Бог тумана (гет)

Мэй

В офисе стоял тот особенный, сухой гул вентиляторов, который обычно повисает в серверных помещениях к концу долгого рабочего дня.

Ронан самого утра он мотался с бригадиром Пэдди по промозглому складу на окраине, разгружая и пересчитывая партию кабельных коробок под моросящим дождем.

​В начале пятого внизу хлопнула тяжелая дверь: Ронан вернулся, припарковав служебный фургон прямо под окнами конторы на Оливер Планкетт-стрит.

​Он поднялся на второй этаж и первым делом скользнул взглядом по опенспейсу, нашел меня за столом, коротко кивнул.

—Фургон бросим здесь, на нем через заторы у набережной не протолкнуться, — бросил он, стягивая рабочие перчатки. — До Англси-стрит быстрее пешком.

​Ему потребовалось ровно десять минут, чтобы собраться. Ронан не суетился: отключил рабочий ноутбук от сетевого хаба, защелкнул тугие металлические замки на тяжелой кожаной папке и сгреб со стола две флеш-карты в защитных противоударных чехлах. Внутри папки лежали безупречно распечатанные таблицы сетевых протоколов, выгрузки логов с временными метками, трассировка маршрутов взлома через дублинские прокси и копии старых договоров субподряда. Никаких домыслов, никаких эмоциональных описаний — сухая, железобетонная фактура, с которой следователю инспекции Маккарти будет удобно работать.

​— Готова? — негромко спросил он

— Да, — я торопливо завязала шарф, но озябшие пальцы путались в шерстяных петлях, и узел вышел кривым.

​Меня потряхивало изнутри, и скрыть это становилось всё труднее. Весь день, пока Ронан возился с кабелями на складе, а Шивон то и дело бесшумно подсовывала мне кружки с чаем, я не могла избавиться от одной навязчивой, свербящей мысли: как это вообще будет?

​Я никогда в жизни не переступала порог центрального участка Гарды. Полиция всегда существовала где-то на периферии — в новостных сводках, в синих проблесковых маячках патрульных машин на ночных перекрестках, в чужих неприятностях. А теперь я должна была прийти сама, сесть напротив незнакомого офицера в казенном кабинете и сбивчиво объяснять, что мне кажется, что меня кто-то выслеживает взламывает почту и караулит у дома.

​От одной мысли об этом к горлу подкатывала унизительная, липкая неловкость. Что, если следователь посмотрит с той самой вежливой, скучающей снисходительностью, с какой обычно слушают истеричных женщин? Спросит: «Вас били? В квартиру вламывались? Нет? Ну так смените сим-карту и не гуляйте впотьмах». И как объяснить чужому человеку в форме то животное, липкое чувство ужаса?

Ронан посмотрел на мои возившиеся с шарфом руки, чуть нахмурился, подошел на шаг ближе и коротким, спокойным движением сам поправил край воротника, заправляя выбившийся конец ткани:

​— Мэй, не волнуйся. Говорить в основном буду я, тебе надо только подписать протокол. Никто над тобой насмехаться не станет, у нас на руках эти выписки.

​От его пальцев пахло холодным железом и мокрым брезентом. Жест был абсолютно будничным, почти машинальным, но от этой простой земной уверенности ком в горле чуть отпустил.

— Пошли, — выдохнула я.

​Мы спустились по лестнице и вышли на Оливер Планкетт-стрит в 16:35.

​Центр Корка жил своей плотной, привычной вечерней жизнью. В витринах пабов уже мягко загорался янтарный свет, из пекарен тянуло сдобной ванилью и крепким эспрессо, под ногами блестела темная, мокрая после мелкого дождя брусчатка с радужными разводами бензиновой пленки. Люди в расстегнутых плащах спешили к перекресткам, кто-то смеялся, хлопнув входной дверью, где-то надсадно сигналил развозной фургон. Мир казался твердым, густым, абсолютно реальным и надежным.

