Нереальная реальность (джен)

Я вновь взглянула на чуть скошенные строчки очередного письма. От многих воспоминаний в душе всё ещё поднимался волнительный трепет, но жизнь двигалась дальше, и постепенно воспоминания и их эмоции растворялись в ней, расходились, как кильватерный след — непременный спутник любого корабля, что рано или поздно исчезал в волнах, пока корабль по-прежнему держал курс к горизонту. Мне предстояло много работы над тем, чтобы закалить не только тело, — раскалёнными лучами карибского солнца, ледяными брызгами штормовых волн, жёсткими тросами такелажа и податливым песком берегов, — но и душу — непредсказуемостью каждого рассвета, каждого знакомства, каждого слова, пока наконец не научусь мановением руки растворять в синеве моря кильватерный след своих переживаний и, может, тогда в нашем партнёрстве с Джеком Воробьём не останется снисходительной иронии, которая нам обоим была понятна.

«Чёрная Жемчужина» держала курс на Тортугу, чтобы переждать в пиратской гавани сезон штормов. У команды, что разжилась приличным состоянием, были грандиозные планы на грядущие несколько недель, после которых, пожалуй, город пришлось бы закрыть на реконструкцию. Капитан всё пребывал в загадочной задумчивости, и я терпеливо ждала того момента, когда праздная жизнь Тортуги развяжет ему язык и он наконец поделится очередной авантюрой, заставив меня просиживать часами за картами в поисках неизвестных земель. В остальном же, если бы не мрачное небо, предвещающее непогоду, я бы предпочла остаться в море, всё так же встречать рассветы на бескрайних просторах и задыхаться от чувства свободы выпорхнувшей из клетки птицы.

Меня унесло ветром мечтаний, так что я не сразу среагировала на тихо стукнувшую за спиной дверь. На пороге застыл Джек Воробей, утыкаясь взглядом в доски, будто сверкающее в кормовых окнах вечернее солнце вдруг ослепило его. Я спустила ноги с кресла и ненавязчивым движением сунула письмо в стопку листов. Спина затекла; я с наслаждением потянулась, зевая. Захотелось, подобно кошке, свернуться уютным клубочком и понежиться на солнце, наслаждаясь каждым мгновением «домашней» тишины. Но умиротворение золотистого вечера начало тускнеть, покрываться той тенью, в которой будто нарочно кэп прятал глаза. На душе неприятно потяжелело.

— Что-то произошло?

Джекки вздрогнул всем телом, а следом и я.

— Нет… — мотнул он головой, а потом добавил сдавленно и через силу: — Да.

Я подалась было вперёд, чтобы встать, и тут же оцепенела, едва он поднял на меня взгляд. Каюту наполняло яркое солнце; я знала, что увижу в пиратских глазах огненный янтарь, что вновь буду любоваться им, как впервые, но вместо этого уткнулась в тусклый пепел горького сожаления, который удушил огонь, не оставил и искорки. Передо мной будто стоял не тот Джек, которого я знала. Весь он был воплощением какой-то обречённой решимости, ещё более тяжёлой из-за шумного хмельного дыхания и скрежета ногтей по непочатой бутылке рома в левой руке. Он увидел, что я заметила, что задыхаюсь от вопросов, но никак не могу выдавить ни звука от растерянности.

— Прости, дорогая, но я должен тебя убить, — он неловко взглянул на стиснутый в правой руке пистолет.

А я выдохнула; тревога отступила от его мягкого терпкого голоса, как от крепких объятий. Он подействовал на меня подобно мастерскому гипнозу, разом укротил вспыхнувшую насторожённость, подарил чувство обманчивого успокоения, так что я решила не спасаться или спасать своего капитана, а с привычной уже покорностью погрузиться в разгадывание очередной загадки Джека Воробья.

— Вот как? — Я пожала плечами с лёгкой улыбкой. — И для чего в этот раз?

Он отозвался сразу же, всё тем же мягким тоном, точно боясь задеть резким словом.

— Чтобы ты вернулась.

