Запятнанная совесть (гет)

Казбек обернулся, услышав слишком уверенный голос. Вениамин, как всегда стоявший в углу зала, отлип от стены и напрягся струной. Темно-карие глаза наблюдающего, кажется, потемнели в падающей тени.

— Ира, — сорвалось с губ Крысина.

— Стрелкина? — Небалуев нахмурился.

— Товарищ старший инструктор, я требую уважения к кандидату, — продолжила Ира, — и к уставу, который Вы искажаете своими дисциплинарными методами, хотя каждый раз ссылаетесь на него, будто на тезисы Ленина!

— Всё сказали? Концерт окончен. Стрелкина, Вы отстранены от занятий. На выход из зала, — гневно бросил старший инструктор.

Ира не двинулась с места. На лице лётчицы была улыбка человека, будто принимавшего неизбежное. Никто больше не смел встрять.

— Я никуда не пойду, пока Вы не извинитесь перед товарищем Манежной! За «гражданскую барышню»! За все другие оскорбления!

Казбек обмер: кандидат, возомнив себя кем-то выше экспериментальной букашки, решил подорвать авторитет инструктора и нарушить правила. Дёмин потупил взгляд, Лариса закусила губу. Анатолий, стоявший сбоку, смотрел на Иру с нескрываемым уважением. Зоя Владленовна сделала несколько шагов к лётчице и, положив руку той на плечо, шикнула:

— Стрелкина, сдурела? Успокойся, ты себя погубишь.

Ира не собиралась отступать.

— Есть вещи важнее мечты, товарищ инструктор, — смиренно ответила лётчица.

Казбек, будучи старше по званию, не казался Ире настоящим авторитетом из-за формального наличия погон капитана: Небалуев не имел настоящего боевого опыта, в отличие от её преподавателей в лётном училище, которых она, несмотря на свой нрав, слушалась (правила всё же есть правила) и не обладал армейским уважением, которое было у той же Зои Владленовны, прошедшей всю войну в специальном полку. В зал из-за поднявшегося шума прибежало несколько наблюдающих в форме.

— На гауптвахту её, — приказал Небалуев, не переставая прожигать Стрелкину. Шрамы на лице скривились.

Иру взяли под руки: девушка не сопротивлялась, гордо подняв подбородок. Перед тем, как скрыться в дверях, лётчица напоследок улыбнулась Манежной, показывая её невиновность в наказании. Дверь захлопнулась, и в зале воцарилась мёртвая тишина. Любопытные и оценивающие глаза людей были направлены на Беллу, которая, наконец, вышла из оцепенения. Ушла… Увели…

Весь оставшийся день Манежная провела в одиночестве, почти не обращая внимания на товарищей из отряда: лёгкие подначки Кушнарёва, комментарии Дёмина и вопросы Воронова о состоянии были не приятнее навязчивого гула в ушах. Непривычная тишина окутала пространство когда-то шумной комнаты, делая обстановку почти траурной. Девушка сидела на кровати, обхватив колени, ощущая ноющую боль в груди, смешанную с гадким чувством вины. Манежная бросила взгляд на стол, на котором остались тетради Иры, на приоткрытый шкаф, на заправленную койку. Пустота.

— Это из-за меня, — промямлила кандидатка в тишину. — Казбек прав. Я — гражданская барышня.

«Я всё испортила… Я всегда всё порчу!»

Внутренний голос взревел от обиды: не взрослый и осознанный, а детский, перерастающий в тонкий беспомощный плач.

* * *

Подмосковье. 1948 год.