​До моста Парнелла и полицейского участка было от силы десять минут неспешной ходьбы. Инспектор ждал нас ровно к семнадцати часам.

— Пойдем низом, — сказал Ронан, указывая на узкий переулок между двумя глухими корпусами пакгаузов. — На Саут-Молл у светофора сейчас пробка, там ремонт коллектора раскопали, пешеходная секция горит секунд по десять. Срежем мимо старой солеварни, выйдем прямо к набережной Джордж-Куэй за три минуты.

Идти рядом с ним было спокойно: Ронан шагал широко, уверенно, привычно приноравливая свой шаг к моим торопливым движениям.

Мы свернули в проезд. Чугунные арки пакгаузов сомкнулись над головой, отсекая широкую улицу, и почти сразу — плавно, без толчка — окружающий мир начал меняться.

Сначала это была мелочь, которую нормальный человек даже не зафиксировал бы сознанием.

В Корке почва всегда едва заметно вибрирует под подошвами: город стоит на сложной системе подземных протоков, свай и ливневых коллекторов, и гул тяжелого трафика передается через мостовую постоянным глухим фоном. Но стоило нам сделать двадцать шагов вглубь кирпичного створа, как эта вибрация оборвалась. Камни под ногами стали абсолютно, противоестественно мертвыми. Словно под слоем асфальта больше не было ни земли, ни речных труб — лишь пустая, холодная пустота.

Следом изменился свет. Серый ноябрьский вечер не темнел, как положено сумеркам. Свет просто терял глубину и цветность, выгорая до белесой, пыльной мути, как на старых люминесцентных лампах в пустых заводских цехах.

Где-то далеко впереди, за пределами переулка, взвизгнули тормоза. Но звук докатился до слуха не сразу — он опоздал на добрую секунду, глухой, сплюснутый, словно пробивался сквозь слой плотной мокрой ваты.

Я моргнула. На выступе водосточной трубы над головой набухла тяжелая капля. Она сорвалась вниз... и падала ровно на долю секунды дольше, чем позволяла гравитация. Медленно, тягуче рассекая мутный воздух, прежде чем разбиться о булыжник без единого звука.

Вестибулярный аппарат тут же отозвался легкой, тошнотворной волной укачивания: глаза видели движение, но тело отказывалось верить его скорости.

— Рон?.. — позвала я. Собственный голос прозвучал странно — сухо, плоско, без малейшего эха, будто слова тут же впитывались в пористый кирпич стен.

Ронан не сбавил шага, но плечи его чуть напряглись:

— Что?

— Сколько мы уже идем?

Он скользнул взглядом по стене справа:

— Да полминуты. Вон сейчас угол обогнем и выскочим на набережную.

Я посмотрела туда же, куда смотрел он. На шершавой кирпичной стене темнела старая чугунная табличка со сколотой эмалью: «J. Murphy & Sons. Grain & Storage». Мы шли вперед, наши ботинки мерно стучали по камням, мы делали шаг за шагом — пятнадцать, двадцать, тридцать метров.

Но вывеска «J. Murphy & Sons» всё так же оставалась ровно по правую руку от Ронана. В трех шагах. На том же самом расстоянии.

Пространство словно потеряло метрику. Оно не двигалось нам навстречу, а растягивалось под нашими ногами бесконечной замкнутой лентой.

Ронан вдруг сам споткнулся на ровном месте. Он остановился так резко, что я чуть не врезалась в его спину. Медленно, с недоумением во всем силуэте, он поднял левую руку и взглянул на циферблат своих наручных часов.

— Что такое? — спросила я, сжимая кулаки в карманах.

— Странно, пробормотатал Ронан.

Он поднес тяжелый стальной корпус к самому уху, вслушиваясь. На его лице проступило знакомое выражение упрямой инженерной сосредоточенности, когда прибор на стенде выдает невозможные показания.

