и фракции были важнее того, хотел ли он вообще чего-либо из этого.

И самое смешное во всём этом... что в каком-то смысле правы были оба. Смешное в худшем возможном смысле. Никому не нужно было лгать, чтобы всё пошло по тому самому месту.

— Юлий, — начал я, очень стараясь звучать так, будто объясняю, а не обвиняю. — Ты вообще понимаешь, почему она стала такой? На арене?

Он нахмурился:

— Да, я читал твой доклад. Причиной был... крайний стресс, верно? Вообще, довольно жутко знать, что такое явление вообще может существовать...

— Верно. Стресс, — перебил я. — И как думаешь, откуда взялся весь этот стресс? Когда оно случилось сразу после того, как ты бросился спасать Мариэ?

Впервые у него не нашлось мгновенного ответа. Между его бровями появилась крохотная складка неуверенности, пока он разбирал последствия.

— Ты хочешь сказать...

— Знаешь что? Не надо, — сказал я, сжав переносицу. — Не думаю, что будет правильно, если я просто всё тебе расскажу. Это то, о чём тебе нужно спросить саму Анжелику, и, что важнее, тебе реально нужно её выслушать. Хочешь говорить об изменении королевства? О том, чтобы поступать правильно невзирая на последствия? Тогда вот тебе первый урок, Ваше Высочество. Нельзя спасать целое королевство людей, которых ты никогда в глаза не видел, одновременно с этим игнорируя одного человека, которому причинил боль и который стоит прямо перед тобой. Поверь мне, ничем хорошим это не закончится.

Юлий стоял совершенно ошеломлённый. Весь прежний пыл разом покинул его, и он вдруг стал выглядеть гораздо моложе, чем мгновение назад.

Но прежде чем тишина успела стать по-настоящему неловкой, из главного зала аудиенций раздались трубы.

Идеальный момент.

— Что ж, — сказал я, поворачиваясь к двери. — Это мой выход. Я бы с радостью остался и сделал всё ещё неуютнее, но долг зовёт.

Однако, развернувшись, я снова увидел лицо Юлия. Он всё ещё стоял там, глядя в пол с потерянным выражением.

Я вздохнул.

«Проклятье.»

Я вернулся и хлопнул его по плечу, повторяя тот же жест, которым он встретил меня раньше. Он слегка вздрогнул и поднял на меня глаза, будто не ожидал, что я вернусь.

— Слушай, я знаю, что сердце у тебя на правильном месте, — сказал я. — Ты пытаешься поступать правильно, и я это уважаю. Просто... обдумай мои слова за каникулы, хорошо? И сделай мне одолжение. Не дай дворцу официально расторгнуть помолвку, пока вы с ней реально не сядете и не поговорите.

Я ещё раз неловко похлопал его по плечу и отстранился:

— Сделаешь это, и тогда, может быть, поговорим о моём вступлении в твою маленькую бригаду. Хорошо?

Юлий моргнул, и туман в его глазах слегка рассеялся. Несколько мгновений он лишь смотрел на меня. Затем он медленно кивнул.

— Хорошо, — медленно сказал он. — Даю слово.

— Вот и замечательно, — сказал я.

И с этим я оставил наследного принца наедине с его мыслями и отправился посвящаться в рыцари.

* * *

Большой зал аудиенций Королевского дворца никогда не пустовал, но сегодня людей в нём было больше, чем Дейдра когда-либо видела.

Церемония посвящения в рыцари сама по себе не была чем-то необычным. Рыцарей посвящали каждый год; солдат награждали, верных слуг возвышали, а дворяне собирались, чтобы хлопать в положенные моменты и втайне прикидывать, сколько на самом деле стоит эта честь.

Но сейчас всё было иначе.

Церемония посвящения, на которой лично присутствовали аж Его Величество король Роланд — сама абсурдность этого имени до сих пор поражала её каждый раз, когда она о нём думала, теперь, когда знала правду о прошлом Леона, — и Её Величество королева Милен, причём ради одного-единственного студента Академии. Подобное событие было почти неслыханным.