В квартире семьи Манежных было светло, просторно и тепло. Пахло краской на стенах, свежим ремонтом; косые солнечные лучи падали на паркет. Раймонд был в командировке в Москве, маленькая Белла осталась с матерью. Жанна, ещё молодая, но опечаленная своей судьбой (после травмы шанс её возвращения в цирк был мал), подрабатывала в школе искусств. Для потомственной артистки цирка это было самым страшным унижением: спуск на несколько ступень ниже, отказ от своей природы по крови, по безмолвной клятве. Белла долго смотрела на книжные полки в гостиной, вычитывая для себя незнакомые, но интересные слова. Вдруг девочке захотелось достать одну из интересовавших книжек: военные повести о лётчиках. Белла встала на цыпочки, подпрыгнула, зацепилась ручкой о ближайшую полку — не помогло. Манежная-младшая, исследовав комнату в поисках решения проблемы, обнаружила маленькую табуретку. Именно то, что надо! Подвинула, встала ещё раз и, почти схватив нужную, задела плечом вазу. Меньше секунды — грохот. Ваза с характерным звоном рассыпалась на крупные осколки. Белла машинально спрыгнула со стула. Лазурные глазки забегали. Мама точно услышала! Шаги стали ближе, дыхание спёрло. Перед девочкой возникла фигура родительницы, накрывшая тенью.

— Мама, — выдавила из себя Белла. — Я нечаянно… Я хотела…

Это была любимая ваза Жанны. По её словам, «последняя память о бабушке, оставшаяся на руках».— Понимаешь, что ты натворила? — голос матери не выражал гнева или печали.

— Понимаю.

— Молодец. А теперь протяни руку.

Девочка, замерев от ужаса, повиновалась. Жанна не ударила — она взяла ладонь дочери и вложила в неё один из осколков. Холодный край угрожающе впился в кожу. Секунда — Манежная насильно сжала руку Беллы в кулак. Острые уголки проткнули ладошку, отдав по телу резкой, колючей болью. Девочка всхлипнула, сжав губы.

— Мама, мне больно!

— Это — последствия. Ты сломала то, что нельзя починить.

Белла почувствовала, как по коже потекла тёплая кровь. В голове гудели резкие, точные мысли, сформированные безжалостным уроком матери: легкомыслие и любопытство, не относящиеся к нужному делу, могут привести к непоправимым последствиям.

— Вот что ты делаешь, — осуждающий голос прозвучал прямо у уха, — Ты превращаешь память в боль, ломая то, что любимо. Твоя жизнь, доченька, — это дисциплина, не мечты. Запомни это. Ты создана для арены.

Женщина разжала руку и ладонь Беллы повисла в воздухе. Между пальцев текла алая ниточка крови. Осколок вазы с красными пятнышками с тихим стуком упал на паркет. Белла разжала ладонь, на которой зияла неглубокая ноющая ранка. Урок окончен. Манежная-старшая успокоилась, будто по щелчку пальца и глубоко вздохнула. Женщина менялась, когда непослушная дочка усваивала, что такое «хорошо» и что такое «плохо».

— Белочка… Ну что же ты так? — голос женщины стал мягким, певучим. Таким она изредка пела колыбели. — Совсем ребёнок, иди-ка сюда.

Стоя уже в ванной, Жанна промывала дочери рану, лепеча ласковые слова. Девочка лишь слушала, хлопала глазами, как совёнок, которого насильно вырвали из самого приятного сна. Перемена настроения мамы казалась ей не странной, а больше нереальной. Жанна обработала ранку, и, найдя в полочке бинты, туго затянула ладонь.

— У собачки боли, у кошечки боли, а у Белочки заживи. — Манежная-старшая погладила дочь по волосам, глядя прямо на заплаканное лицо. — А теперь ты пойдёшь и аккуратно соберёшь все осколки в газету и выбросишь, чтобы я больше никогда их не видела. Поняла?

В глазах матери не было прежней ярости, от которой маленькой Белле хотелось сжаться беззащитным комочком. Девочка, пройдя в светлый зал, принялась за уборку. Она поднимала осколки мокрыми пальцами и оборачивала в старые выпуски газет, хороня последнюю память о женщине, которую ни разу не видела в глаза, но которая так была дорога её маме.

Раймонд, вскоре вернувшись домой, так и не узнал, каким образом дочь получила шрам в виде остроконечной искры.

Лишь спустя годы, после того, как Белла начала прощупывать голыми руками другой сценарий для своей жизни после случайной встречи на ВДНХ, в груди девушки загорелась побитая ярость. На противную установку, ядовитую мысль, когда-то ставшую фундаментом личности: ты должна быть идеальной, должна быть удобной, иначе ты бесполезна.

