Настоящий Человек (джен)

Нойгири

Чуть больше недели спустя

— Скри-и~! — с почти оскорблённым визгом птица размером с осла шарахнулась от огненной стрелы, а потом, напоследок бросив на них взгляд, лихорадочно захлопала крыльями и взмыла всё выше и выше вдоль горного обрыва.

Нойгири с неуверенным видом проследила за её взлётом, крепче сжимая посох.

— И этого правда достаточно? — спросила она, поворачиваясь к мужчине с луком, который смотрел вслед монстру. — Я бы с лёгкостью попала по ней... да и убить могла бы, если уж на то пошло.

Она не то чтобы хвасталась; чтобы покопаться у птичьего монстра в голове и заставить его рухнуть насмерть, усилий потребовалось бы совсем немного. Достаточно было лишь нарушить ему чувство направления. Не говоря уже о том, что и с более обычными атакующими заклинаниями Нойгири управлялась вовсе не плохо.

— В этом нет нужды, — ответил Ревьер достаточно громко, чтобы его было слышно, и встретился взглядом с Нойгири. — Эти монстры ходят под именем Дурные Ястребы. Несмотря на название, на людишек они не нападают, потому что редко делят с нами одно пространство, — он указал на утёс, у которого кружила та самая птица. — У неё здесь гнездо, вот она и ведёт себя как хозяин этих мест. Теперь же, когда она поняла, что нас не спугнуть и что при необходимости мы можем дать отпор, проблем она больше не доставит, — просто объяснил он. — А вот если бы ты её ранила или убила... — он снова указал рукой, и Нойгири проследила за его пальцем.

И увидела... с дюжину примерно таких же птиц, парящих среди редких облаков высоко над горой.

— Да это же нелепица какая-то, — пожаловалась маг-менталист после нескольких секунд, проведённых за созерцанием тварей, когда наконец нашла слова. — Она... она же совсем не была похожа на ястреба! И почему их тогда вообще зовут Дурными Ястребами, если они живут стаей?! — она с отчаянием замахала рукой в сторону утёса и повернулась к другому мужчине в поисках поддержки. — Ястребы ведь так не живут, нет?

Гансельн добродушно хохотнул, стоя чуть в стороне и сложив руки на груди.

— Обычно нет, но, наверное, именно это и делает их Дурными, — глубокомысленно заметил он, за что тут же получил лёгкий тычок посохом по макушке от Нойгири, к немалому веселью двух остальных мужчин, собравшихся рядом.

Отряд, пробиравшийся через горы, был невелик. В нём была сама Нойгири, пришедшая исполнить своё обязательство; был Ревьер, егерь, который должен был довести её до места, где она действительно была нужна... и были Гансельн со Шветцером, приставленные к ней именно потому, что считались сравнительно хорошо обученными бойцами и могли обеспечить Нойгири безопасность в этом походе.

Конечно, прямо этого никто не говорил, но и особым политическим чутьём не нужно было обладать, чтобы читать между строк; егеря Долины после происшествия трёхмесячной давности испытывали жесточайшую нехватку людей, так что отправить с Нойгири нескольких сильнейших из Стражи... было почти прямым заявлением со стороны командующего, что он не считает людей, которых ему одолжили, чем-то само собой разумеющимся.

— Кхм-кхм, — произнёс Шветцер, чуть театрально кашлянув в кулак. — Идём дальше, пожалуй?

Итак, Нойгири знала, что Шветцер хороший друг Гансельна и, судя по всему, вполне приличный боец; по крайней мере, они с Гансельном уже много лет были делили тренировки по спаррингу.

Нойгири честно пыталась поладить с этим несколько манерным мужчиной, но Шветцер рядом с ней вёл себя так... неловко, что ей и самой приходилось прикладывать усилия, чтобы не начать отвечать той же неловкостью.

Не помогало и то, что Гансельн никогда по-настоящему не приглашал её за компанию, когда проводил время с этим человеком. Нойгири понимала, что это просто «мужские дела», но её всё равно немного задевало, что она так и не смогла толком узнать одного из лучших друзей Гансельна... а тем более с ним поладить.

— За мной, — бросил Ревьер и снова повёл отряд впереди.

Тропа вилась между серыми каменными плитами, торчавшими из склона под странными углами, и по мере подъёма становилась всё уже. Скрученные сосны цеплялись за отвесную стену там, где удавалось пустить корни, и воздух отдавался их же смолой, терпко и зябко. Когда тропа поворачивала, внизу открывалась маленькая долина — широкая, зелёная, где тёмные хвойные леса редели и переходили во что-то похожее на поля, а дальше тянулась едва различимая нитка дороги. Над ними же вздымались снежные вершины гор, настолько близкие на вид, что Нойгири приходилось напоминать себе: до них ещё несколько часов подъёма.

— ...так на чём мы остановились до внезапного нападения птицы? — почти радостным тоном спросил Гансельн.

Нойгири откликнулась почти сразу:

— Кажется, ты рассказывал о тонкостях разведения магических лошадей? — произнесла она, чуть обернувшись к Гансельну, который шёл сразу позади.

— А, точно, — отозвался он. — На чём я... а, — мужчина вдохнул и снова заговорил. — Как я и говорил, «гаулы» — порода странная: даже при должной выучке они могут быть агрессивными и очень мощными, и, если не сложатся особые обстоятельства, человеку без подготовки воина с ними не совладать, — объяснил он. — Живут они куда дольше обычных лошадей и умеют инстинктивно пользоваться маной... так что такую лошадь не сможет разводить кто попало, — подчеркнул Гансельн, слегка увлекаясь своей речью, что Нойгири, если честно, казалось немного очаровательным. — Обычный дестриэ как раз-таки та самая лошадь, с которой рыцарь обычно растёт бок о бок... или, по крайней мере, растит её с юного возраста. То же самое верно почти для всех боевых коней: лошадь же, по сути, практически продолжение твоей собственной руки с мечом, и только от тебя зависит, насколько хорошо она обучена и насколько слаженно действует с тем, чего ты от неё хочешь, — уже серьёзно продолжил он. — Очень важно, чтобы конь был выучен и близко знал всадника: так между рыцарем и скакуном возникает доверие, и оба начинают чувствовать намерения друг друга. А вот с гаулами... ну, они-то большинство рыцарей просто загрызут, если те попробуют вырастить такого коня сами, а даже после приемлемого укрощения с ними всё равно куда труднее выстроить подобное доверие в силу того, сколько в них мощи... и потому что они сами о ней ведают, — сухо закончил он.

Гансельн вздохнул, будто вспомнил нечто действительно тяжёлое.