И, конечно же, именно поэтому добрая половина аристократов королевства набилась в зал посмотреть.

Дейдра позволила своему взгляду скользить по присутствующим, мысленно раскладывая их по категориям. Старые военные дома подались вперёд на своих местах с искренним интересом; люди, которые всю жизнь ценили силу выше происхождения, всегда легче всего поддавались убеждению, а репутация Леона уже сделала половину работы.

Старые придворные семьи разделились сильнее. Некоторые выглядели с искрой забавы, словно всё происходящее было занятной новинкой. Другие наблюдали с явным отвращением. Дейдра прекрасно узнавала это выражение. Так смотрела высшая знать, когда кто-то, кому полагалось оставаться внизу, не сумел там остаться.

Маркиз Фрамптон тоже присутствовал, тщательно ничего не выдавая, с лицом, сложенным в доброжелательно-спокойную маску старого государственного деятеля, наблюдающего за многообещающим молодым талантом. Дейдра отметила и это. Его отсутствие было бы показательно; присутствие же именно с этой маской говорило куда больше. Похоже, после своей маленькой попытки переманить к себе Леона он не сдался. Дрянной мерзкий старикашка

Её взгляд вновь вернулся, как уже много раз за последние четверть часа, к юной особе, сидевшей слева.

Леди Анжелика Рафа Редгрейв сидела рядом с ней с безупречным достоинством, держала спину прямо, а руки аккуратно сложила на коленях. Для любого другого она выглядела бы совершенно невозмутимой. Дочь герцога, выдерживающая внимание двора со всей грацией, которой требовало её происхождение.

Дейдра знала лучше.

Взгляды, которые на неё бросали, не были невинными. Разумеется, вслух никто ничего не говорил. Никто в Большом зале аудиенций не был настолько глуп, чтобы прошептать слово чудовище в пределах слышимости Редгрейвов.

Но обвинение всё равно было там. В задержавшихся взглядах. В осторожных паузах между шепотками. В том, как некоторые глаза переходили от Анжелики к месту, где должен был сидеть принц Юлий, отмечая отсутствие её жениха.

«Инцидент на Арене». Как же вежлив был двор, превращая почти полное разрушение молодой девушки в фразу настолько аккуратную, что её можно вставить в доклад.

Дейдра едва заметно сдвинулась на своём месте. Просто позволила расстоянию между собой и Анжеликой уменьшиться на несколько осторожных сантиметров — достаточно, чтобы двор заметил выбор, и недостаточно, чтобы кто-то мог назвать это демонстрацией.

Затем она подняла веер, неспешно раскрыла его движением кисти и повернулась к Анжелике так, словно собиралась отметить что-то восхитительно пустяковое.

— Акустика в этом зале поразительная, не находите? — пробормотала она достаточно громко, чтобы услышали ближайшие ряды. — Казалось бы, столь величественное помещение должно подталкивать людей внимательнее следить за тем, что разносится вокруг.

Эффект был мгновенным и чрезвычайно радовал. Дейдра наблюдала, как реакция в реальном времени расходится наружу волной. Шёпот не прекратился. В месте вроде этого шёпот никогда не исчезал полностью. Но зубы он порастеряли. Взгляды один за другим отводились и находили более безопасные, менее политически опасные цели.

Анжелика рядом с ней не шелохнулась. Лишь её глаза на мгновение скользнули к Дейдре.

— ...Спасибо.

Дейдра тоже на неё не посмотрела. Только чуть выше подняла веер, скрывая едва заметный изгиб губ.

— Не представляю, о чём ты, — любезно сказала она. — Я всего лишь поддерживаю беседу.

Дейдра повернула голову ровно настолько, чтобы заметить нахмуренное лицо маркиза Фрамптона прежде, чем оно вновь исчезло под маской государственного мужа.

