Четыре болта (джен)

Детектор не замолкал.

Сплошной тон: без пауз, без ритма. Визг, от которого зубы ныли. Нунан бежал, и детектор визжал, и аномалии стояли по обеим сторонам тропы, невидимые, обозначенные только маревом, покалыванием, гулом.

Бежал.

Ноги знали дорогу. Не ту, по которой шли, той больше не было. Другую, звериную, вбитую в тело шестью годами: туда, где детектор визжит реже. Туда, где чуть тише.

Рюкзак бил по спине. Автомат прижат к груди. Труха под ногами, рыжая, мягкая, не та. Та была утром, когда их было трое. Эта другая. Той же тропы больше не было.

Рука в подсумок. Пальцы скользнули по дну, ткань почти плоская. Три. Три болта, гладких, тёплых от тела. Пальцы пересчитали, не спрашивая разума. Три.

* * *

Справа тянуло. По предплечью, по тыльной стороне ладони. Нунан взял левее. Детектор чуть стих. Чуть.

Кашель, сухой, с ноября не проходивший. Сплюнул. Привкус крови от прикушенной щеки, тот же, что час назад, что полчаса назад.

За спиной вой. Протяжный, на одной ноте. Стая. Потом лай, короткий, хриплый, несколько голосов. Потом рычание. Нунан не обернулся. Стая не приближалась. Занята чем-то другим, или он бежал слишком быстро, или что-то крупнее отвлекло. Не его дело. Зона живая вокруг, и ей всё равно.

Бежал.

Камень проехал под подошвой. Не почувствовал. Воздух обжёг горло. Не заметил. Ноги несли, как несли всю жизнь: от патрульных машин, от мутантов, от тишины.

Если что-то не так — валим.

Правило. Первое. Вбитое до того, как стало словами. Нунан валил.

* * *

Поле.

Детектор взвыл выше, тон поменялся, стал тоньше, острее. Аномалии плотнее. Между стволами марево, без жара, маслянистое. Воздух давил на кожу, тяжело, вязко. Другое. Хуже.

Рука в подсумок.

Болт. Первый из трёх.

Бросил вперёд, на пять метров, туда, где стволы расступались. Болт полетел по дуге, ровной, точной. Дёрнулся на полпути, резко, вбок, как на нитке. Ушёл влево и вверх. Завис. Секунду, две, и рванул к земле. Впечатался в труху, вдавился до шляпки.

Плешь. Обычная. Знакомая.

Проход закрыт.

Второй. Левее, на три шага. Бросил. Туда же. Завис дольше и рухнул.

Два из трёх.

Руки знали. Пальцы нашли последний. Один. Гладкий, тёплый от тела. Ладонь сжалась привычно, плотно. Как сотни раз.

Правее. На два шага правее, к самому краю, где кожу предплечья стягивало, как от мороза.

Бросил.

Болт полетел. По дуге, ровной, правильной. Упал в пяти метрах. На рыжую труху. Лежал. Не дёрнулся. Не завис.

Чисто.

Нунан побежал. Через проход, мимо ствола с содранной корой, мимо марева слева, мимо гула справа. Детектор визжал. Жар лизнул предплечье, на секунду, на полсекунды, и отпустило. Проскочил.

* * *

Дальше на слух. На привычке, вколоченной шестью годами в ноги, в пальцы.

Без болтов. Рука скользнула вниз, к земле. Пальцы сжали горсть трухи, рыжей, сухой.

Разжал.

Детектор щёлкал неровно, рвано, без ритма. Нунан слушал. Тише, шаг. Громче, стоп. Тише, шаг. Шаг. Стоп. Покалывание справа, левее. Давление слева, правее. Зубы ныли. Привкус металла. Рот сухой. Облизнул губы, без толку.

Шёл.

Руины справа. Кусок стены: бетон, арматура, рыжий мох. У стены сидел человек.

Шаг. Ещё.

Нунан прошёл мимо. Не остановился. Не повернул головы. Глаза зафиксировали: камуфляж, рука на животе, тёмное пятно под рукой.

Ноги шли.

Человек остался позади, как ржавая труба, как ствол дерева. Фон. Детектор щёлкнул тише. Нунан шёл.

* * *

Запах.

Дым. Тушёнка. Что-то ещё: мокрое дерево, тот густой тёплый запах, от которого скулы сводило, потому что тело помнило. Помнило раньше, чем разум.

Нунан остановился.

Впереди поляна. Костёр. Силуэты у огня, четыре. Гитара, кто-то перебирает струны, мелодия знакомая. Та, которую играли на привалах, когда ещё было кому играть. Широкоплечий спиной, рюкзак на земле рядом. Кто-то обхватил колени.

Четвёртый лицом к Нунану.