— Собственно, поэтому даже среди тех, кто может себе это позволить, далеко не все дворяне ездят на гаулах, — пояснил он. — С этой породой так трудно управляться, и большинство всё же предпочитает ту связь, какую можно выстроить со скакуном, которого вырастил сам, а не с хорошо выдрессированным зверем, воспитанным кем-то другим, — Гансельн коротко усмехнулся себе под нос. — Ты ездила со мной на Штале, но мой конь невероятно хорошо воспитан, — почти с нежностью добавил он тем особым голосом, который приберегал только для своей лошади. — А вот если хочешь узнать, каково дома кататься на обычном гауле, можешь спросить Шветцера, — закончил Гансельн, и в его голосе прозвучала насмешка.

Нойгири на миг замолчала, искренне заинтриговавшись. Она чуть повернула голову к Шветцеру, который шёл за Гансельном и, кажется, пытался прятаться от её взгляда за его спиной... или, возможно, ей это только мерещилось.

— Похоже на весьме занимательную историю. Шветцер, если вы не против рассказать... — она оборвала себя и тут же поправилась: — Вы не обязаны, если не хотите; я всё прекрасно пойму.

Нойгири не могла позволить себе слишком часто оборачиваться, так что снова посмотрела на дорогу и не заметила, как Шветцер слабо пнул по голени Гансельна, шедшего впереди него.

— Нет, кхм, я не против рассказать... — подал голос мужчина, и прозвучало это совсем без энтузиазма. Скорее уж обречённо. — Просто... история та немного позорная, вот и всё.

— Не надо, если не хотите, — снова предложила Нойгири, на этот раз чуть твёрже и как можно искреннее. — Я знаю, Ганс иногда бывает немножко злым в своих шутках...

— Нет-нет, всё... — мужчина вздохнул так громко, что Нойгири услышала даже на расстоянии. — Ладно, дело было лет пять назад, плюс-минус. Была одна баба, конюшая в постоялом дворе «У дальней дороги», и у неё была потрясающая за...ходка, кхм, — мужчина на миг запнулся, — она, э-э, очень увлекалась лошадьми, так? Ну там, отлично знала породы и всё такое, и души в них не чаяла. Даже, пожалуй, чересчур, — он покачал головой. — Ну и в общем, уговорил я Гансельна одолжить мне одного из гаулов его семьи, чтобы... ну, впечатлить её на одном свидании, ага? — неловко объяснил он. — Нет, ну а что? Магический мускулистый боевой конь стоимостью с поместье — ну разве на такого с восхищением не посмотришь? И, может, ещё покатались на нём бы немного? — он снова тяжело вздохнул. — В общем, Гансельн сказал, что даст мне лошадь, если я сумею вывести её верхом с территории его поместья...

— Я не это сказал тогда, — тут же поправил его второй мужчина. — Я тогда сказал, что если ты просто приведёшь её в город под уздцы или привяжешь к телеге, она вполне реально убьёт и тебя, и ту бедную девушку, когда ты попробуешь усадить её на коня. Поэтому я и попросил тебя сначала попробовать сесть на него при мне...

Шветцер перебил рыцаря:

— Да-да, ты обо мне заботился, я знаю... — он покачал головой. — В общем, я попытался оседлать эту чёртову демоническую тварину, а она буквально попыталась откусить мне голову, предварительно сделав сальто и скинув меня со спины на землю, — мужчина говорил таким тоном, будто внутри у него уже всё умерло. — Ей даже не обязательно было пытаться меня кусать: могла бы просто затоптать. Но нет... ей, видите ли, захотелось человеческого мяска.

— Швэтц, ты пнул его, когда залезал на него, — в голосе Гансельна неожиданно послышалась защитная нотка. — А потом ещё и умудрился ткнуть ему в глаз перчаткой. Обычный дестриэ после такого сделал бы убийство тебя смыслом своей жизни; тут ничего как раз таки удивительного нет.

Судя по тому, что второй мужчина не стал спорить, Нойгири решила, что в общем-то он и сам не возражает против такой логики.

— Разве ты не хотел показать, насколько эти лошади опасны без нормальной выучки? — спросила Нойгири, полуобернувшись к Хансу. — Какой смысл приводить историю Шветцера, если он случайно ткнул лошади в глаз?

— Если откровенно, смысл в том, что даже если бы он не ткнул её в глаз, не будь того лошадиного сальто или других столь же безумных выкрутасов, которыми лошадь пытается стряхнуть всадника, для этой породы всё вот это вполне обычное поведение. Так они испытывают ездока, — сухо объяснил мужчина. — Нрав у них такой, что гаул обязательно попробует нечто подобное хотя бы раз, когда его начинают всерьёз тренировать и давить. А вот попытка откусить ему голову, скорее всего, была уже местью за глаз. Хотя в бою, когда входят в раж, они тоже кусаются. Мой Шталь однажды перекусил волка пополам, — заключил он тем же будничным тоном, но под ним всё равно чувствовалась тяжесть.

Нойгири даже представить себе не могла лошадь, способную на такое... похоже, ей и правда было над чем поработать, если как магу одна попытка вообразить подобное уже вызывала у неё головную боль.

— Кажется, я начинаю понимать, почему ты так восторженно говоришь о своём коне, — начала Нойгири, но осеклась, увидев, что егерь впереди замедлил шаг.

Когда она тоже притормозила, а двое мужчин позади сделали то же самое, они увидели, как егерь повернулся к ним.

— Здесь всё как в прошлый раз, — сказал Ревьер, обведя всех широким взглядом. — Соберитесь, не болтайте и глаза в оба. Мы должны без особых проблем пройти, — он отступил в сторону, давая двум стражам и Нойгири разглядеть следующее препятствие.

Тропа сужалась, огибая скалу, и, похоже, кто-то — скорее всего, егеря — когда-то вырубил в камне грубые ступени. Где-то края уже были стёрты до гладкости, где-то осыпались, а в скалу через равные промежутки вбили железные штыри, к которым крепилась страховочная верёвка. Сама верёвка была явно новее ступеней: толстая, грубая, и Нойгири мысленно поблагодарила за неё, когда тропа пошла вверх под уклон.

Здесь ветер был сильнее, его загоняло между скальной стеной и выступом, нависавшим над долиной внизу. Нойгири смотрела только на ступени и не выпускала верёвку из руки.

Когда тропа наконец выровнялась настолько, что можно было идти, не следя за каждым шагом, она оглянулась на Гансельна.

— Ты говорил, что разведением сейчас в основном занимается твой отец, — сказала она. — Он этим один занимается?

— У него есть помощники, но по большей части да, — ответил Гансельн, поправляя ремень рюкзака. — Но он стареет, а работа легче не становится, — он замолчал так, как Нойгири уже научилась распознавать: не когда человек думает, что сказать, а когда подбирает, как именно это сказать. — Он, кстати, отправил моего младшего брата в Академию. Где-то полгода назад, — не слишком охотно признался он.