За веером она позволила себе лёгкую ухмылку.

«Не настолько изолирована, как ты надеялся, старый змей?»

Затем она перевела внимание на другую свою подопечную, и короткое удовлетворение от реакции Фрамптона мгновенно сменилось раздражением.

Оливия не заметила абсолютно ничего.

Девушка сидела по другую сторону от Анжелики, прижав ладони к коленям, и широко распахнутыми зелёными глазами смотрела на сводчатый потолок и сверкающие люстры так, словно ещё мгновение — и она начнёт считать отдельные кристаллы. В пределах вытянутой руки от неё только что разыгралась безмолвная схватка придворной политики Холфорта, а Оливия пропустила её целиком, потому что была занята восхищением лепниной.

Дейдра подавила вздох, который совершенно не соответствовал бы её положению.

«Наверное, мне ещё очень многому придётся её научить», заключила Дейдра. Такие моменты особенно ясно напоминали ей, насколько по-разному простолюдины и дворяне смотрели на мир. У Оливии не было даже самых базовых инстинктов выживания при дворе, а приобрести их ей следовало быстро, если она действительно собиралась стоять рядом с Леоном.

Потому что, к худу или добру, теперь все трое были связаны друг с другом. Дом Роузблейд не позволял своим союзникам оставаться уязвимыми, и Дейдра твёрдо намеревалась сделать всё, чтобы они пережили любые надвигающиеся бури.

И тут огромные бронзовые двери у входа в зал со стоном распахнулись, а фанфары труб рассекли гул голосов.

— Его Величеству представляется для возведения в рыцарское достоинство, — прогремел голос герольда, — барон Леон Фо Бартфорт.

И Леон вошёл.

Первой, совершенно непроизвольной мыслью Дейдры было: «Ох.»

Его одели в синее. Глубокий, насыщенный синий, облегающий его плечи и отделанный серебром. Высокий воротник у него заставлял держать подбородок выше, приталенный крой выправлял его осанку, и впервые он не выглядел помятым студентом Академии, забредшим в столовую поздним утром выходного дня.

Он в самом деле выглядел рыцарем.

Нет, хуже.

Он выглядел хорошо.

Цвет шёл ему куда сильнее, чем имел какое-либо право. Каким-то образом он делал его черты резче, подчёркивал тёмные глаза и придавал фигуре стройную, опасную элегантность, которую его обычная одежда изо всех сил скрывала.

Дейдра чуть крепче сжала веер. Их следующий поход... пожалуй, ей действительно стоит заказать для него новое снаряжение, не так ли? Да, в самом деле. Она оформит заказ до конца недели. Вопрос решён. Отныне он будет носить синее. Исключительно ради поддержания достойного публичного облика, разумеется.

Она наблюдала, как он идёт по длинной багровой дорожке к двум тронам, и её краткое, неудобное восхищение тут же уступило место отрезвляющему напоминанию: по сути, он был ходячей пожароопасностью.

Потому что это был Леон, а Леона в комнате, полной знати, она уже научилась никогда не оставлять без присмотра. Пока что, нехотя признала она, он справлялся. Не сутулился. Не оглядывался с явным желанием найти ближайший выход. Вопреки всем ожиданиям, он вёл себя прилично.

«Хорошо», подумала она. «Придерживайся сценария, и всё закончится без сучка и задоринки. Поклонись, преклони колено, прими клинок, произнеси клятву, встань. Даже ты не способен напортачить в нечто настолько простом.»

Король Роланд поднялся с трона и начал вступительные формальности обряда. Леон опустился на одно колено на бархатную подушку перед возвышением, склонив голову. Идеально. Как по учебнику. Дейдра почувствовала, как напряжение, о котором она даже не подозревала, начинает понемногу отпускать.

А потом Леон поднял голову к тронам — и застыл.

«Что. Что теперь.»