* * *

Дверь тихо приоткрылась. В комнату заглянула Лариса Тарасова. За ней стояли Лев и Валя. Белла, не ожидавшая гостей, подпрыгнула и вытерла сухое, но красное лицо рукавом тёмно-синей формы.

— Можно? — удивительно вежливо спросила парашютистка. — Мы на минутку тебя проведать.

— Да, заходите, ребята, — быстро закивала Манежная.

Товарищи расселись по комнате: Лариса и Валя сели по бокам от Беллы, а Лев занял стул у письменного стола. Никто не претендовал на кровать Иры.

— Белка, ты это, — Тарасова положила ладонь на плечо Манежной, — не кисни. Я же говорила тебе, что Ирка — кремень. Она аварийные посадки совершала, гауптвахта для неё — сущий пустяк!

Скворцова, держа в руках свёрток с припрятанным печеньем, развернула его и протянула кандидатке, смотря взволнованными серо-зелёными глазами.

— Возьми, Беллочка, сладкое успокоит, — инженер приулыбнулась.

Манежная, шмыгнув, взяла одну штучку и откусила, смотря поочередно на девушек, затем стыдливо пряча печальное лицо. Сладкий вкус печенья обволакивал рот.

— Казбек сам по себе такой, — начала успокаивать Валя. — Помнишь, как он на меня кричал, когда я не по форме пришла?

Скворцова приобняла кандидатку за плечи, смотря с жалостью, которую человек отдал бы другому или из-за слишком доброго сердца, или из-за природной легкомысленности. Дёмин, все это время покачивавшийся на стуле, отбряцал несколько слов поддержки.

— Белла, я согласен с Ларой и Валей. Стрелкина, конечно, та еще феномен, но она поступила по-товарищески. Да.

Они ушли где-то через 10 минут, поболтав перед этим на разные отвлечённые темы. Так Манежная узнала, что Дёмин в школе был страшным заучкой и однажды довёл учителя логики своими мыслями до обморока, Тарасова работала несколько раз вожатой в пионерлагерях, а Валя, несмотря на свою скромную натуру, любила устраивать «концерты» со своими подругами в родном дворе, доставая пенсионеров и радуя детей. Оставшись одна, Белла легла на кровать и уставилась в потолок: на душе чуть спокойнее, но другая, более тяжелая пустота в груди, всё равно отзывалась не залатанной раной. Они пришли без злых намерений, чтобы поддержать соперника по отбору и товарища в беде: от осознания этого кандидатке стало чуточку легче. Она не была заклеванной птичкой в логове орлов. Не прошло и десяти минут, как в дверь постучали.

— Войдите.

На пороге комнаты стоял Анатолий, первые секунд 10 не решавшийся переступить границу женского пространства. На молодом лётчике был тёмный свитер и брюки: успел переодеться после занятий.

— Белла, можно?

— Заходи, Воронов, — устало пригласила Белла. Она сделала вид, что этот визит для неё — формальность. — Что-то случилось?

— Хотел проведать тебя. Как дела?

Взгляд Анатолия задержался на пустеющей койке.

— В порядке. Иру «на губу» посадила, карьеру ей, возможно, загубила — прекрасно!

Анатолий кивнул, понимая раздражение Манежной. Момент не для шуток.

— Это Казбек посадил, — поправил Толя, — не ты.

— Но из-за меня! Ты не должен так говорить.

— Не должен, но могу, — лётчик сел рядом с Манежной, держа уважительную дистанцию. — Белла, ты не обуза для отряда. Ты не просто артистка. Ты — пример для нас, а он просто завидует. Сильная, упрямая, — после он перешёл на шепот, — замечательная.

Манежная замерла: прозвучавшие слова выбивались из всей прежней динамики лёгкого соперничества и настороженного уважения. Анатолий сломал последнюю защиту, которую Белла старалась выстроить вокруг себя за весь день. Губы девушки задрожали, по щекам покатились слёзы, которые, как казалось циркачке, обнажили ненужную слабину. Ещё и перед ним! Он же засмеёт! Воронов на мгновение замялся от такой реакции и, быстро преодолев себя, обнял Манежную, сомкнув руки на спине. Белла опешила, но не отпрянула: лазурные глаза, наполненные влагой, вопросительно смотрели на Толю.