Нойгири приподняла бровь, взглянув на него через плечо.

— Твоего брата? — в её голосе прозвучало любопытство.

— Нердинг. Кажется, я ведь говорил тебе, что я не единственный сын? — с некоторой беспомощностью отозвался Гансельн. — Ему десять. Отец решил, что если кто-то в семье в самом деле будет разбираться в магической стороне дела, то в будущем это поможет с разведением, — он чуть вздохнул. — Он ещё сходил на одну из лекций Альберта по этой химерологии. Слышал, даже купил у него несколько книг и очень заинтересовался бестиариями, над которыми работал директор. У него появились кое-какие умные мысли насчёт того, как расширить семейное дело, если мы сможем разводить не только ездовых зверей, но... — Гансельн беспомощно пожал плечами. — Для этого нужен уже полностью обученный маг, — пояснил он.

Нойгири мягко положила руку ему на плечо.

— Во-первых, не дёргайся так, — мягко одёрнула она его, осторожно перехватывая другую его руку, которой он жестикулировал, и возвращая её обратно на верёвку. — И держись за неё крепче, я не в настроении ловить тебя, — твёрдо сказала она. — Во-вторых, только не говори мне, что твой отец перепутал монстров с ядром, которыми как раз таки и занимается химерология директора, и тварей, которых в народе зовут монстрами, — Нойгири не смогла не дать эмоциям прорваться в свой голос.

Правда заключалась в том, что ещё сравнительно недавно, по-видимому, между этими двумя вещами почти не делали различия: между обычными зверями, использующими ману, и настоящими монстрами с ядрами. Нойгири знала, что это разные категории, потому что именно так её учили, но, как оказалось, до недавнего времени и тех, и других сваливали в одну кучу даже в научной литературе.

И Нойгири знала об этом лишь потому, что директор приводил разделение этих существ на разные группы как один из результатов своей работы и как пример того, почему в исследовании очень важно правильно классифицировать предмет изучения, даже если ради этого приходится вводить новые термины. Об этом он говорил на одной из вводных лекций, которые читал каждый год: о научной добросовестности и правильной исследовательской работе.

— О, он знает, — заверил её Гансельн. — Просто отец считает, что даже таких химер можно было бы разводить на продажу.

Мысль эта не была ей чужда; Нойгири не раз слышала нечто подобное, даже в Аубёрсте. Правда же заключалась в том, что, кроме Альберта и, возможно, самой Великой Волшебницы Сери, никто не мог создать живую, полноценную химеру. Да и сам эльф до сих пор утверждал, что сделать химеру, способную к размножению, на данный момент невозможно.

— А он хоть знает, что... — неловко начала она, но Гансельн понимающе улыбнулся, и она умолкла.

— Ага. И всё равно считает, что этому ремеслу стоит учиться и хорошо бы сохранить такие знания в семье, — ответил он. — Тем более самому Нердингу в Академии очень нравится.

Нойгири задумалась; имя вдруг показалось ей знакомым.

Вскоре трудный участок остался позади, и Нойгири, наконец снова шагая без страховочной верёвки, ненадолго обернулась к Гансельну. Тот быстро приобнял её, отчего магичка слегка надула щёки, а затем отступил в сторону и жестом предложил ей идти первой.

Она послушалась.

— Нердинг, — чуть громче повторила Нойгири, потому что теперь, чтобы говорить, ей снова приходилось обращаться к мужчине за своей спиной. На миг её брови сошлись, потом разгладились. — Как будто я знаю его? — с вопросом пробормотала она, не понимая толком, спрашивает ли себя саму или же обращаясь к Гансельну.

Как ей казалось, она и правда его знала. Детей его возраста в Академии было немного, и те немногие выделялись уже хотя бы потому, что большинство учеников были взрослыми или почти взрослыми. Нердинг был одним из тех немногих достаточно юных, кого со временем можно было выучить в настоящего мага, а не в человека, просто нахватавшегося пары полезных заклинаний уже позже в жизни.

Разумеется, то, кого простой народ называл «магом», и то, что сама Нойгири считала минимальным требованием для этого звания... были двумя очень разными вещами.

Но в любом случае мальчик этот был одним из тех немногих, у кого действительно хватало задатков, чтобы стать приличным магом в традиционном смысле — по крайней мере, стать достаточно способным и умелым, чтобы как следует пользоваться боевой магией.

К несчастью, Нойгири никак не могла вспомнить, который именно из ребятишек был Нердингом. Она отчаянно пыталась представить, кто из них больше всего походил на Гансельна... и так ни к чему и не пришла.

Она снова посмотрела на Гансельна.

— Почему ты не говорил раньше? — с искренним недоумением спросила Нойгири.

На этот вопрос мужчина отвёл взгляд и поскрёб пальцами щёку.

— Потому что этот мальчишка ходячее бедствие, — ответил он. — И мне не хотелось, чтобы ты начала хуже ко мне относиться по ассоциации.

Позади них Шветцер издал короткий сдавленный звук — было похоже на смех, который он слишком поздно попытался подавить. Потом он прикрыл это кашлем.

Это не помешало обоим оглянуться на него.

— Не обращайте на меня внимания, — заверил он, подняв руки с виноватой улыбкой. — И смотрите вперёд, не хватало ещё, чтобы кто-нибудь из вас споткнулся!

Нойгири одарила Гансельна непроницаемым взглядом, плотно сжав губы, а потом снова повернулась к тропе.

Впереди Ревьер остановился. Здесь их дорога пересекала узкую расселину в скале, где часть горного склона когда-то откололась, и через неё был переброшен грубый мостик: три доски, стянутые железными полосами, лежали на уступах, вырубленных в камне по обе стороны. Одна из досок треснула вдоль почти по всей длине. Когда Ревьер попробовал её сапогом, дерево заметно прогнулось.

— Выдержит, если переходить по одному, — сказал егерь, присев, чтобы осмотреть повреждение. — Но я бы предпочёл сперва укрепить перед тем, как тащить туда груз.

Он снял с плеч рюкзак и вытащил верёвку и ручной топорик. Гансельн подошёл помочь без всяких просьб, а Шветцер занял место с другой стороны, подпирая доски снизу. Ревьер отрубил кусок от мёртвой сосны, цеплявшейся за скалу поблизости, кое-как обтесал его и подбил им под треснувшую доску. Гансельн придерживал подпорку, пока Ревьер туго приматывал её верёвкой, быстро и сноровисто завязывая узлы.

На это ушло несколько минут. Почти никто не разговаривал, если не считать коротких указаний Ревьера.

Когда всё было закончено, они перешли по одному.