Её глаза проследили направление его взгляда, уже готовясь к любой катастрофе, которую его нелепые инстинкты заметили раньше всех остальных. Убийца. Скрытое оружие. Какая-нибудь угроза, спрятанная в архитектуре. Что угодно, лишь бы это оправдывало то, как он вдруг окаменел посреди собственного посвящения.

Её взгляд остановился на возвышении. На короле, прервавшемся посреди торжественной речи и выглядевшем совершенно обычно.

Нет. Не на короле.

Леон вообще не смотрел на Его Величество.

Его взгляд прошёл мимо короля и зафиксировался на сидящей рядом фигуре.

Её Величество королева Милен Рафа Холфорт наблюдала за церемонией с мягким царственным терпением женщины, посетившей уже тысячу подобных мероприятий.

Мысли Дейдры заметались, лихорадочно перебирая варианты и не находя ни одного, который имел бы хоть какой-то смысл. Почему королева? Что Леон вообще мог... Никакого скандала. Никакой истории там не было. Ни одной причины на свете, по которой вид Милен Рафа Холфорт мог превратить человека в камень посреди собственного посвящения в рыцари...

«Леон», подумала она с особым беспомощным ужасом человека, наблюдающего катастрофу, которую невозможно остановить с расстояния вытянутой руки, «Что бы ты ни делал — что бы это ни было — прекрати. Немедленно прекращай. Ты стоишь на колене перед тронами королевства, половина дворянства смотрит на тебя, а ты просто уставился на Её Величество, словно садовая статуя.»

Он не прекратил. Если уж на то пошло, выглядел так, будто вообще забыл, как дышать.

А Дейдра, беспомощно сидевшая среди почётных гостей, с застывшим на полпути к губам веером и тщательно выстроенной улыбкой, которая уже начинала натягиваться в уголках, не могла сделать ничего, кроме как смотреть и с нарастающим отчаянием думать:

«Да что, во имя всех предков-основателей, творится сейчас в голове у этого невозможного мужчины?»

Опускается занавес для эпизода «Королевский двор»

* * *

Король и королева

* * *

Сплетни 3

Всё началось с того, что Оливия странно вела себя за завтраком.

Она слишком много улыбалась.

И это была не её обычная улыбка. Это была совершенно особая улыбка — чуть шире, чем нужно, и с глазами, которые мгновенно отводились в сторону, стоило им встретиться с моими. Это была улыбка человека, который отчаянно, мучительно пытается вести себя нормально, скрывая что-то с изяществом марширующего оркестра.

Для большей подозрительности ей не хватало только таблички.

— Доброе утро, Ливия, — сказал я, садясь напротив неё за стол в столовой. — Хорошо спала?

— Да! — ответила она голосом на три октавы выше обычного. — Очень хорошо! Крайне хорошо! Я спала как... как очень хорошо выспавшийся человек!

Я уставился на неё.

Она уставилась в ответ, и улыбка у неё теперь была настолько натянутой, что выглядела болезненно.

— ...Понятно, — медленно сказал я, потянувшись к корзинке с хлебом. — Рад слышать.

— Угу! — она энергично кивнула, затем схватила стакан с соком и сделала отчаянный глоток, явно используя питьё как предлог разорвать зрительный контакт.

Да уж, эта девушка не смогла бы ложью пробить себе выход даже из пустой комнаты. Я понятия не имел, что именно происходит, но к этому моменту мне было куда интереснее позволить ей продолжать попытки.

— Итак, — сказал я, беззаботно отрывая себе кусок хлеба. — Есть планы на сегодня? Я думал, после занятий можно сходить на тренировочную площадку...

— Нет! — выпалила Оливия, едва не опрокинув стакан. — То есть да! Но не на тренировочную площадку! То есть, может, позже! Но сначала тебе надо, э-э, обязательно зайти в нашу обычную чайную после занятий! Примерно, эм-м, в четыре! Потому что я там кое-что оставила! Книгу! Которую брала! В библиотеке! И мне нужно её вернуть!