— Секундная стрелка встала, — он постучал ногтем по сапфировому стеклу. Стрелка дернулась на два миллиметра вперед, конвульсивно задрожала и снова замерла ровно между делениями. — Надо же. Механика с автоподзаводом, три года без единого сбоя, швейцарский узел... Завод полный.

Он убрал руку и вытащил из кармана куртки смартфон. Нажал кнопку блокировки. Экран ожил не сразу — сначала по стеклу побежала рябь битых строчных пикселей, словно частота обновления дисплея упала до нескольких герц. Цифры времени на экране дернулись: 16:41 сменилось на 16:39, затем на мгновение вспыхнула надпись «Поиск сети...» и индикатор батареи прямо на наших глазах обвалился со ста процентов до тонкой красной полоски в один процент. Сенсор перестал отвечать на прикосновения.

— Емкостный слой сбоит, — Ронан нахмурился, с силой провел большим пальцем по экрану, но телефон просто погас, остывая в руках до состояния мертвого пластика. — Аккумулятор высадило в ноль. Да что за чертовщина здесь с электроникой?

Он спрятал телефон обратно, поднял голову и впервые по-настоящему огляделся по сторонам.

В переулке стояла абсолютная, противоестественная тишина. Корк в конце рабочего дня не мог замолчать: даже за высокими глухими стенами пакгаузов всегда слышны гудки, перестук рельсов с товарной ветки, крики чаек над рекой Ли. Сейчас не было ничего. Воздух застыл, лишенный движения, и в нем не пахло городом.

Исчез запах выхлопов, жареного лука из пабов, влажного речного ила. Вместо них сквозь щели между кирпичами просачивался едва уловимый, фоновый запах — сладковатая прель застойной болотной жижи и тончайшая, едкая нота жженой шерсти.

Ронан поморщился, втянув воздух носом:

— В коллекторах опять какую-то дрянь жгут... Вентиляции никакой.

Он не понимал. Его мозг, привыкший к схемам и сопротивлению материалов искал техническую, логичную причину.

— Похоже, дальше проход перекрыли, — произнес он. — Из-за ремонта могли временную переборку поставить, вот звук и глушит. Ладно, нечего время терять. Разворачиваемся, выйдем обратно на Саут-Молл, там обойдем по мосту.

Он повернулся кругом на сто восемьдесят градусов и зашагал обратно. Мы сделали двадцать шагов назад, к тому месту, где всего две минуты назад шумела залитая огнями торговая улица. Но улицы впереди не было.

Перед нами тянулся ровно такой же узкий, серый кирпичный створ, зажатый высокими стенами пакгаузов. И у самого цоколя, у стены справа, темнели те же самые три чугунных мусорных бака и мокрая деревянная паллета, мимо которых мы только что проходили.

Ронан замер на полушаге, застыл, глядя в этот бесконечный, дублирующий сам себя коридор.

— Так, — негромко, очень сухо сказал он. — Этого не может быть. Мы повернули со стороны набережной один раз. Прямой угол на девяносто градусов. Здесь нет кругового движения.

Он подошел к стене пакгауза, снял кожаную перчатку и прижал голую ладонь прямо к стыку между темными кирпичами. Провел пальцами по грубому раствору, словно проверяя, настоящая ли кладка, ощупывая пальцами трещины. Затем отошел на шаг, прищурился, отмерил взглядом расстояние до следующего водостока:

— Десять метров, — пробормотал он вслух, скорее для себя, чем для меня. — Считаем. Раз, два, три, четыре...

Он отмерил десять широких шагов, остановился у водостока и обернулся ко мне.

Я стояла на том же месте. Но между нами не было десяти метров. Было от силы четыре шага. Расстояние схлопывалось прямо на глазах, отказываясь подчиняться линейке.