По другую сторону тропа расширялась, переходя в ровный каменный участок, укрытый от ветра хребтом над их головами. В трещинах рос мох, а между камнями даже нашлось достаточно земли, чтобы пустили корни несколько чахлых кустиков.

Теперь Гансельн снова поравнялся с ней. Некоторое время он молчал, и Нойгири не нарушала эту тишину.

— Честно говоря, — сказал он, не сводя глаз с тропы впереди, — это едва ли не первое, что я видел, чем он по-настоящему хочет заниматься.

Нойгири бросила на него взгляд, но не перебила.

— Когда он был помладше, у него ни к чему душа не лежала. Отец пытался пристроить его то к лошадям, то к поместью, то к фехтованию, даже нанимал учителей, чтобы брат мог попробовать себя и в магии, и в обычных науках, и в ремесле Богини. И ни в чём он особо не блистал. Нердинг делал то, что ему велели, но ему никогда не было по-настоящему интересно стараться, — Гансельн поправил лямку своего рюкзака. — А потом он уехал в Академию, и письма домой стали длиннее. Теперь он расспрашивает о животных, но уже совсем не так, как раньше. Подробно, в деталях. Для какого-то, как он это назвал, исследовательского проекта, кажется? Во всяком случае отец был просто счастлив, — он помолчал. — У меня не было времени толком с ним повидеться с тех пор, как он уехал учиться, так что я знаю не намного больше. Но знаю я его достаточно хорошо, — сказал он и легко улыбнулся Нойгири.

Несколько шагов он снова шёл молча.

— Я не хотел, чтобы из-за этого ты начала как-то по-другому к нему относиться, — сказал он, и из его голоса исчезла привычная лёгкость. — Даже случайно. Для него важно хорошо учиться... потому что то, чем он занимается сейчас, и станет его ремеслом. Ему не нужна поблажка, и... наверное, я просто боюсь спугнуть это чудо: то, что вообще заставляет его любить своё дело, если ты понимаешь, о чём я, — он осёкся, и Нойгири с некоторым весельем заметила, как у него слегка порозовели уши. — И ещё... я пока ему о тебе не рассказывал. И не хочу, чтобы он тебе досаждал, — уже чуть смущённо объяснил он.

— Значит, ты опять всё слишком усложнил у себя в голове, — заключила Нойгири.

Гансельн уже открыл рот, чтобы возразить, но замолчал.

Через мгновение он неохотно кивнул.

— Наверное, — он беспомощно пожал плечами. — В любом случае, не то чтобы отец, ну понимаешь, не виделся ни с Альбертом, ни с замдиректора, чтобы убедиться, что у Нердинга всё хорошо и что он в хороших руках?

Лично Нойгири находила даже его ворчливые оправдания очаровательными.

Впереди Ревьер снова остановился, присев у участка тропы, где перила сорвало с креплений. Два железных гвоздя у тех проржавели насквозь, и поперечина висела наискось, раскачиваясь на ветру. Гансельн без слов подошёл помочь, придерживая её на месте, пока Ревьер вбивал новые гвозди обухом ручного топорика. Шветцер с другой стороны упирался в столб.

Нойгири ждала, опершись на посох.

— Ревьер, простите, если мой вопрос прозвучит бестактно, но... — Нойгири на мгновение замялась, прежде чем заговорить. — Это нормально, что здесь так много всего... сломано?

Она и правда недоумевала; сейчас была зима, и хотя они забрались не так уж высоко, а погода позволяла снегу кое-где подтаивать, место всё равно оставалось невероятно глухим: на многие дни пути вокруг не было ни одной деревни.

Все эти инженерные решения, благодаря которым тропа вообще оставалась проходимой, сами по себе впечатляли; пока они шли, Нойгири ещё раньше заметила, что магией изменяли форму некоторых склонов, вдоль которых пролегал путь, чтобы сделать их безопаснее... и всё же теперь всё это находилось в таком состоянии.

— Это дикая местность, здесь всё время что-то ломается, — просто ответил мужчина, вытаскивая маленький молоток и начиная забивать гвозди на место. — Вся эта область самая непригодная для жизни часть края из тех, где нам всё ещё приходится держать присутствие, — так же просто пояснил он; каждое его слово сопровождалось ударом молотка, паузой и следующим ударом. — Изначально всё это строили ещё тогда, когда только формировалась Стража Долины. Нанимали там авантюристов, в том числе магов, и тогда же прокладка троп в глубинных горах была делом всего этого края; каждый вносил свою долю. Во времена моего деда это было большое событие: «последний рывок к покорению дикой земли» и всё такое, — мужчина выпрямился и хлопнул по плечам Гансельна и Шветцера, давая знак отпустить перила.

— А теперь мы выкручиваемся тем, что у нас осталось. А осталось у нас то, что после себя оставили наши деды, — мрачно закончил он.

Нойгири хватило одного взгляда на Гансельна и Шветцера, на их помрачневшие лица, чтобы понять, что именно он имеет в виду.

— Значит, теперь наблюдение за высокими перевалами поддерживать невозможно? — спросила Нойгири с неподдельной тревогой в голосе.

Выражение лица егеря немного смягчилось, и он слегка улыбнулся ей.

— Не всё так мрачно, госпожа маг. Поддерживать то, что у нас есть, мы можем, если время от времени затыкать дыры временными мерами. Обычно это не такая уж беда, — просто ответил он, кивнув в сторону Гансельна. — Капитан вон, наверное, нас терпеть не может; нас, то есть людей Ферте, вся остальная Стража считает нахлебниками, — заметил он вроде бы шутливо, но под этим всё равно звучала серьёзность. — Нам достаётся лучшее снаряжение, магические предметы и зелья, так что многие караульные на дорогах и те, кто служит в городах, нас не слишком любят... хотя только благодаря всей этой дорогой экипировке мы всё ещё можем поддерживать эти тропы и делать свою работу, — объяснил он.

— Те, кто поливает вас грязью, либо идиоты, которые не понимают, что именно входит в вашу службу, либо любители погавкать, воображающие, что смогут уложить вас в драке, а раз так, то почему-то считают себя ценнее вас, — вмешался Гансельн, хмуря брови. — Вам выдают самое дорогое снаряжение потому, что вы служите в непригодной для жизни глуши, иной раз месяцами отрезанные погодой от всего мира, и всё это время сражаетесь за жизнь с дикими монстрами только потому, что держите под наблюдением горные перевалы. Любой, у кого есть хоть капля ума, Ревьер, не стал бы косо смотреть на людей Ферте за ту долю ресурсов, которая им необходима, — заверил он.

Шветцер вдруг заговорил, и на этот раз без той неловкости, которую Нойгири уже привыкла с ним связывать.