Я многозначительно ахнула, выразительно кивая. А потом спохватилась.

— Чтобы что? — с губ сорвалась ироничная усмешка. — Это уже что-то новенькое, Джекки. Мог бы просто в порту ссадить… — с наигранной обидой пробурчала я. Кэп молчал и не сводил глаз, чего прежде не бывало, вот так — без лукавых искр или отсвета озорной улыбки. Это будто был новый уровень игры с высокими ставками, без подсказок и будто бы даже права на ошибку. Я дерзнула сыграть. Вальяжно откинувшись в капитанском кресле, я развела руками: — Но всё равно кое-что не вяжется — ты просто не сможешь этого сделать. «Да не страшен будет тебе простой смертный!» Твои слова, помнишь?

Капитан покорно кивнул.

— Помню. Но, — он грустно усмехнулся, — тебе повезло с капитаном: я умер, но всё ещё жив. Я узнал, всё получится… — его голос прозвучал со столь искренним заверением, будто речь шла не о гипотетическом перемещении меж мирами, а о рецепте рома. И если в обычные дни его самоуверенность меня по-своему забавляла, а ему придавала особого шарма, то сейчас она лишь повысила градус моей скептичности и упрочила упрямство, с которым я была готова отстаивать неправоту капитана Воробья.

— Нет-нет-нет, подожди! — невозмутимо запротестовала я, желая непременно выиграть эту странную дуэль. И начать решила с того, чтобы разбить его решимость и узнать, что прячется за ней. — Зачем? — ровным тоном поинтересовалась я. Но за долю секунды, как от введённой уколом дозы, взял своё страх — а что, если нечего разбивать? — и повторный вопрос прозвучал не эхом: — Зачем, Джек?! — голос дрогнул. Я заставила губы растянуться в широкой улыбке. — Всё ведь хорошо, разве нет?

— Это пока что. Этот мир — не волшебная сказка, Ди. Я так и не понял, почему ты видишь его таким после всего пережитого. Тебе достанется боль в награду за это, но этот мир не твой, и ты эту боль не заслужила. И, знаешь, мне это не кажется справедливым. — На меня взглянул чёрный глаз дула пистолета, щёлкнул курок. Джек ободряюще улыбнулся. — Ты нужна им, тем людям, которые остались там, а они нужны тебе.

С каждым словом я сильнее вжималась в спинку кресла, едва ли понимая смысл и тем более не в силах читать между строк.

— А ты? Тебе я больше не нужна? — Это казалось ходом ва-банк, ходом, который бы непременно помог выиграть раунд.

Гаснущая улыбка пирата вновь засветилась сильнее, даже в глазах мелькнул огонёк, словно Джек Воробей оказался доволен моей попыткой.

— Ты нужна мне счастливой. Так что, прости…

Моё запальчивое «Знаешь, что, Воробей!..» вдребезги разбил внезапный выстрел.

Я будто вынырнула из пустоты: не вечной, не потусторонней, а тяжёлой и вязкой, какая накидывается при потере сознания. Лежала с закрытыми глазами, даже не чувствуя собственного тела, ибо разум пытался найти быстрый — нужный — ответ на единственный вопрос. Потому я не сразу распознала чьё-то сосредоточенное дыхание совсем рядом справа. А едва распознала, ухмыльнулась мысленно со всем самодовольством, которому успела научиться: «Убил, значит? Ну держись, Воробей, ты знаешь, на что способна женщина в гневе!». Я решила не торопиться. Взять под контроль правую руку, чтобы дать затрещину или хотя бы успеть ухватить его за ухо или за косичку на бороде на худой конец. Вообразить триумфальный вид и суровый взгляд, который воткну в него. Подобрать колкую фразу, что разобьёт напряжённую выжидательную тишину.

Сердце успокоилось, пропустило удар. Я резко распахнула глаза.

Заготовленная колкость превратилась в скомканное фырканье. Взгляд заметался, пытаясь трусливо не замечать ничего кругом. Рука тяжело упала на мягкую постель. От триумфа осталось лишь отбивающее торжественный марш сердце.