— Почему? — прошептала бывшая циркачка, не переставая хныкать. — Мы же с тобой журились, спорили. Ну, подумаешь, пару раз поболтали о чепухе, как простые люди, о жизни со всеми поговорить можно, — девушка не переставала плакать, выдавливая из себя слова. — Ты из вежливости цветы передал. Это же не…

Рука Толи робко легла на светлые волосы. Лётчик никогда не был настолько близок с девушками до этого момента. Голос Воронова стал тише, мягче: так он говорил только с матерью или сестрой.

— Тише, выплачься, — пробормотал лётчик, явно чувствуя себя не в своей тарелке, но не отпуская. — Мне тошно с такого… твоего вида.

Через несколько минут Белла, успокоившись, отстранилась от Воронова с шумным выдохом.

— Прости, — Манежная опустила голову. — Я не хотела взваливать всё, — голос дрогнул, — на тебя.

— Ничего страшного, всё нормально.

Белла успела уловить момент, когда Воронов отвёл взгляд с глупой улыбкой на губах, которую он тщетно пытался подавить.

— Мне пора, — лётчик откашлялся и, почесав затылок, пошёл к двери. — Уже поздно.

— Спасибо за поддержку, Толя, — Белла кивнула, не в силах вымолвить больше слов.

— Всегда рад помочь, — Воронов улыбнулся на прощание. — Спокойной ночи. Держись.

Анатолий вышел, осторожно прикрыв дверь. Белла осталась сидеть на кровати, прижав ладони к ещё влажным от слёз щекам. Сердце бешено стучало от пережитого неловкого момента.

Еще на груди какого-то кандидата я не плакала! Как я завтра ему в глаза смотреть буду? А почему «какой-то»? Это же Толя! Толя! Ещё не легче!

Последним, уже ближе к отбою, пришел Вениамин. Крысин постучался и, услышав тихое разрешение, прошёл в комнату.

— Белла, — наблюдающий обратился непривычно мягко, — Ира сделала то, что считала нужным. Её не сломать на гауптвахте, будь спокойна.

Наблюдающий смотрел не на Беллу, а сквозь неё, успокаивая словами. Он принял во внимание потрепанный вид, но не лез с объятиями. Вениамин был слишком задумчивым: движения стали медленнее, а взгляд, несмотря на внутреннюю напряженность, более расфокусированным.

— Веня, ты чего это? — кандидатка заметила, как друг смотрел в сторону с сосредоточенной мыслью, которую тут же спрятал под привычной маской сдержанности.

— Я? Просто задумался, — Крысин вздрогнул и провёл рукой по левой части лица, на которой тянулся шрам. Лёгкая, кривая улыбка тронула губы, — Голова сегодня тяжёлая. Есть такое?

— Да, — смущенно согласилась Манежная.

— Ну вот. Один человек, а столько проблем для всех, — процедил под нос Вениамин, сжав челюсти.

Белла замерла, холодная дрожь поползла по всему телу. О ней? Крысин заметил замешательство подруги, и его лицо смягчилось.

— Я не о тебе, красавица. Спи. Завтра надо быть в форме, чтобы утереть нос, кому надо.

Кандидатка, выдохнув, осталась у себя в комнате и погасила свет. Позже, Крысин, идя по тёмному коридору общежития для наблюдающих, напевал забытую песню:

Солнце алеет, взошло на Восток:Мао Цзэдун победу несёт…

На имени вождя Вениамин опомнился и помотал головой, будто щенок, упавший в речку.

— Какой еще Мао Цзэдун? У нас Хрущёв, пустоголовый, — прокомментировал оплошность наблюдающий и, оглянувшись, продолжил путь.