— Если кто-то из наших и правда начнёт выделываться, скажи нам до того, как мы вернёмся, — просто произнёс он. — То, что бургомистр ест нам всем мозги, ещё не повод срываться на ваших.

Нойгири всё ещё не могла привыкнуть к тому, как уверенно и надёжно звучит этот человек...?

— Тише, тише, — сказал егерь, поднимая ладонь. — Я в основном шутил, чтобы донести мысль, — хмурый егерь со шрамом через правый глаз неловко почесал бороду. — Чувство юмора у нас тут становится всё ху... — он бросил взгляд на Нойгири и тут же отвёл глаза, делая вид, будто ничего не было, — ... всё более извращённым, вот что, чем дольше живёшь здесь, где и горные козлы-то не селятся, — он покачал головой и снова посмотрел на Нойгири. — Я к тому, что до недавнего времени мы справлялись. Пока не случился тот проклятый Богиней оползень.

Нойгири, разумеется, об этом слышала.

У егерей Стражи Долины было несколько разных передовых постов, которые служили в основном перевалочными лагерями. Как объяснял Гансельн, их размещали в стратегических точках, чтобы переправлять припасы — еду, горючие материалы, стрелы и прочие расходники — между настоящими передовыми лагерями, где группы егерей, обычно по трое, несли дозор у конкретного горного перевала.

Именно один такой пост и был уничтожен оползнем, смешавшимся с лавиной, которой никто не ожидал.

В результате погибли пятнадцать егерей, а весь южный участок стало почти невозможно держать под наблюдением на предмет активности монстров у горных перевалов.

Некоторые перевалы всё ещё можно было отслеживать, но к нескольким, в самой южной части горной гряды... просто не осталось удобного пути. По крайней мере после того, как передовой пост, стоявший на горной тропе к ним, был уничтожен. Более длинные обходные маршруты к ним, конечно, существовали всегда, но, как объяснял Гансельн, дорога туда и обратно занимала бы недели; группа в лучшем случае успела бы только добраться до места и тут же повернуть назад, а иначе просто умерла бы с голоду.

Что ещё хуже, то, что непроходимо для человека, для многих монстров вообще не является препятствием. Именно поэтому Нойгири и была здесь.

Маг, который мог просто отправить животное на разведку с безопасного расстояния, не карабкаясь самому наверх.

— Я слышала об этом, — тихо сказала Нойгири. — Примите мои искренние соболезнования. То, что произошло... было трагедией.

— Это был проёб, вот что это было, — со вздохом ответил Ревьер, выглядя до крайности усталым, и отмахнулся. — У нас есть порядок проверки рисков оползней и лавин над лагерями, мы, блядь, каждый сезон осматриваем местность... и всё равно каким-то образом всё это упустили.

Нойгири нечего было на это сказать.

В молчании отряд вскоре продолжил путь.

А уже через несколько часов они добрались до передового лагеря.

* * *

— М-м-мхм~! — простонала Нойгири от блаженства, потягиваясь всем телом и запрокидывая голову к каменному потолку. — Вот он, рай!~

Она не могла с собой ничего поделать; она и правда не помнила, когда в последний раз была так счастлива.

Горячая вода в ванне колыхалась вместе с её телом, и Нойгири сморщила носик от запаха из-под собственных подмышек.

Тут уж ничего не поделаешь: дорога сюда заняла у них три дня. Три дня, в течение которых она спала и шла в одной и той же одежде, которая днём промокала от пота под солнцем, а в тени чуть ли не застывала от холода. Нойгири была не чужда путешествиям, особенно после своей дороги из Северных земель сюда, но, похоже, образ жизни егерей оказался для неё чересчур тяжёлым.

Она просто не могла поверить, что кто-то настолько щепетильный к своему внешнему виду, как Альберт, по собственной воле жил так десятилетиями, а то и веками.

— Надо будет сделать для него что-нибудь хорошенькое... — пробормотала она, косясь на лежавший сбоку комнаты гримуар, который Альберт дал ей перед этим путешествием.

Эльф возник перед ней буквально из ниоткуда, положил руку ей на плечо, глядя с каким-то странно понимающим (?) видом, и вручил эту книгу. Когда она спросила, зачем ей вообще нужно боевое заклинание, меняющее форму земли, он лишь ответил: «Со временем поймёшь», и тогда это страшно её разозлило, как и большинство попыток эльфа шутить.

Шутки у него всегда были отвратительные, и рядом с ним Нойгири неизменно казалось, будто она разговаривает не с живым человеком... ну, или эльфийским существом, а с каким-то эмоционально мёртвым големом.

Как бы то ни было, освоить боевое заклинание за такой короткий срок для Нойгири было невозможно, но вот воспользоваться заклинанием по гримуару, вне боя: вполне. Именно так она и устроила себе славную гранитную ванну.

Добыть воду в заснеженных горах тоже не составляло труда, как и нагреть её магией.

Егеря, жившие здесь раньше, не могли позволить себе такую роскошь и просто обтирались мокрыми тряпками, которые подогревали над бутылкой самонагревающейся алхимической жидкости; еды у них точно не было столько, чтобы ради неё ещё нагревать воды в количестве для купания... или, по крайней мере, так говорил Ревьер.

Но для Нойгири всё это упиралось лишь в достаточный расход маны, а после ада последних нескольких дней она более чем охотно была готова её потратить.

Купалась она долго, в основном просто наслаждаясь водичкой, но и на то, чтобы как следует оттереть себя привезённым с собой мылом, времени она не жалела.

Потом ей оставалось лишь вынести каменную ванну наружу и левитацией оттащить её в сторону, чтобы она там замёрзла.

Нойгири подумывала просто вылить воду вниз, но не знала, нет ли где-то под ними троп, и не создаст ли горячая вода проблем, если прольётся по ним по пути вниз.

Наконец девушка подошла к грубой хижине, сложенной в основном из брёвен и глины, и на этот раз вошла через главный вход.

То, что она увидела, надолго врезалось ей в память.

Все трое мужчин всё ещё были раздеты и сидели без рубашек в маленькой общей комнатушке. В открытую они уже не потели, что было огромным облегчением, но и одеваться, похоже, совсем не спешили.

Для Нойгири это было мучительное зрелище, потому что эти трое вели себя так весь подъём и во время всех привалов; почему-то на подъёме в гору им только становилось жарко. А вот Нойгири? Если бы не её умение вызывать огненные стрелы, она бы мёрзла куда сильнее.

Когда они добрались до этой хижины сегодня, служившей заодно и самым передним опорным пунктом в той местности, за которой её привели следить, все трое мужчин выглядели так, будто вот-вот умрут от теплового удара, а сама Нойгири дрожала и стучала зубами от холода, как осиновый лист.