Ронан медленно опустил руку. Его лицо стало жестким, серым, а в глубине зрачков впервые шевельнулось не понимание — глухой, первобытный протест взрослого сильного мужчины, у которого прямо перед глазами рушится весь осязаемый мир.

— Мэй, — позвал он. Голос звучал слишком ровно, так говорят люди, пытающиеся удержать контроль над падающей конструкцией. — Ты видишь выход на Саут-Молл?

Я стояла, не шевелясь, вцепившись пальцами в ремень своей рабочей сумки так, что свело запястья. Горло перехватило тугим спазмом.

Я знала, что происходит. Я помнила предостережение Эйрвина: «Слуа не умеют созидать, они умеют подражать... морок, петля, искажение пространства». Они не выпускали нас к пяти часам. Они размывали метрику, затягивая нас в слепой карман между пластами города, чтобы Маккарти закрыл журнал приемов и ушел, решив, что заявители испугались или солгали.

Но сказать об этом Ронану было нельзя.

Скажи я сейчас: «Ронан, законы физики отключены, это древние духи пустоты, они питаются одержимостью Роя» — и что произойдет? Его инженерный мозг расценит это как тяжелый нервный срыв. Он решит, что у меня психоз на фоне стресса и преследования, схватит меня в охапку и потащит в клинику святого Михаила, а не в участок. Он перестанет верить моим показаниям. Ловушка захлопнется еще надежнее.

Я должна была молчать. И это молчание жгло легкие сильнее любого яда.

Меня затрясло. Не от холода — от бессилия и невозможности объяснить происходящее человеку, который стоял рядом и пытался спасти ситуацию единственным известным ему способом.

Я шагнула к нему, сокращая те несчастные четыре шага, касаясь его плеча рукой. От его куртки пахло речной сыростью, промозглым ветром с набережной, мокрой шерстью и слабым, въевшимся следом машинного масла от фургонастоящим, живым миром. Это было единственное плотное, неподдельное пятно посреди выцветающей серой декорации.

Ронан вздрогнул от моего прикосновения, но не отстранился. Наоборот, он мгновенно сдвинулся на полшага, заслоняя меня своей широкой фигурой от пустого переулка, и положил тяжелую ладонь мне на плечо. Рука сквозь пальто была тяжелой, уверенной, надежной.

— Мэй, не бойся, — глухо сказал он, заглядывая мне в лицо. — Ты дрожишь вся. Дыши.

— Ронан... — мой голос сорвался на сиплый шепот. Я изо всех сил сдерживала нервную дрожь.

— Здесь инфразвуковая ловушка какая-то, — упрямо, сквозь зубы бросил он, всё еще цепляясь за свои привычные понятия. — Высокие стены пакгаузов, замкнутый объем, тяжелая арматура в перекрытиях экранирует радиосигнал... Нас дезориентировало эхом. Глаза обманывают из-за одинаковой кладки.

— Пусть так, — выдохнула я, почти вжимаясь лицом в отворот его куртки. — Пусть эхо. Пусть арматура. Только не останавливайся, Ронан. Не ищи таблички. Не пытайся понять, куда мы идем. Просто шагай вперед. Напролом.

Он посмотрел на меня долго, тяжело, вглядываясь в моё лицо

— Понял, — коротко бросил он, без лишних расспросов.

Ронан взял мою руку, переплел свои пальцы с моими, не оставляя мне шанса выдернуть ладонь, и решительно утянул наши сцепленные руки в глубокий, теплый карман своей куртки.

Это простое, земное тепло окутало мою ладонь, отгоняя накатывающую дурноту.

— Держись за меня, — сказал он, глядя прямо перед собой в серый морок. — Идем к реке. Южный канал не может исчезнуть, гравитацию никакой арматурой не заглушишь. Вода течет вниз, значит, уклон выведет.

Я шла вплотную, прижимаясь плечом к его локтю, чувствуя каждый толчок его шага через сцепленные в кармане пальцы. Я закрыла глаза запретила себе смотреть на бесконечную вывеску «J. Murphy & Sons».

