Разомкнутый Круг (гет)

Вскоре Слепой пропал.

После того, как другой лес снова вернул ему глаза, знакомый тоже перестал артачиться и опять подстилал устланные мхом дорожки под ноги, сколько бы их ни было: две или шесть. Изнанка смилостивилась следом, то ли устав дуться, то ли решив, что с блудного оборотня уже хватит.

В целом, всё стало, как прежде, не считая того, что Крестная, оказавшаяся на редкость противной, совершенно невоспитанной девчонкой, повадилась шастать к спящему Горбачу и пугать домовского флейтиста. Слепой тогда не потащил ее далеко, оставил где-то на самой границе Изнанки и Леса, где стык Кругов очень тонок и проницаем, чем маленькая бестия и пользовалась почем зря.

Как она хулиганит, Слепой увидел во снах горбатого ангела, по привычке наведавшись в чужие грёзы. Успел рассказать Твари, вслух раздумывая, что же с мелкой поганкой делать.

Тварь тогда не стала вмешиваться: с этой задачей вожак справится сам, нечего лишний раз подталкивать снежный ком. Тем более, до того, как кому сорваться в лавину, оставалось всего-ничего.

А потом он пропал, не появляясь ни в домике, ни в Лесу, когда бы Тварь туда ни наведывалась.

Его не было так долго, что в Доме наверняка миновали целые дни, хотя до того в последние месяцы он чаще бывал здесь, чем со стаей.

Домовскими ночами — полностью, приходя, как положено Ходоку, но и в течение дня умудрялся проводить многократно растянутое, резиновое изнаночное время с ней, оставляя буквально дремлющему на ходу телу лишь толику своего внимания. Тасуя и перетасовывая план Исхода, фиксируя распределение ролей, решая, что делать с оставшимися двумя Неразумными, которым очень скоро понадобятся заботливые руки.

— Думаю, не стоит по этому поводу волноваться, — говорила Тварь в один из таких разов. — У меня ощущение, что всё само собой утрясется. Как оно водится в Доме — в самый последний момент.

— В крайнем из крайних случае заберу их к себе, — вздыхал Слепой. — И посмотрим, кто сбежит без оглядки первый.

— Ты от них, или они от тебя? — смеялась Тварь, совершенно не проникаясь глубиной его трагедии. — Может, в тебе просто спит талант педагога?

— Скорее уж умер и разложился ещё на этапе приручения Горбачёвой вороны, — фыркал вожак, вспоминая крепкий клюв Нанетты. — Она меня еле терпит!

— А зато мою зажигалку ты сходу перевоспитал, помнишь? — продолжала подкалывать Тварь.

— Как считаешь, дети ясельного возраста ближе к воронам или к зажигалкам? — с непробиваемой серьезностью, которую портили только зеленые искры в глазах, интересовался Слепой.

И вот теперь его не было. И забытая кружка так и хранила на дне медленно каменеющие остатки кофейной гущи, пока Тварь не выдержала и не помыла ее: не порядка ради (порядок и дом Слепого неважно стыковались), а чтоб не мозолила глаза.

А потом плюнула и пошла искать своего оборотня в тех угодьях, которые никогда не принадлежали ей.

* * *

Был ранний вечер поздней весны, когда дверь Четвертой открылась, и Тварь снова вступила в Дом.

— О, золотоглазая, давно мы тебя не видали! — с самого порога оглушил ее вопль Табаки.

— Проходи, чувствуй себя как дома! Кто-нибудь, освободите даме хоть какой-нибудь стул! — обратился Шакал к состайникам, но кинулся выполнять просьбу только безропотный Македонский, не смевший поднять на гостью глаза.

Табаки, меж тем, продолжал, снова повернувшись к Твари и едва не подпрыгивая в своем гнезде:

— Прости, что не могу тебя обнять — мой Мустанг в предбаннике, а если я приползу к тебе по полу, то обниму разве что твои колени! Впрочем, если ты присядешь ко мне или подойдешь сюда…

— Она не про твою честь пришла, Шакал, не льсти себе, — оборвал его излияния Сфинкс, поднимаясь с излюбленного места у подоконника.