Именно потому, что она не могла вынести запаха их пота, когда они начали раздеваться, она и решила устроить себе ванну, а не пытаться греться, прижимаясь к Гансельну.

— А, Нойгири, — произнёс Гансельн, держа в руке стаканчик с костями. — Садись где хочешь! Чаю?

— Обойдусь, — многозначительно ответила она, не желая поднимать тему, что мужчинам тоже бы не помешало помыться; вместо этого она устроилась чуть поодаль и достала одну из книг, которые взяла с собой. — Ванна свободна, если что. Я ещё нагрела для вас воду в вёдрах, как и просил Ревьер.

— Спасибо, — легко махнул ей егерь, отхлёбывая что-то из бурдюка, в чём Нойгири была уверена, воды не было, и протянул его остальным.

— Да какая, блин, ещё горячая ванна? Я еле-еле успел остыть, — лениво пожаловался Шветцер, зевая и развалившись вполулежа на чём-то вроде звериной шкуры, со стаканчиком для костей в руке. Он принял бурдюк, сделал глоток, выпучил глаза так, что они едва не округлились до предела, но всё же удержал внутри ту адскую дрянь, что там была, и передал бурдюк обратно ухмыляющемуся егерю.

— Дурак, значит, — без всякой злости отозвался Ревьер. — Ты просто не представляешь, насколько редко в горах удаётся достать горячую воду для нормальной ванны. Когда остальные вернутся, они будут землю целовать, по которой ходит наша госпожа маг.

Это всё-таки привлекло внимание Нойгири. Она сделала вид, будто не замечает, как Гансельн медленно подбирается ближе.

— Вы узнали, куда они ушли? — спросила Нойгири, отводя взгляд от страниц романа.

Она имела в виду действующую тройку егерей, которая должна была работать в этом районе и стать для неё дополнительными проводниками. Именно они, как ей объяснили, лучше всех знали этот участок гор... они были те немногие, кто остался здесь вместе с Ревьером.

— А как же. Они оставили записку на обратной стороне двери, просто мы сначала её не заметили, — егерь указал на дверь общей комнаты. — Написали, что ушли выслеживать какую-то странную стаю монстров.

— В каком смысле странную? — тут же уточнила она.

Егерь только пожал плечами.

— Да откуда ж мне знать? Я с остальными больше двух недель не разговаривал, а мимо нас даже в моё дежурство прошла целая куча пришлых монстров. Сезон такой. Эти проклятые твари уже который год пытаются перекочевать в наши горы, — проворчал он. — Идут без конца, всех мастей. Будто что-то внизу, на юге, их там вспугнуло.

— Может, они налоговых ставок испугались, раз теперь-то гражданская война закончилась, а? — пошутил Шветцер... по крайней мере Нойгири решила, что это была шутка.

— Война уже давно закончилась, — отозвался Ревьер. — И это им всё равно не мешает просачиваться сюда.

Егерь замолчал, будто снова пытаясь поймать ускользнувшую мысль, а потом опять повернулся к Нойгири:

— Я к тому, что не знаю, какая именно группа монстров заставила их уйти. Может, кто-то из тех, о ком я уже знаю. А может, кто-то новый. Они ведь не то чтобы много написали, — сказал он, подхватывая со стола клочок бумаги и помахивая им в воздухе. Нойгири успела разглядеть на нём две строчки. — Написали, что вернутся через три дня. Если не вернутся... вот тогда и начнём поднимать тревогу. А пока ждём.

К тому моменту Гансельн, этот мелкий прохвост, уже уселся за спиной у волшебницы и приобнял её. Гордая, утончённая женщина не стала вырываться из тёплых объятий, хотя и фыркнула пару раз, показывая, как ей противен его запах... а потом просто расслабилась у него в руках, продолжая ворчать.

— Надеюсь, они и правда скоро вернутся... — рассудительно и чётко произнесла она, а вовсе не пробурчала это в одну из двух рук, обнимавших её со спины. — И вообще, мне можно так долго тут сидеть, если моя работа следить за перевалами?

— Да за перевалами-то мы следим не постоянно, — с лёгким весельем ответил егерь. — Раз в неделю глянуть более чем достаточно. Если знать нужные трюки, можно заметить, пересекал ли кто-нибудь их. Мы же не городская стража: мы не задерживаем монстров на входе и не досматриваем их повозки, нам просто нужно знать, когда именно они прошли. Вокруг этого участка мы проверяли перевалы раз в три недели... так что даже если ты приступишь чуть позже, большой беды не будет, у нас через этот участок монстры всё равно сочатся постоянно, — мужчина принял немного неловкий вид. — Потому что людей у нас мало... в этой части гор у нас ещё и полно пришлых монстров. Самых опасных и агрессивных мы по мере сил истребляли, но... людей у нас недостаточно, чтобы как следует разобраться со всеми. Без остальных идти к перевалам нам вчетвером будет слишком опасно, — объяснил он.

Это... немного приглушило хорошее настроение Нойгири, пока она не поняла, что, если подумать, это не так уж важно. Она совсем не возражала провести здесь ещё несколько дней.

— Значит, пока ждём, — заключил Гансельн.

Ревьер кивнул.

— Ага, — подтвердил он. — Пока что так.

* * *

Гансельн

Есть много вещей, от которых можно получать удовольствие, но из всех них смотреть, как кто-то работает, было для Гансельна одной из самых любимых.

Не то чтобы ему нравилось смотреть, как другие мучаются за унылой работой, вовсе нет; просто свои минуты покоя он ценил особенно сильно... и ценил их ещё больше, когда рядом кто-то другой был вынужден трудиться.

С громовым треском валун размером со взрослую свинью рухнул на землю неподалёку от Гансельна, заставив его слегка вздрогнуть.

Он покосился на Нойгири, которая с неподдельным раздражением осматривала созданную им позу; на щеках у неё проступала та самая лёгкая обиженная надутость, которую он так любил, хотя сама женщина, похоже, даже не подозревала об этом.

— Ты же понимаешь, что умеешь использовать народные заклинания, верно? — спросила она, запрокидывая голову назад, отчего её длинные волнистые зелёные волосы на миг качнулись. — Мог бы, нет, должен был бы сейчас помогать мне, как и подобает настоящему рыцарю.

Гансельн важно закивал, стараясь, чтобы лицо у него выглядело как можно более умудрённым и просветлённым.

— Понимаю, понимаю. И правда, мне следовало бы вести себя как подобает настоящему рыцарю. Хочешь, я вычту у тебя из жалованья за то, что отвлекаешься на работе? — спросил он, одарив её улыбкой.

Нойгири фыркнула.

— Осмелюсь напомнить, что не ты мне платишь, — сказала она, и Гансельн не мог не кивнуть.

