Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Я смотрел на неё в упор, не скрывая этой черной, обжигающей злости. Янтарные глаза сейчас должны были казаться ей двумя провалами в Бездну.

Элара вздрогнула всем телом. Она отшатнулась назад, врезавшись лопатками в каменную стену камеры. В её взгляде промелькнуло недоумение — искреннее непонимание. Почему злюсь? Разве она сказала что-то плохое?

— Ты... ты плачешь из-за этого? — мой голос прозвучал хрипло, сорванно. Я ткнул пальцем себе за спину, подразумевая саму ситуацию — Потому что тебе жаль оставлять их без твоей «колыбельной»? А то, что «этот Глава» держит тебя здесь, потому что твоя «песня» скоро сожрет половину столицы, это нормально?!

Она всхлипнула. Громко, надрывно. Закрыла лицо ладонями, словно пытаясь спрятаться от моих слов. Плечи затряслись. Элара буквально сползла по стене вниз, падая на колени прямо на холодный камень.

Я поморщился, как от физической боли. Ненавижу женские слезы. Особенно настоящие. Это было слишком... интимно для допросной. Слишком неправильно.

Но Элара восприняла мое недовольство иначе. Решив, что расстроила меня, она начала сбивчиво извиняться, давясь слезами:

— Прости... прости меня, Альд... Я не должна была... я просто хотела помочь...

— Когда? — мой голос прорезал её лепет холодным ножом. Я шагнул вперед, нависая над ней. Яркий наряд казался насмешкой. — Когда ты собиралась меня... приютить, Эли?

Я опустился перед ней на корточки, сокращая дистанцию до опасной. Мои пальцы всё еще ныли от желания сомкнуться на чем-то твердом. Когда она наконец нашла в себе силы поднять заплаканное лицо от коленей, наши взгляды встретились.

— Когда бы ты решила, что я достоин стать твоей марионеткой? — спросил я тихо, почти ласково. Голос сочился ядом. — После того, как сломаю пару ребер ради Короны? Или когда начну выть во сне, видя чужую смерть? Сколько нужно боли, чтобы твой драгоценный дар решил, что мне пора подарить покой?

Элара смотрела на меня снизу вверх, и ужас моих слов медленно выживал из её глаз остатки человеческого страха.

— Нет, — выдохнула она, отчаянно мотая головой. Слезы лились уже беззвучно. — Никогда... никогда... Ты сильный, Альд. Ты другой. Тебе это не нужно. Ты лучше меня... лучше их всех...

Я горько усмехнулся. Горько и зло. Настолько фальшиво, что самому стало противно. Оттолкнулся от пола, выпрямляясь во весь рост. Навис над ней яркой громадой. Видя, что я отстраняюсь, физически закрываюсь от неё, Элара замолчала. Всхлипы прекратились. Она просто сидела на полу, глядя на свои связанные руки.

— Альд, я же... — прошептала она едва слышно. Так тихо, что звук должен был раствориться в воздухе подземелья.

Но я услышал. Мой слух всегда работал на пределе.

— ...Я люблю тебя.

Мир не взорвался. Небо не рухнуло на землю.

Ничего не произошло. Только где-то глубоко внутри, там, где у нормальных людей должно быть сердце, окончательно лопнула последняя нить. Та самая, которую Элара так старательно латала своим даром. Душа умерла окончательно. Разум заволокло серым туманом равнодушия.

Я стоял, глядя на эту нелепую, чудовищную сцену: влюбленная девчонка сидит на ледяном полу тюрьмы Тайной Канцелярии, а тот, кого она любит, стоит над ней в шутовском гриме.

Горькая, кривая усмешка исказила мои губы измазанные гримом.

Я поднял с пола свой дурацкий колпак. Бубенцы звякнули жалобно, издевательски. Звук собственного безумия. Сделал шаг к двери. Стучать пришлось дважды. Кодовый ритм, который знали только мы.

Щелкнул засов. Дверь приоткрылась. На пороге возник силуэт лейтенанта. Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на коленопреклоненную девушку на полу. Лицо Иона осталось каменным, но в глазах плескалась тревога. Он видел достаточно, чтобы понимать: шеф держится на одной лишь силе воли.

Я обернулся через плечо. Посмотрел на Элару в последний раз. На этого ангела милосердия, который хотел исцелить даже демонов.

— Я тоже, Эли, — бросил я глухо, прежде чем закрыть дверь. — Тоже любил.

Тяжелая дубовая панель встала на место, заглушив все звуки внешнего мира. Засов вошел в паз с глухим лязгом. Приговор подписан.