Я посмотрел на неё. Потом на сумку, стоявшую прямо рядом с её стулом. Потом снова на неё.

— Книгу. В чайной, — повторил я.

— Да! Очень важную книгу! О, э-э, теории исцеления!

— И ты хочешь, чтобы я принёс её тебе. Примерно в четыре.

— ...Да?

— Вместо того чтобы самой сходить туда прямо сейчас. Пока твоя сумка стоит рядом с тобой.

Лицо Оливии стало цвета варёного омара:

— Это не имеет отношения к ситуации! Просто будь там в четыре, Леон, ладно?! Пообещай мне!

Я медленно жевал хлеб, наблюдая, как она ёрзает.

— ...Ладно, — наконец сказал я, специально растянув паузу достаточно долго, чтобы она как следует помучилась. — В четыре. Я буду там.

— Отлично! — Оливия ярко улыбнулась, облегчение на её лице было почти осязаемым. — Отлично, отлично, отлично! Хорошо! Мне пора! У меня, эм-м, дело! По учёбе! Пока!

Она схватила сумку и поднос, едва не уронила всё, в последний момент неловко поймала, из-за чего булочка покатилась на пол, а затем почти бегом вылетела из столовой, ни разу не оглянувшись.

Я проводил её взглядом, затем посмотрел на брошенную булочку на полу.

Может, стоит научить её врать получше, пока дворяне не сожрали её заживо? Я подумал об этом секунду, но в итоге отказался от идеи. В мире и без того хватало хороших лжецов.

* * *

Ровно в четыре часа дня Оливия устроила мне засаду возле лекционной аудитории.

Другого слова тут было не подобрать. В один миг я шагал в коридор, а в следующий Оливия уже вцепилась обеими руками в мой рукав и тащила меня вперёд с мрачной решимостью женщины, ведущей приговорённого к виселице.

— Ливия, — сказал я, спотыкаясь следом. — Я понимаю, что всё это из-за той «очень важной книги», но вынужден отметить: происходящее начинает подозрительно напоминать похищение.

— Это не похищение, — быстро ответила она. — Я просто... направляю тебя.

— Обычно для этого сначала спрашивают разрешения.

— Ты обещал.

— При подозрительных обстоятельствах.

Она проигнорировала замечание и потащила меня за угол к чайной комнате. Однако, когда мы добрались до двери, она остановилась так резко, что я едва не врезался ей в спину. Её пальцы сильнее сжали мой рукав.

— Леон, — сказала она внезапно очень серьёзным голосом. — Прежде чем мы войдём, я просто хочу, чтобы ты знал... что бы ни случилось, это потому, что люди о тебе заботятся. Хорошо?

Я приподнял бровь:

— Это крайне зловещая фраза перед тем, как затолкать меня в дверь.

— П-просто пообещай, что не будешь злиться!

— Теперь я значительно сильнее обеспокоен, чем тридцать секунд назад.

— Пообещай!

— ...Ладно. Обещаю, что не буду злиться. Теперь можно открыть дверь?

— Хорошо, — выдохнула Оливия. — Можешь заходить...

— СЮРПРИЗ!

Я замер в полуоткрытой двери и моргал как последний истукан, пока мой мозг пытался обработать открывшуюся картину.

Чайную комнату преобразили. С потолка свисали сине-золотые бумажные ленты, перекинутые через люстру и обвитые вокруг карнизов. На дальней стене висел нарисованный от руки плакат с надписью «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ЛЕОН», буквы на котором демонстрировали куда больше энтузиазма, чем художественного таланта. На столе, обычно заставленном чаем и выпечкой, теперь господствовал большой торт с белой глазурью, украшенный чем-то, что, судя по всему, изображало меч из цветного крема.