Дойдя до своей комнаты, находившейся почти в конце коридора, Крысин закрыл дверь на замок и опустился на пол. С губ вырвался усталый стон. Вениамин сжал тёмные кудри с редкими седыми прядями, осматривая приевшуюся собственную комнату: шкаф, заполненный вещами и скелетами, зеркало, тумбочка, кровать, стол. На видном месте стояло несколько книг, среди которых был подаренный сборник Беллы и фарфоровые фигурки Иры, на которые Крысин теперь часто смотрел перед сном, успешно отгоняя назойливые мысли. Первые пять минут единения были тихими. Потом покой нарушили:

Видишь, Веня, что он делает с теми, кто тебе дорог? Он находит слабость и давит. Отомсти. Позволь. Мы же союзники? Я — это ты. Ты — это я.

Наблюдающий потёр виски и глубоко вздохнул, пытаясь заглушить голос другой стороны себя.

Не к месту. Нужно просто с ним поговорить! Раньше ты решал дела проще: схватил, проткнул, бросил в воду.

Крысину показалось, будто кто-то тронул его плечо. Чёртова усталость, чёртовы переживания, чёртова игра разума с самим собой.

Тут не место преступлениям. Скучный. Иди лётчицу свою наконец проведай.

Вениамин открыл шкаф и, накинув на плечи служебный плащ, вышел через чёрный ход корпуса в сторону гауптвахты. На центр подготовки опустилась ночь с яркими звездами. У Крысина, в отличие от Беллы, было больше проблем: ЦПК покрылся плотным слоем снега, который чистили только на специальных дорожках и у тренажеров на свежем воздухе. Следы. Оставить их — создать на себя улику. Зная и предчувствуя всевозможные пути и сценарии, Крысин обходил места, где изредка, но проходил дежурный по центру, заметая по пути следы. Силуэт мелькал между фонарей резкой тенью. До отбоя почти час. Часовым у «губы» был молоденький паренёк, принятый на службу из далёкой деревушки. Заметив подозрительный шум у корпуса, сержант пошёл на звук: Крысин сделал это намеренно.

Ондатер, не проявляй агрессии.

— Товарищ Крысин? Территория закрыта для посещения, — парень опустил оружие, увидев своего.

— Да, товарищ Колосов, — Вениамин снял капюшон служебного плаща. — Такая ситуация, пойми: спать не могу! — он сделал глубокий вдох и понизил тон. — Мысли одолевают, за лётчицу нашу беспокоюсь. — наблюдающий сделал паузу, давая словам впитаться. — Ты же знаешь, кто там сидит: Стрелкина. Не преступница — за правду вступилась, за товарища. Она мне как сестра, пойми!.. Дай мне поговорить с ней хоть минутку, хочу передать важные слова.

Закончив откровенничать, Крысин достал пачку папирос, иронично названных «Казбек», и протянул Колосову.

— Товарищ наблюдающий, я не могу, — замялся сержант, но взгляд его потянулся к заветной пачке. — Несу службу. Устав.

Вениамин, фыркнув, достал еще одну и подмигнул.

— Хорошо, — согласился дежурный, поглядев по сторонам.

Что за формальности, Веня? Мог бы просто вырубить, у него ключи на поясе! Это не формальность, а уважение! Тихий договор надёжнее грубой силы.

Часовой указал Вениамину жестом, куда нужно идти. Крысин прошёл через чёрный ход, мастерски оставшись незамеченным для остальных работников, клевавших носами. Также, по пути, он смог «одолжить» нужные ключи. Дойдя до одной из камер с маленьким окошком, наблюдающий открыл первую дверь, которая предательски протяжно проскрипела на всё тёмное помещение. Шаги в противоположной стороне. Вениамин напрягся всем телом и юркнул в ближайший тёмный угол на случай обхода.

— Ветер, — буркнул контролёр, осмотревшийся по сторонам.

Стрелкина сразу обратила внимание на подозрительные звуки, и метнулась к решетке, когда шаги стали тише. Вениамин сделал шаг ближе. Лицо наблюдающего, освещенное тусклой лампочкой с потолка, не выражало настоящих эмоций. На губах была лёгкая, выученная улыбка, но глаза были живыми: тёмными, глубокими, полными той болезненной ясности, которая пугала Иру еще с юных лет. Таким она видела друга пару раз в жизни.