— Илюха? — сухой голос скребанул горло. — Ты?!

Брат усмехнулся, вскидывая брови.

— Любопытно, кого ты ожидала увидеть, — в привычной манере лёгкого подкола растянул он.

Мне всё хотелось дотянуться до него, тронуть — и этим касанием развеять мираж. Я завертела головой, осматривая больничную палату, ища — пусть уже и не того, кого ожидала увидеть, но хотя бы намёк, хоть одну деталь, хоть что-то из моего настоящего.

Перед носом появилась улыбающаяся физиономия Ильи.

— Ты на обезболивающем, если что, — сообщил он, — так что глюкам не удивляйся. — Я хватанула его за запястье, он зашипел. — Эй-эй, я-то не глюк, полегче!

Во всё это — в невыспавшегося брата, в персиковые стены палаты, в квадратные лампы на потолке, в загипсованную руку, в гул машин в распахнутой форточке, в жужжание маленького холодильника в углу; в привычное, моё, обыденное — в это верилось сложнее, чем в то, что я так долго считала невероятным. И что теперь звучало затихающим эхом бархатного голоса: «Пиратка, будь счастлива!..».

— Я… я не хочу здесь… — горло стискивал комок подступающих рыданий, но слёзы казались слишком ничтожной реакцией.

Илья понимающе вздохнул.

— Да, я тоже. — Он наконец вытащил свою руку из моей хватки. — Пойду с врачом переговорю, если он и твой сотряс позволят, можем свалить. — Я запрокинула голову, стискивая зубы. — Понял, свалим, даже если не позволят. — Тихо скрипнула защёлка на двери.

Взгляд упёрся в потолок. Сколько бы ни моргала, он не думал превращаться ни в лазурное небо, ни в смольные доски. «В этом мире будто ничего нет…». Теперь это уже была не философская догадка, я буквально чувствовала эту пустоту кругом — и внутри себя.

Лучше бы он и впрямь был неисправимым эгоистом, которым старался казаться для всех и иногда для себя самого. Но ведь нет… Он всё знал, всё понял даже до того, как я пришла к нему с наивным вопросом ради любого честного ответа. Знал, что, как бы ни старалась, не смогу потерять его любовь и остаться рядом. Знал, что каждый мой шаг ради его свободы, которую ему пообещала, будет даваться через боль. А значит, мне придётся уйти или сбежать. Но, если бы нас связало нечто большее, пусть всего на несколько кадров в киноленте жизни, мы бы оба пропали. А потому он убедил меня в невозможности этого большего, но сначала — убедил самого себя. Чтобы каждому достался глоток свободы — свободы уйти и свободы остаться. Я проклинала его и восхищалась его силе, ведь сама бы ни за что не смогла пойти на такое. Джек снова спас меня, спас как мог, но я понимала, что это спасение станет моим проклятьем. Сбежать проще, чем забыть. Но воспоминания — всё, что у меня теперь осталось: самый необычный сувенир под стать невероятному путешествию; такие штуки не прицепишь на холодильник, их бережно хранишь под сердцем.

Неуклюжее тело сползло с больничной койки, ступни опустились на холодный кафель. Рассеянными движениями я нащупала куртку на стуле и принялась с безразличным видом впихивать левую руку в гипсе в рукав. В дверях застрял Илюха, с чувством повторяя в телефон: «Да нормально с ней всё!». Я набросила куртку на плечи; рука привычно поднялась поправить портупею, но пальцы ухватили плотный трикотаж кофты и растерянно замерли. Закатив глаза, я насильно переключила привычку и зубами подтянула рукав на правой руке.

Взгляд скользнул вниз и застыл. На губах задрожала улыбка сквозь слёзы. Я застряла во сне, в котором невольно нашла себя, даже не зная, что на самом деле была потеряна. Не все сокровища — серебро да золото, верно, Джекки. Иногда нет ничего ценнее, чем видеть на слегка загорелой коже чуть выше запястья бледную латинскую P — пират.