Грабли он пока что не пристегнул — или наоборот уже избавился от них после уроков, во всяком случае рубашка свисала с его плеч опавшими парусами.

— Да-да, конечно, я всё понимаю, куда мне тягаться с нашим дорогим вожаком, даже пусть и слегка облезлым и играющим в Спящую Красавицу! — скорбно согласился Табаки, театрально заламывая тощие смуглые руки.

Тварь перевела на него испытующий взгляд, и фонтан красноречия как по волшебству утих, а лохматый летописец указал маленькой, почти детской ладошкой на одну из нижних кроватей:

— Во-он там! — сопроводил жест пояснением уже безо всяких завываний он.

Если бы не шакалиная подсказка, Твари бы в голову не пришло, что в этом разворошенном кубле кто-то есть. Теперь же, присмотревшись, увидела и разметавшиеся по краям подушки черные волосы, и краешек узкой кисти, выглядывающей из-под одеяла. Кисти, которую она помнила бледной до прозрачности и которая сейчас напоминала ошпаренную кипятком.

Она подошла поближе, приподняла одно из наваленных кучей одеял. Остальная рука соответствовала цветом кисти, а фактурой напоминала грубо положенную штукатурку: шершавая, бугристая, вся покрытая кровавыми корками. Прочее было не лучше: плечо, шея, щека…

— Осторожно, не разбуди, а то снова начнет чесаться! — предупреждающе взвизгнул Табаки, когда Тварь попыталась до конца раскопать лицо. — Потому и пришлось выселить его с общей кровати на собственный скорбный одр, ведь невозможно же спать, когда рядом так остервенело скребутся!

— Да его пушками не разбудишь, — подал голос сердобольный Горбач. — Даже чтоб покормить. Пока сам не проснется — никак, а проснется ненадолго — так лучше б не просыпался…

— И вот так третий день, — резюмировал обстановку Сфинкс, перегнувшись своим длинным туловищем через плечо Твари, присевшей у кровати больного. — С тех пор как Ральф вернул его из Наружности.

— О-о, это было ужасно, я вам скажу! — вновь заголосил Табаки, драматично закатывая глаза. — Р Первый аки коршун вился над нашим вожаком, выведывая у него, куда подевалась Крестная. А когда ничего не выведал, применил запрещенный прием: затолкал Слепого в машину и увез в неведомые дали! Мы уж совсем попрощались с ним, как вдруг…

— Вы что-нибудь с этим делаете? — словно не замечая вошедшего в раж Шакала, обратилась Тварь к средоточию разума Четвертой.

То бишь, к Сфинксу и немного к Горбачу. Но ответил почему-то снова Табаки, мгновенно переключившись с эпической саги на медицинскую сводку:

— С Болезнью потерявшихся ничего не сделаешь, дорогуша. Она проходит сама, если потерявшийся снова вернется в Дом — или не проходит, если потеряется окончательно.

— Но он же вернулся! — едва не сбив с ног материализовавшегося за спиной Македонского с кружкой чая, Тварь вскочила и обвиняющим жестом указала сначала на говорившего, а потом на Слепого. — Почему же ничего не прошло?

Про Болезнь потерявшихся ей было известно — так же, как о многом другом из жизни Дома и стай. Так Дом помечает тех, кто сроднился с ним особенно близко, донося до самых тугодумов, что таким не место в Наружности. Что это, по крайней мере, на ранних этапах выглядит так — уяснила только что.

— Так ты его в первый день не видела! — радостно возопил Табаки. — Уверяю тебя: ещё день-другой, и наша Спящая Красавица проснется, а там и пятна постепенно сойдут! Не беспокойся, золотоглазая, нам не меньше твоего нужен живой вожак, хоть мы и не претендуем на столь… тесное с ним общение! Клянусь своим змеем, тут нужно только ждать!