За столом стояла Дейдра с маленькой завёрнутой коробкой в руках и своей фирменной ухмылкой. Рядом с ней находились Даниэль и Рэймонд, оба в остроконечных бумажных колпаках, которые выглядели до абсурда неуместно с формой Академии. У окна стоял Никс с чуть виноватой улыбкой, а рядом с ним притаилась Дженна, скрестив руки на груди и всем видом показывая, как сильно её раздражает само присутствие здесь.

— ...Чаво? — интеллектуально выдал я.

— Ты ОПЯТЬ забыл, да?! — обвинила сестра, ткнув в меня пальцем. — Ну ты и дубина! У тебя ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ! Как можно забывать собственный день рождения КАЖДЫЙ ДОЛБАНЫЙ ГОД?!

— ...А, — сказал я.

Я действительно напрочь о нём забыл.

— «А», говорит он, — передразнила Дженна мой тон, затем повернулась к Дейдре. — Этот придурок постоянно так делает. Однажды на одиннадцатый день рождения он увидел, как мама печёт торт, и спросил, по какому поводу.

— Справедливости ради, — подал голос Никс сзади, — он забывает и дни рождения других людей.

— Дело не в этом!

— Дженна, — перебил я, наконец полностью входя в комнату. — Ты всё это организовала?

Дженна фыркнула и отвернулась, а её щёки порозовели.

— Не неси ерунду. Я просто сказала леди Дейдре и госпоже Оливии, что у тебя скоро день рождения, потому что кое-кто явно не собирался упоминать об этом сам. Всё остальное сделали они. Я просто пришла.

— А ещё она три раза пробовала торт, чтобы убедиться, что он соответствует её «стандартам», — услужливо добавил Никс.

— ЗАТКНИСЬ, НИКС!

Я оглядел комнату, разглядывая криво висящие ленты, перекошенный плакат, сомнительное художественное оформление торта и людей, которые, похоже, потратили своё свободное время на то, чтобы всё это для меня устроить.

В горле у меня что-то застряло. Что-то маленькое и глупое, что я категорически отказывался признавать.

— ...Ребята, вам не нужно было всё это делать, — сказал я, и мой голос прозвучал грубее, чем собирался.

— Разумеется, не нужно, — невозмутимо ответила Дейдра, кладя завёрнутую коробку на стол. — Но мы хотели. Это разные вещи, Леон.

— Ага, ну, это просто день рождения. Ничего особенного.

Дженна так сильно закатила глаза, что смотреть было больно:

— Это особенное событие, если мы говорим, что оно особенное. Так работают дни рождения, гений. Так что перестань вести себя странно и просто скажи спасибо.

— ...Ладно, — пробормотал я, отворачиваясь, чтобы они не видели моего лица. Я прочистил горло, изображая великий интерес к торту. — Спасибо. А теперь давайте просто съедим эту чёртову штуку, пока кто-нибудь не начал произносить речи.

* * *

Вечеринка, вопреки всем моим ожиданиям, действительно оказалась весёлой.

Даниэль и Рэймонд сложились и купили мне бритву, настаивая, что это «практичный» и «мужественный» подарок, а значит, идеальный. Никс подарил точильный камень «для моего меча», заявив, что он нужен каждому уважающему себя авантюристу, а затем сразу же признался, что понятия не имеет, хороший ли это вообще камень. Дженна купила мне новую пару кожаных перчаток, сунула их мне в руки с фырканьем: «Твои старые выглядят ужасно», — после чего немедленно отступила в угол и принялась с агрессивным усердием хомячить печенье.

Дейдра поставила на стол свою маленькую, изящно упакованную коробочку. Когда я открыл её, внутри оказались карманные часы с корпусом из тёмного полированного дерева и циферблатом с серебряными цифрами. Сдержанные, совершенно лишённые показных драгоценностей, которыми так любила украшать всё основная доля аристократии.

— Джентльмен всегда должен знать время, — просто заявила она, не предложив никаких дополнительных объяснений.