Оставшись в коридоре, прислонившись лбом к холодному камню кладки, я позволил броне упасть.

Проклятая сентиментальность разрывала меня на части. Острая, физическая боль в грудине, которой не могло быть без магии — фантомная агония сердца, которое отказывалось биться после таких признаний.

Хотелось разбить кулаки о камни. Хотелось смеяться. Хотелось выть.

Вместо этого я просто стоял в темноте подземелий, пока дрожь в руках не утихла, сменившись привычной пустотой. Грим Шута снова показался единственным надежным доспехом.

Я отлепился от холодного камня стены подземелья, чувствуя, как Ион сверлит взглядом мой затылок. Он хотел спросить. О камере. О девушке на полу. О том, какого демона Глава Тайной Канцелярии едва не рыдает как сопливый юнец.

— Церковь, — бросил я хрипло, не оборачиваясь. Голос всё еще звучал мертво, лишенный привычной издевки. — Сосредоточься на Святом Отце и его прихвостнях. Мне нужны имена поставщиков соли до заката. Остальное... потом.

Ион молча кивнул. В этом молчании было больше понимания, чем в любых словах сочувствия. Я скользнул мимо него обратно во тьму служебных ходов.

Путь до шутовской каморки прошел сквозь строй любопытных глаз. Придворные слуги шарахались по углам, завидев мою сгорбленную фигуру, но пара молодых стражников у винтовой лестницы не удержалась. Один из них присвистнул:

— Светлых праздников, господин Шут! Никак опять с лестницы катался? Или девка сковородой отходила?

Второй заржал, поддакивая. Обычно я бы ответил колкостью, сбил спесь или швырнул в них косточкой от персика. Но сейчас внутри была лишь звенящая пустота.

Я просто мазнул по ним невидящим взглядом, криво ухмыльнулся разбитыми губами так, что грим треснул, и пробормотал заплетающимся языком:

— Праздник удался... Ик... Угощайтесь...

Стражники переглянулись, поморщились будто бы от меня действительно пахло перегаром и отстали. Для них я был просто пьяным дураком, переживающим неудачную интрижку. Пусть лучше думают так.

Внутри каморки пахло пылью и разочарованием. Я действовал механически. Руки двигались сами по себе: смыть остатки потекшего грима влажной тряпкой, нанести новый слой белил — ровно, профессионально, скрывая синеву под глазами. Нарисовать широкую улыбку кроваво-красным пигментом. Натянуть колпак.

Из зеркала на меня смотрел идеальный паяц. Внутри же была выжженная пустыня. Элара любила меня. Не Шута. Не Главу Теней. Она всегда смотрела сквозь маски прямо в ту гниль, которую я прятал даже от себя самого. И назвала это любовью.

Большой зал встретил меня шумом, запахом жареного мяса и духотой сотен тел. Широкая П-образная столешница ломилась от яств. Моя «сцена» находилась чуть ниже уровня трона. Место шута — быть фоном для чужого величия.

Темный угол, где можно отсидеться, пока монарх не потребует развлечений. Кормить меня никто не собирался — королевский стол накрыт для равных, а шут ест объедки со стола или то, что кинут повара на кухне.

Голод скручивал внутренности узлом, смешиваясь с болью в ребрах. Выдерживать этот фарс на пустой желудок было выше моих сил. Пришлось сделать крюк через кухню для слуг.

Толстуха Марта, главная кухарка, увидев мое лицо, всплеснула руками, едва не выронив половник.

— Альд, мальчик мой! Да на кого ж ты похож?! Кто тебя так?!

Её причитания должны были раздражать, но вызывали лишь глухую усмешку.

— Какой из меня мальчик, тетя Марта? — криво усмехнулся я, принимая завернутый в холстину кусок холодной говядины. — Разве что вашими молитвами молодею.

Женщина махнула рукой, отметая мои слова, как назойливую муху.

— Брось хорохориться! — она сунула мне в руки еще теплый пирог. — Сразу видно, милок. Видно же, когда мужик страдает. Первая ссора с невестой, оно всегда такое... Ничего, ежели даже она натворила чего, али ты сам в немилость попал. Время расставит всё по местам, вот увидишь!

От этой простодушной, кухонной мудрости стало тошно. Она будто бы и впрямь всё знала.

— Спасибо, тетушка, — выдавил я, комкая ткань свертка. Желание слушать этот бред испарилось мгновенно. — Благослови вас Огонь.