Тварь выслушала эти нехитрые рекомендации, подняла глаза на распятого над шкафом змея — того самого, что стал легендой с легкой шакалиной руки (и языка), и поманила Сфинкса к выходу.

— Пойдем-ка покурим, Кот.

И Сфинкс, второй человек в Доме и «крестная мать» половины из новичков, не подумал отказаться, следуя за ней в коридор.

* * *

Опершись лопатками о стену, Сфинкс ждал, пока Тварь начнет говорить. Не ради же перекура она выдернула его из стайной! Тем более, перекура ему и не светило, ведь Мак ещё не успел помочь ему пристегнуть протезы, а Тварь — не Слепой, руками его работать не будет.

Но Тварь, к его удивлению, вытащила из пачки две сигареты вместо одной, подожгла обе и вторую протянула ему прямо ко рту — без особенной деликатности, явно раздраженным движением, но протянула.

Отказываться Кошак не стал. Мелькнуло, что, может, они похожи с Бледным несколько больше, чем ему думалось ранее, но Сфинкс не рискнул проверять границы этого сходства и ждать, будет ли она повторять этот жест после каждой его затяжки. Дальше он способен был справиться сам: зажал сигарету в зубы и запыхтел, не выпуская, как паровоз.

— Может, хватит уже играть в плохого полицейского? — только теперь нарушила молчание она.

— О чем ты? — искренне удивился Сфинкс, чуть не упустив фильтр. — Ты считаешь, что у меня в пустых рукавах припрятаны средства от всех болезней? Я помог бы ему, если б мог, но ты же слышала Табаки — здесь способно лечить только время!

— Да, если у вас под рукой нет собственного чудотворца. Которому ты велел держать свои крылья на привязи, — ответила Тварь, жестко впиваясь глазами ему в глаза.

Сейчас они были чуть ли не светлее, чем у самого Сфинкса, отдавая явственным золотом. Неужто Табаки и в этот раз не просто болтал, что попало? Но когда и где она успела на него вот так посмотреть?..

Смысл сказанного доходит секундой позже. И едва не вышибает пол из-под ног.

Откуда она знает про Мака? И про его с ним договор, раз и навсегда скрепивший отсутствие всяческих чудес в Четвертой?

Очень охота задать ей этот вопрос, особенно теперь, когда из разрозненных льдинок сложилось чертово слово «вечность», а именно — история смерти Волка и причастности к ней конопатого ангела. Но, будь на месте Сфинкса кто угодно другой, он первый же напомнил бы ему одно из неписаных правил Дома: никаких вопросов.

Ладно, про Волка ей мог рассказать Слепой, который всегда откуда-то узнавал то, у чего и свидетелей-то не было. Но договор? Обещание Македонского? Условие, на котором тот был принят в Четвертую?

Сфинкс качнул головой, пытаясь уложить в ней услышанное, едва не выронил из зубов окурок и понял, что не укладывается.

Тварь терпеливо ждала, пока у Кота разъедутся забуксовавшие шарики и ролики. После, увидев что-то в его глазах, что сочла за отмашку на продолжение откровений, сказала. Тихо и как-то горько, словно это он, Сфинкс, был в чем-то перед ней виноват:

— Чудесам нельзя запрещать случаться. От этого их начинает нарывать. Прошу тебя, хотя бы не мешай сегодня, пожалуйста. Знаю, на меня тебе чхать, но на него-то, надеюсь, нет…

И, сочтя молчание за согласие, с размаху расплющила догоревший до основания окурок о стену, развернулась, так что волосы черным вихрем стегнули Сфинкса по вырезу на груди, и ушла назад. Наверняка искать Мака, чтобы передать ему, что квота на чудеса на сегодняшний день получена, большой и страшный лысый кот не возражает.

Лысый кот остался стоять в коридоре, жевать потухшую, прилипшую к губе сигарету и думать.