— Здравствуй, Ир, — с тихой радостью выдохнул Крысин.

— Веня? Дурак! — вырвалось у Стрелкиной сдавленным шепотом, полным обеспокоенной ярости. — Как ты попал сюда?

— Я договорился, не волнуйся, всё под контролем.

— «Под контролем»? — девушка фыркнула. — Меня посадили на пять суток! Это я под контролем.

— Знаю, верю, — Вениамин перебил подругу. — Ты как?

— В училище было хуже. Тут хоть на кровати полностью разлечься можно, — с горечью усмехнулась лётчица, указывая на койку. — Как там Белка?

— Сама не своя. Ходил к ней: видно по лицу, что плакала.

— Королева драмы, — Ира с улыбкой закатила глаза. — Веня, поддержи её, а то у меня, кажется, когда я вернусь, будет не соседка по комнате, а плачущая лужица.

— Я попробую что-нибудь сделать. Ты здесь не по своей вине, Ириш.

— Что? — девушка приподняла брови. — А по чьей? Я не могла видеть, как Небалуев уже какой раз орёт на Беллу!

— Мне кажется, что он сводит счёты, — голос Крысина стал тише.

— С кем? С ней? — Ира нахмурилась, не понимая.

— Нет, с другим человеком.

С тем, кого он ненавидит всем нутром, но дотянуться до не может, поэтому бьёт по слабым местам.

Пауза повисла в сыром воздухе коридора. Вениамин отвёл взгляд, будто рассматривая ржавчину на прутьях решетки. Стрелкина ахнула и, осознав, посмотрела на друга с растерянностью. Тихая уверенность испарилась, сменившись тревогой и чем-то ещё.

— Веня, — лётчица протянула ладонь к Крысину и сжала через решётку. — Послушай меня: не делай ничего глупого. Обещай мне. Сегодня, и завтра, и…

Наблюдающий молча кивнул. На губах проступила лёгкая улыбка. Издалека донёсся кашель дежурного — время истекло.

— Хорошо. Ты сильная, Ириш, я это знаю. Люблю тебя.

— Взаимно, крысеныш, — уставшее лицо лётчицы покраснело. — Помни, что я тебе сказала.

Стрелкина отпустила руку. Крысин кивнул подруге в последний раз и скрылся в тёмных уголках гауптвахты.

* * *

Вениамин шёл по тёмному коридору административного корпуса уверенными шагами. Наблюдающий не желал красться в тени, как делал раньше, наоборот — он хотел, чтобы Небалуев услышал звук шагов.

Параноики спят плохо. Они не виделись и не говорили с лета 1956. В начале того же года Казбек потерял отца и, не найдя другого выхода, занялся поиском врагов, как когда-то Руслан Небалуев в 1930-х. Молодой офицер, опьянённый подозрениями и жаждой мести, направил вышестоящему лицу бумаги. Документы, которые определили судьбу Крысина, разбив радостные юношеские планы о работе, жизни и скором совместном счастье с Ирой. Тогда Вениамин был беспомощен перед печатями на бумаге. Тогда он соврал самому дорогому человеку, что его призвали на срочную службу, а на…

Товарищ старший инструктор, Небалуев, сидел в компании бумаг и изредка мерцавшего света. Казбек прислушивался к ночной тишине корпуса, к каждому скрипу, шороху, отдалённому звуку. Слишком уверенные шаги сразу насторожили его.

Дежурные так не ходят.

Мужчина ненавидел это чувство — ожидание удара из темноты, которое преследовало его с той ночи, когда нашли отца. Вениамин не постучал в дверь, (наблюдающий помнил, что иногда Казбек не запирался), а просто толкнул её. Небалуев побледнел, правая рука дёрнулась в сторону ящика: там обычно лежал пистолет. Предусмотрительно. Вениамин остановился в нескольких шагах от стола, смотря на Казбека тяжёлым взглядом, физически ощутимым, как дуло, приставленное к виску или груди.

— Не подходи ближе, — сухо сказал Небалуев.

— Я без оружия, товарищ капитан, — Вениамин машинально улыбнулся. — Просто пришёл поговорить.