Покой. Тепло. Потрескивание настоящее, плотное, как сотни костров до этого.

Нунан стоял. Тело тянуло вперёд, к теплу, к голосам, к запаху, от которого скулы сводило. К нормальному. Ноги сделали шаг.

Лицо четвёртого.

Спокойное. Знакомое. «Лещ знает, что делает». То самое, у костра, на привале, на подстанции ночью. Спокойствие человека, у которого есть план.

Нога замерла на полушаге.

Лицо не двигалось. Глаза смотрели сквозь Нунана, мимо. Спокойные. Неживые.

Марево дрогнуло. Расползлось от центра, как круги по воде, только наоборот. Костёр побледнел. Силуэты потеряли контуры, все разом, широкоплечий и гитарист и тот, что обхватил колени, расплылись, размазались. Последним лицо. Спокойное. Секунду ещё держалось, одну, может, две и растворилось.

Пустая поляна. Трава примята чем-то тяжёлым, кругом, метра три. Запах: озон. Сухой, электрический.

Детектор щёлкнул, длинная пауза, потом ещё раз.

Нунан стоял на краю поляны. Нога на полушаге. Тело ещё тянулось вперёд, к теплу, которого не было. Руки висели. Пальцы покалывали, тонко, остро, от Червя, которого больше не было.

Стоял.

* * *

Ноги несли.

Не к периметру, вглубь. Или вбок. Или по кругу. Нунан не знал, потому что не смотрел. Шёл, и ноги шли, и голова была пустая, как те три миски, и детектор щёлкал фоном, и покалывание в пальцах пульсировало, не утреннее, не артефактное. Другое. Как гул в черепе, только в пальцах. Тупое, незнакомое.

Сколько шагов, не знал. Не считал. Перестал считать, когда болты кончились.

Споткнулся.

Корень. Нога зацепилась, колено хрустнуло, ладони упёрлись в землю. Встал. Посмотрел на следы, свои, на рыжей трухе. Дугой. Не прямой, а дугой, пологой, уходящей влево. Куда шёл? Откуда? Не ответил себе.

Стоял. Развернулся. Пошёл. Не уверен, к периметру или от. Детектор щёлкал ровно, без паники, фоновый уровень. Покалывание пульсировало. Не отпускало.

* * *

Вышел.

Или закончилось. Деревья расступились. Трава зеленела. Обычная. Стволы в коре. Птица свистнула, одна, далеко, коротко. Звук нормальный. Живой.

Детектор щёлкнул. Ещё раз. Длинная пауза. Ещё. Фон. Обычный фон, от которого не болят зубы.

Нунан остановился. Сел. На землю, на траву, на мокрое. Руки на колени. Глаза открыты.

Сидел.

Час. Или два. Солнце сдвинулось, тени удлинились, легли косо. Нунан сидел. Тело дышало. Тело сидело. Тело смотрело на траву перед собой, на зелёную, обычную траву, на которой не было аномалий. Муравей полз по ботинку. Дополз до шнурка. Повернул обратно.

Не думал. Или думал, но о чём, не знал, потому что мысли были не слова, а что-то другое, бесформенное, на что нельзя посмотреть.

* * *

Встал.

Колено хрустнуло. Глухо.

Рюкзак. Развязал, достал котелок. Горелка: щелчок, шипение, синий огонёк. Фляга: вода. Крупа: пшёнка, мешочек на дне, последний. Соль. Всё знакомое. На одного.

Руки делали. Разум не спрашивал.

Каша закипела. Запах: пшёнка, горелка, дым. Как на сотнях привалов, на пустырях, у костров, которых больше нет.

Миски.

Рука в боковой карман рюкзака. Пальцы нашли: мятые, закопчённые, вложенные одна в другую. Четыре.

Расставил на земле. Полукругом. Промежутки в ладонь, одинаковые, как всегда. Руки помнили расстояние.

Наклонил котелок. Каша сползла в ближнюю, густая, с комками. Ложка вошла и осталась стоять.

Три миски стояли пустые.

Нунан смотрел на них. На алюминий, закопчённый, мятый. На промежутки в ладонь. На пустое. Стоял.

Потом — медленно, по одной — убрал. Первую. Вторую. Третью. Вложил одна в другую. Сунул в карман рюкзака.

Сел. Взял свою. Алюминий обжёг подушечки пальцев, не отпустил. Держал, пока жар не стал терпимым. Начал есть.

Каша остывала. По краям затянулась плёнкой, а под ложкой ещё парила. Пресная, соль забыл. Или не забыл.

Не чувствовал вкуса.

Доел. Поставил миску на землю. Вытер ложку о штанину. Сел.

Горелка шипела. Синий огонёк дрожал. Тени лежали длинные. Где-то далеко, птица. Одна. Коротко.

Одна миска на земле. Одна.