«Вперед. Только вперед. Шаг. Еще шаг. Его рука. Вода впереди. Эйрвин держит реку».

Мы сделали тридцать шагов. Сорок. Воздух вокруг становился всё более вязким, почти липким, сопротивляясь движению, словно мы продирались сквозь плотный студенистый слой. Запах прели усилился, стал отчетливым, отвратительным.

А потом где-то внутри пространства раздался сухой, металлический щелчок.

Словно лопнула натянутая до предела струна. В лицо с размаху ударил шквал настоящего, сырого, промозглого ветра с залива. В уши с оглушительной силой, вызывая мгновенную боль в барабанных перепонках от резкого перепада давления, обрушился вечерний Корк: визг тормозов двухэтажного автобуса, гул сотен моторов на набережной, звон трамвайного колокола, резкий крик чайки над головой и запах жареной рыбы из портовой закусочной.

Стены складов оборвались. Мы стояли на широком, залитом желтыми фонарями тротуаре набережной Джордж-Куэй. Мимо с шумом пронесся темно-синий фургон службы доставки, окатив край бордюра фонтаном грязных брызг. На противоположной стороне улицы толпились пешеходы под разноцветными зонтами.

Ронан резко затормозил у самого парапета. Он тяжело, со свистом перевел дух, словно только что пробежал спринтерскую дистанцию с грузом на плечах. Лицо его было бледным, по виску стекала капля пота.

Он медленно вытащил руку из кармана куртки, выпустив мою ладонь. Мои пальцы пылали от его тепла, контрастируя с ледяным ветром набережной. Ронан достал смартфон.

Экран моментально вспыхнул нормальным, ярким светом. Все деления связи стояли на максимуме, батарея снова показывала честные восемьдесят процентов, а часы в верхнем углу высветили четкие, неумолимые цифры:

16:52.

Восемь минут до назначенного времени.

Ронан тряхнул головой, яростно потер ладонью затылок, словно вытряхивая из черепа вязкий туман, и повернулся ко мне. В его глазах метались остатки дикого недоумения, но он упрямо заталкивал их в привычную рамку:

— Чертов акустический карман... Словно в консервную банку запечатало. Давление упало, меня аж повело. Ты как? Жива?

— Жива, — выдохнула я, чувствуя, как мелко дрожат колени.

— Бегом, — он перехватил кожаную папку поудобнее, схватил меня за локоть и потянул к пешеходному переходу через мост Парнелла. — Бегом, Мэй! Если мы опоздаем к Маккарти хоть на минуту, он решит, что над ним издеваются.

Мы перебежали мост над темными, бурлящими водами Ли. Река внизу катила тяжелые, маслянистые волны, унося обрывки палой листвы к заливу. На мгновение мне показалось, что от холодной речной пены поднимается тонкий, едва различимый белесый пар — чистый, спокойный, пахнущий снегом.

Я не удержалась и на бегу оглянулась назад, через плечо, на темный зев проезда между складами на противоположном берегу.

Там, в глубине узкого кирпичного коридора, куда почти не доставал свет уличных фонарей, сгустилась плотная, грязная мгла. Она не двигалась, не рассеивалась на ветру. Просто стояла у самой мостовой тяжелым, липким сгустком цвета лежалой соломы и ржавчины.

И на долю секунды в этой мути проступили очертания чего-то бесформенного и темного — тени, которая не имела человеческого лица, но провожала нас немигающим, жадным взглядом из своего разорванного, пустого кармана времени.

Через секунду мимо проехал автобус, перерезав обзор желтыми огнями фар, и переулок снова стал обычной темной щелью между старыми домами.

А впереди, за поворотом на Англси-стрит, уже горели строгие синие неоновые вывески центрального полицейского участка. До пяти часов оставалось ровно шесть минут.