Я выскочил из кухни, прижимая еду к груди. Великолепно. Теперь весь дворец будет шептаться о том, как бедного шута бросили. Слухи поползут быстрее чумы.

Вернувшись к своему месту у окна, я привалился плечом к холодному камню. Зал медленно заполнялся. Стол сервировали хрусталем и серебром — парадный фарс во всей красе. Гости стекались ручейками красного бархата и золотого шитья, распространяя запах духов и немытых тел.

Скоро начнется основное действо.

Мне предстоит улыбаться. Читать глупые стишки по первому требованию короля. Танцевать нелепые танцы. Делать сальто, от которых спину ломит так, будто там поселились демоны.

Я заставил себя выпрямиться. Мозг работал отдельно от тела, пытаясь собрать осколки реальности в единую картину. Обводя взглядом зал, я сканировал новоприбывших. Сейчас я мог лишь наблюдать. Запоминать. Кто с кем говорит. Кто избегает смотреть на Кроули. Кто слишком долго задерживает взгляд на королевской ложе.

Вечер прошел смазано, слившись в один бесконечный круговорот лиц.

Я жонглировал горящими факелами перед пьяными мордами купеческой гильдии. Они ржали, когда искра упала мне на рукав, прожигая дыру.

Я читал скабрезные басни про неверных жен для Старой Аристократии. Лорд дю Плесси хохотал так громко, что вино выплескивалось из его кубка прямо на платье соседки.

Я падал. Снова и снова. Прыгал через столы, поскальзывался на пролитом вине, делал вид, что теряю равновесие. Знать обожала зрелище чужого унижения. Каждый раз, когда я кубарем летел под стол, раздавались одобрительные смешки и звон монет, брошенных «несчастному калеке».

Король внимательно смотрел на мои кривляния со своего возвышения. И этот внимательный, холодный взгляд пробивал даже маску Шута. В какой-то момент меня прошиб холодный пот. Мы нашли Матку. У нас есть лаборатория Роттенбургов. Но монарху я об этом так и не сказал. Ни слова.

А завтра утром... Завтра утром король потребует лекаря себе в покои. Ему станет скучно без её успокаивающего присутствия. Он позовет Элару. А я был не готов её ему отдавать.

Я запнулся на этой мысли. Нелепица. Абсурд. Она же Мать Улья. Я должен сдать её Инквизиции. Обязан. Это мой долг как Главы Канцелярии. Логика кричала об этом.

Но рука, держащая факел, дрогнула. Огонь лизнул пальцы, но боли почти не было. Только фантомное эхо холода её пальцев на моей шее.

Не хочу отдавать.

Мысль была эгоистичной, грязной, предательской. Я Глава Теней. Моя работа — вырывать такие язвы с корнем.

И выпустить тоже не могу.

Если она окажется на свободе или попадет к инквизиторам... Рой сойдет с ума. А если они поймут, кто она...

Она ведь их контролирует, верно? — попытался убедить себя разум. Она держит сеть. Она сама говорила.

Мысль о том, что девчонка имеет лишь иллюзию контроля над этим ульем, а нити давно держат её саму, мелькнула на периферии сознания, но я отбросил её. Останавливаться на ней сейчас опасно. Слишком больно.

Но идея засела гвоздем. Если это всё правда... Если она действительно просто удерживает клубок от распада... Если мы сможем договориться с Ульем...

Глупо звучит. Безумно. Использовать чуму как оружие против Церкви. Но эта мысль отозвалась в груди неожиданным теплым эхом. Так я смогу молчать дальше. Не говорить Вильгельму правду. Оставить её рядом. Держать близко. Чтобы...

Додумать эту мысль до конца оказалось физически невозможно. Что "чтобы"? Чтобы что? Охранять её сон? Держать на поводке? Какая чудовищная, извращенная пародия на привязанность.

Я постарался выкинуть эти мысли из головы. Затолкать обратно в ту черную дыру, где обычно жила моя совесть. Но идея проросла сквозь череп слишком глубоко. Весь оставшийся вечер я почти не запомнил. Тело двигалось само: кувырки, падения, идиотский смех. Механический болванчик, исполняющий программу.

Когда Король наконец встал, тяжело опираясь на подлокотник, и объявил всем своим скрипучим голосом, что устал от их унылых лиц, праздник официально закончился.

Для знати началось похмелье. Для меня — освобождение.

Едва за королем закрылись двери его личных покоев, я буквально выскочил из зала вслед за ним. Шут исчез. На ступенях остался только Глава Тайной Канцелярии, которому нужно срочно найти способ спасти женщину, которую он обязан казнить.