А подарком Оливии оказался шарф, связанный вручную. В некоторых местах петли были чуть неровными, а один конец немного шире другого, так что я сразу понял: она сделала его сама. Она протянула мне шарф обеими руками, залившись розовым румянцем и тихо бормоча:

— В подземельях иногда бывает холодно, и я подумала, ну, может, такое пригодится, и я знаю, что он не очень хороший, я всё ещё учусь, так что если тебе не понравится...

— Мне нравится, — сказал я, перебив её прежде, чем она успела скатиться в полноценные извинения. — Спасибо, Ливия.

Она улыбнулась так ярко, что мне пришлось отвести взгляд.

После этого разговор потёк легко. Даниэль развлекал нас невероятно приукрашенной историей о своём последнем подвиге в подземелье, пока Рэймонд тихо исправлял каждое преувеличение. Дейдра и Никс каким-то образом втянулись в неожиданно ожесточённый спор о налоговой политике пограничных баронств. Дженна уничтожила половину подноса с печеньем, делая вид, что совершенно не веселится, что было вообще неубедительно, потому что я как минимум дважды поймал её на смехе над рассказом Даниэля.

Впервые за очень долгое время я обнаружил, что просто сижу в комнате, полной людей, и не жду, когда случится очередная беда.

В конце концов дневные тени вытянулись, и вечеринка начала подходить к концу. Первыми ушли Никс и Дженна: Никс сослался на домашние дела, а Дженна задержалась у двери ровно настолько, чтобы пригрозить мне тяжёлыми телесными повреждениями, если я когда-нибудь потеряю подаренные ею перчатки. Вскоре за ними ушли Даниэль и Рэймонд, оба заявив, что им нужно закончить сочинение по теории магии, которое следовало сдать на следующее утро. Дейдра удалилась с последним достойным кивком, но не прежде, чем постучала закрытым веером по столу и сообщила мне, что теперь, вооружённый новыми карманными часами, я больше не имею права опаздывать на наши будущие встречи.

Так мы с Оливией остались в чайной комнате вдвоём, среди руин лент и крошек.

Я начал собирать тарелки, аккуратно складывая их стопкой, чтобы отнести на кухню, а Оливия влажной тряпкой оттирала липкие пятна глазури со стола — работу, которую она упрямо настояла сделать сама, хотя я и напомнил, что персоналу Академии вообще-то платят за уборку после нас.

— Итак, — произнёс я, нарушая тишину и соскребая крошки в салфетку. — Похищение правда было необходимо?

Оливия замерла, её тряпка зависла над пятном глазури. Слабый розовый румянец, который до этого наконец сошёл с её щёк, вернулся с удвоенной силой.

— Я тебя не похищала, — пробормотала она, яростно оттирая пятно. — Я просто убеждалась, что ты правда придёшь.

— Ливия, ты выглядела так, словно готовила меня к засаде.

— Я нервничала!

— Я заметил, — я поднял стопку тарелок и прислонился бедром к краю стола. — Так зачем была та речь перед тем, как ты меня впустила? Вся эта штука про «что бы ни случилось, люди о тебе заботятся». Ты реально боялась, что я разозлюсь из-за вечеринки?

Оливия перестала вытирать стол. Она скрутила тряпку обеими руками, теребя влажную ткань так, словно та каким-то образом могла подсказать ей правильные слова.

— Леди Дженна... дала понять, будто ты ненавидишь свой день рождения, — тихо сказала она. — Она сказала, что ты никогда его не помнишь, а когда люди напоминают, тебя это вообще не интересует. Словно ты активно пытаешься притвориться, что этого дня не существует.

Я нахмурился.

— Дженна так сказала?