— Крыса нашла нору, — прошипел капитан ВВС с уловимой, въевшейся ненавистью. — Ладно. Дверь закрой.

Вениамин, не протестуя, толкнул дверь ногой: замок громко щёлкнул в тесном кабинете.

— Я не за тобой, Казбек, — успокоил наблюдающий с равнодушной честностью. — Пришёл за другим: отпусти Стрелкину. Смягчи ей наказание.

— С чего бы? Нарушительница устава получила по заслугам. — Казбек смерил давнего знакомого ледяным взглядом, пальцы под столом сжимали рукоять. — Хочешь оспорить приказ старшего по званию, милицейская крыса?

— Она — ценный кадр для программы, — Крысин проигнорировал специфичное обращение. — Её наказание подрывает моральный дух всего отряда и выглядит как… — он сделал паузу, — как сведение личных счётов.

— Личных? Ты думаешь, это из-за тебя? Ошибаешься. Это вопрос дисциплины, которая хромает в этом отряде. Начиная с… Манежной. — Небалуев произнёс фамилию с каким-то странным, затяжным тоном, взгляд мужчины на секунду стал более пугающим. — Гражданская барышня, которая думает, что улыбкой всё решит. Ей место не здесь. За неё всё делают другие, — в голосе звучал едкий намек на куратора, Павла Валентиновича. — Она — ошибка.

— А ты не на своём месте, если травишь людей, как обглоданный шакал, — парировал Вениамин.

В комнате моргнула лампочка. Небалуев поднялся из-за стола. Казбек был выше Вениамина и шире в плечах, но от этого не казался угрозой.

— Ты приходишь ко мне в кабинет ночью, чтобы почитать мораль, тимуровец? — голос инструктора стал на тон громче. — Стрелкина нарушила субординацию! Как когда-то и ты! — на несколько секунд повисла пауза. — Твоё мнение, наблюдающий, меня не интересует. Ты здесь чтобы смотреть, а не советовать. Или забыл своё место? Помнишь, чем кончилось твоё последнее вмешательство в дела, которые тебя не касались?

Вениамин сначала даже не повёл бровью. Но, когда взгляды встретились, внутри Крысина что-то дрогнуло: он вспомнил, как любимые карие глаза, принадлежащие Ире, были полны горя и слёз в день расставания, как собственная ложь, которая до сих пор не отпускала, отскакивала от дрожавших губ.

Казбек попытался надавить на старую рану: Крысин позволил себе лишь сухо усмехнуться.

— Помню. Теперь ты перенёс старую ссору на кандидатов, на будущее советской страны. Это непрофессионально и ставит под угрозу программу и судьбы людей.

— Ты угрожаешь мне? — глаза Небалуева сверкнули.

— Я веду беседу, — Вениамин обнажил золотой клык. — Как в пятьдесят шестом, помнишь? Ты тогда говорил, а я слушал. Теперь — говорю я.

Слова Крысина были восприняты не с той стороны.

— Сентиментальность, — с презрением заключил Казбек. — Она погубит тебя и таких, как Стрелкина и Манежная.

В глазах капитана мелькнуло что-то острое, болезненное, что наблюдающий отметил про себя. Вениамин, поняв, что разговор зашел в тупик, развернулся к двери и открыл замок. Лучше так, чем…

Ондатер.

— Крысин! — окликнул Казбек. — Думаешь, ты всё ещё что-то решаешь здесь? Ты — наблюдающий, тень. Если я захочу, ты сгинешь в яму по моей прихоти.

— Попробуй, — преспокойно ответил наблюдающий.

Вениамин демонстративно повернулся спиной, помня о том, что Небалуев был вооружён. Шаг. Крысин покинул кабинет, оставив дверь открытой, вышел на улицу и бросил взгляд на звёздное небо, затянутое белёсой дымкой. Может, наблюдающий и не пришёл к чему-то новому с помощью долгожданного разговора, но смог подтвердить мысли, которые поселились в его голове ещё в 50-е годы. Болезнь стала глубже.

Небалуев убрал пистолет в ящик. А на Манежную у меня свои планы.