— Именно. Однако я ведь предупреждал тебя, что, если ты добровольно предложишь Ревьеру свои услуги, чтобы расширить их лагерь земной магией, всё закончится именно так, — просто напомнил он, и женщина со вздохом оглянулась на довольно внушительную полость, которую выдалбливала в скале.

— Это вообще никак не может быть безопасно, — заметила она в уже, наверное, сотый раз.

Услышав в её голосе настоящее беспокойство, Гансельн посерьёзнел, отбросив пустую словесную пикировку, которой они обычно коротали скуку.

— Просто сделай то, что хочет Ревьер. Неизвестно, когда им в следующий раз удастся затащить сюда настоящего мага, — тихо сказал он, поднимая руку в латной перчатке.

Гансельн медленно сжал кулак, чувствуя, как по пластинам его доспеха на миг вспыхивает зачарование, позволяя ему лежать на снегу и не промерзать насквозь; затем он выпустил из ладони немного видимой маны, чтобы Нойгири увидела.

— Большинство егерей обучены примерно как я: мы, может, способны на пару народных заклинаний, но выдолбить что-то вроде этого с помощью настолько сложного заклинания, как в этом гримуаре... то, что ты сделала за последние четыре дня, у нас заняло бы месяцы работы с рассвета и до заката, и при этом мы бы выбились из сил до полного изнеможения, — просто признал он. — Да, кое-что можно сделать киркой и руками, но ты, в отличие от нас, ещё и способна уплотнить камень, чтобы укрепить всё, что строишь. Это, как ни посмотри, и есть самый надёжный укрытый лагерь, на который они вообще могут рассчитывать. Да и, скорее всего, в течение следующего года сюда пришлют мага-авантюриста и нескольких шахтёров, чтобы проверить твою работу, — мягко сказал он и ободряюще улыбнулся Нойгири.

Нойгири с некоторой неуверенностью кивнула в ответ на его слова, но тут же подарила ему наипрекраснейшую улыбку и ненадолго показала язык.

— И всё равно я знаю, что ты говоришь всё это только ради того, чтобы увильнуть от работы! — обвинила она его, снова утыкаясь в свой гримуар, и камень опять задрожал и пришёл в движение.

Гансельн прикрыл глаза:

— Ни в коем случае, я бы с радостью взял на себя часть твоего бремени, будь это в моих силах, — драматично заявил он, вскидывая одну руку к небу. — Увы, мои руки связаны...

— Вообще-то ты мог бы просто рубить камень мечом, — сухо заметила она.

— Это его испортит, и потом придётся отдать целое состояние за заточку, — с невозмутимым видом заявил Гансельн, хотя на деле зачарование на его мече как раз не позволило бы этому случиться.

На самом деле, пусть они оба и разыгрывали свои роли, Нойгири, в отличие от остальных мужчин, не приходилось стоять в ночных дозорах. И вчера Гансельн ей помогал; просто сегодня, после того как почти всю ночь провёл на ногах, его слишком клонило в сон.

Не помогало и то, что, как бы ни был он физически силён, пока Нойгири работала магией, он в основном только мешал ей, телом загораживая пространство и не давая перемещать камень так быстро, как она могла бы сама. Вчера был последний день, когда она терпела его попытки помочь, и после этого запретила ему вмешиваться в её работу «исключительно из мужских заблуждений».

Теперь ему оставалось только... смотреть, как она работает; течение её маны он ощущать не мог, но видел её движения и то, как камень им подчиняется. В этом было столько ритма и сосредоточенности, почти медитативности, что, даже если Нойгири и утверждала, что до настоящего владения заклинанием ей ещё далеко и ей постоянно приходится сверяться с гримуаром, всё равно это было такой вершиной свободы в магии, о которой Гансельн и мечтать не мог.

Теперь, если подумать, Гансельн уже и не помнил, как именно их привычная пикировка дошла до того, что она начала его упрекать за безделье. Да ему, если честно, и было всё равно.

Не просто так он был по уши влюблён в эту женщину, и дело было не в том, что она была экзотической северной красавицей, за которую не жалко умереть, и не в её пугающей компетентности как волшебницы; это он и сам видел, и не раз замечал, как она осаживала самоуверенных авантюристов.

Главным было то, что с ней у него всё просто совпадало так, как ни с одной женщиной прежде.

Конечно, немалую роль играло и то, что человек, по-настоящему выдающийся в области, в которой сам он почти ничего не понимал, делился с ним своей страстью; Гансельну всегда было интересно слушать, как о своём деле говорят настоящие мастера — кожевники, кузнецы, егеря или даже торговцы.

Их подтрунивания над друг дружкой снова слегка стихли, когда Нойгири ушла глубже в выдолбленную полость, где работала. Гансельн на мгновение подумал последовать за ней, но... он и правда немного вымотался, и мысль о коротком сне казалась ему просто замечательной.

К несчастью, наслаждаться покоем ему было не суждено.

— Ну что, голубок, — подал голос Шветцер, и глаза Гансельна тут же распахнулись, когда он повернул голову к своему ухмыляющемуся другу. — Нравится твоё затянувшееся свидание?

Гансельн невольно фыркнул и закатил глаза.

— Да, очень. Жаль только, что приходится по ночам мёрзнуть жопой в дозоре, высматривая монстров, — и на этот раз он сказал почти чистую правду, глядя вверх, в ярко-голубое небо, по которому лениво плыли облака. — Клянусь, с каждым днём я будто всё старее. Уже не могу простоять целую ночную вахту и при этом не чувствовать, будто сейчас развалюсь на части.

— Это да, это да, — закивал Шветцер, посмеиваясь. — Хотя с Ревьером дежурить по очереди всё-таки легче. Но всё равно, — Шветцер бросил взгляд на расчищенную площадку на горном уступе, где стояли хижина и сам лагерь.

Площадка была зажата между двумя горными стенами с очень, очень крутыми склонами, из-за чего оказывалась на удивление хорошо защищена от любых монстров, которые могли бы попытаться напасть сверху, летающих или нет.

У лагеря также имелся верёвочный подъёмник, уходивший далеко вниз, в непригодную для жизни долину. Добраться по нему было куда проще, и именно так они обычно получали припасы каждую неделю.

— Тебе тоже не по себе, да? — с пониманием кивнул Гансельн.

И оно было неудивительно; один оползень, и их вполне могло бы похоронить заживо, а после того, что случилось с другим передовым постом в этих местах, мысль эта была не из приятных.

— Гансельн! — вдруг донёсся из глубины голос Нойгири, и магия, похоже, чуть усиливала его. — Кажется, я докопалась до какого-то... кварца? Мне нужна твоя помощь, чтобы его вытащить!