— Она говорила не со зла, — быстро добавила Оливия, наконец подняв взгляд. — Просто... похоже, она в самом деле думает, что тебе неприятно внимание. И я знаю, что ты не любишь раздувать из чего бы то ни было событие. Так что, когда мы всё равно решили устроить это, я переживала, что... ну... Что мы навязываем тебе что-то, чего ты на самом деле не хочешь. Что всё это покажется тебе раздражающим. Или глупым.

Она прикусила губу, и нервозность вернулась к ней, когда она произнесла:

— Наверное, всё же оказалось? Я имею в виду... глупым.

Я посмотрел на неё. Посмотрел на пустую комнату, криво висящий плакат, крошки на тарелках.

Считал ли я это глупым?

Правда в том, что Дженна была не совсем неправа. Дни рождения мне были безразличны. Но не потому, что я ненавидел внимание или считал их раздражающими.

А потому что мой день рождения был ненастоящим.

15 мая. Именно эту дату я вписывал во все официальные документы, ещё когда был Роландом. Она стояла в лицензии Корректировщика, договоре аренды квартиры, медицинских записях.

Но это был не день моего рождения. Я не знал, когда родился. Не знал своих родителей, не знал настоящего имени, не знал вообще ничего о том, откуда появился до того, как оказался в сточных канавах Подворотен.

15 мая был днём, когда меня нашла Бабуля.

Она приютила меня. Кормила. Научила драться. Дала мне основу, которая в конечном счёте позволила мне выживать в Городе достаточно долго, чтобы стать Корректировщиком.

А однажды, когда мне понадобилось заполнить первую официальную регистрационную форму, там спросили дату рождения, и я написал 15 мая. День, когда она меня нашла. День, когда моя жизнь по-настоящему началась.

Бабуля ничего не сказала, но наверняка поняла. Она была проницательной — достаточно, чтобы видеть насквозь любую мою ложь, достаточно, чтобы точно понять, почему безымянный сирота вроде меня выбрал именно эту дату. И всё же она ни разу не прокомментировала это и даже не дала понять, что заметила.

Со временем я понял почему. Она не хотела привязываться. Знала, что случалось с людьми, которые привязывались в Городе. Поэтому ушла прежде, чем эта связь превратилась в цепь, прежде, чем забота обо мне стала слабостью, которую кто-то другой мог использовать.

После её ухода я вообще перестал придавать дням рождения значение. 15 мая превратилось в обычную дату — что-то, что я нацарапывал в формах и забывал до тех пор, пока следующая форма снова не требовала её указать.

Наверное, это отношение перешло и в мою следующую жизнь. Когда я проснулся как Леон, 14 июня, день, когда на самом деле родилось это тело, ощущался чужой вехой. Датой, которую праздновали родители, которых я едва узнавал, ради ребёнка, которого я подменил. Для меня она не имела ни веса, ни отклика.

Я посмотрел на Оливию. Она всё ещё ждала, в выражении её лица сохранялось переживание, а её пальцы разглаживали края бумажной ленты. Она провела весь день за переживанием, что перешла границу, что простой жест празднования встретит раздражение или отторжение.

Я медленно выдохнул, заталкивая воспоминания обратно в тёмный угол, где им и место. Город исчез. Я стоял в тёплой комнате в окружении остатков вечеринки, которую устроили люди, сами решившие прийти сюда.

— Меня это не раздражает, — сказал я ровным голосом.

Оливия подняла взгляд, её зелёные глаза искали ответ на моём лице.

— Я просто... не привык к такому, — продолжил я, подходя ближе. — Никогда особо не видел смысла устраивать шумиху из-за даты в календаре. Но я не считаю это раздражающим. Уж точно не когда вы все так расстарались ради меня.

Я протянул руку, забрал сложенную ленту из её пальцев и бросил на стол.

— Спасибо, Ливия. За сегодня. За всё.

Она тихо выдохнула, и напряжение заметно покинуло её плечи. На губах у неё появилась крохотная искренняя улыбка, достаточно слабая, чтобы на этот раз быть настоящей.

— Пожалуйста, Леон.