— Иду! — тут же откликнулся рыцарь и одним толчком ладоней от снега поднялся на ноги. Про себя он с сожалением попрощался с надеждой вздремнуть. — Пошли, Шветцер.

Тот только беспомощно замахал перед собой руками.

— Нет-нет, ни за что, иди уж сам развлекайся со своей дамой-магичкой, — легко ответил он. — Мне бы сегодня похалтурить, у меня и так дежурство на кухне...

Гансельн просто смерил друга взглядом.

— Шветцер... — протянул он, качая головой.

Упомянутый мужчина только поморщился.

— Послушай, Ганс, я же себя знаю, ясно? — сказал он, серьёзно глядя Гансельну в глаза. — Я знаю, что вечно говорю раньше, чем успеваю подумать. Из-за этого у меня постоянно тёрки с начальством, и ты прекрасно знаешь, во что это обычно выливается у меня с женщинами... — Гансельн уже открыл рот, собираясь перебить, но Шветцер просто жестом попросил его помолчать. — Я вижу, как вам хорошо друг с другом, и просто не хочу портить вам всю малину... А ещё я не хочу торчать рядом, неловко сдерживая себя всё время.

Гансельн только приподнял бровь:

— Шветцер, брат мой не по крови, я же вижу, что тебе и завидно до жути, и одновременно просто пытаешься уйти от проблемы, — прямо обвинил он.

Упомянутый страж Долины с каменным лицом кивнул:

— Да.

Гансельн лишь молча вскинул одну бровь.

Через некоторое время Шветцер вздохнул, и лёгкая шутливая улыбка окончательно исчезла с его лица.

— Послушай, Ганс, я знаю. Знаю, что ты, наверное, хочешь сказать. Просто не хочу всё тебе испортить. Я... втянусь, когда мы уже не будем торчать высоко в горах, где все на нервах из-за того, что другая группа задерживается, ладно? — пообещал он, неловко потирая затылок. — Ты же знаешь, что я хочу, чтобы у тебя всё срослось, так? Просто я уже однажды всё похреил между тобой и Розеттой, и...

Гансельн просто поднял руку, прерывая друга.

— Ты же знаешь, что я давно тебя за это простил. Послушай, Шветцер, я... — начал он, но...

— Ганс! — снова донёсся голос из пещеры. — Если ты притворяешься, что дрыхнешь, я вылью тебе на лицо ведро снега!

Рыцарь на миг замялся, но Шветцер только улыбнулся ему и показал большой палец вверх.

— Иди уже к своей горной кошечке, — с лёгкой усмешкой сказал он. — Не переживай, обещаю, когда мы вернёмся, я перестану вести себя рядом с твоей девушкой так, будто у меня вечный запор, — через мгновение он слегка поморщился. — Ну... по крайней мере постараюсь.

Гансельн только усмехнулся, положил руку другу на плечо и коротко сжал.

— О большем и не прошу, — просто сказал он.

Работа в этих, так сказать, шахтах заняла у рыцаря ещё несколько часов с частыми передышками, пока довольно оживлённый Шветцер не окликнул их сверху.

Они вдвоём выбрались из пещеры, и мужчина сразу повёл их в хижину, где они тут же заметили у самого входа новых людей, а рядом — кучу свежей зимней одежды, развешанной сушиться над огромным котлом с нагревающей жидкостью.

Ревьер склонился над картой вместе с двумя дворфами и одним человеком.

Первый из дворфов был широкоплеч даже по меркам своего народа; его ржаво-рыжая борода была заплетена в две толстые косы, свисавшие ниже кожаной кирасы из варёной кожи, испещрённой чем-то похожим на следы когтей. В пределах вытянутой руки у ножки стола лежал тяжёлый арбалет, а на левой руке у него не хватало последней фаланги мизинца.

Второй дворф был стройнее, почти жилистым, с пепельно-серыми волосами, коротко остриженными у самого черепа, и бородой, подстриженной достаточно коротко, чтобы не мешать делу. На нём были многослойные меха, скреплённые костяными застёжками, а за поясницей крест-накрест висели два длинных ножа. Когда они вошли, говорил именно он, ведя тупым концом уголька по карте; голос у него был низкий и ровный.

Человек же был куда моложе остальных двоих — на вид ему было, наверное, едва за двадцать. Высокий, жилистый, из тех, кто, похоже, совсем недавно вымахал и ещё не успел по-настоящему раздаться в плечах. Его тёмные волосы были перехвачены сзади кожаным ремешком, а по скуле у него наискось тянулся поблёкший шрам, светлый на фоне кожи, обветренной до красноты солнцем и ветром. Когда дверь открылась, он поднял взгляд, и его поразительно светло-зелёные глаза на полмгновения задержались на Нойгири, прежде чем переключиться на Гансельна.

Разумеется, двое остальных тоже сразу обратили на них внимание, как только они вошли.

— Приветствую, — сразу сказал Гансельн, нисколько не смутившись внимания. Он обвёл взглядом собравшихся, получил короткий кивок от Ревьера и остановился на сероволосом дворфе. — Полагаю, Кратцер? — вспомнил он, что Ревьер говорил, что именно этот руководит группой здесь наверху. — Я Гансельн, — он протянул руку.

Дворф миг её рассматривал, потом хлопнул по его ладони своей и крепко пожал.

— Эт хорошо, что ты тута, капитан, — сказал он с совершенно искренним облегчением в голосе. — Давненько уж я просил этого пердуна Ферте прислать нам кого-нибудь, кто поможет разгребать всё это дерьмо.

Гансельн медленно моргнул, но так же медленно кивнул.

— Технически я здесь, чтобы сопровождать вон ту госпожу, — напомнил он, чуть отступая в сторону, чтобы дворф мог как следует разглядеть мага.

Дворф только фыркнул:

— Да один хрен, если ты спросишь меня. Оставь всю эту «техническая» хрень для кузнецов, — криво усмехнувшись, заявил дворф. — Нам надобно следить за перевалами, это да, но ещё нам надо разгрести этот вот сраный, ебись он в три погиба, хуторок, что тут у нас завёлся по округе, — объяснил он, указывая на карту. — Ферте, этот старый мудила-маразматик, не шлёт нам достаточно людей, чтобы с этим разобраться, а с каждым годом вычистить эту заразу будет всё труднее, потому что эти суки плодятся, — выделил он это слово, глядя Гансельну прямо в глаза. — Капитан, знаю, ты не за этим сюда пришёл, но нам нужно, чтобы ты помог разобраться с самыми опасными стаями и тварями-одиночками. Иначе я буду терять по одному мужику в год. Пожалуйста.

Гансельну нечасто доводилось видеть дворфа, который был бы в шаге от того, чтобы о чём-то умолять, и теперь, похоже, он всё-таки увидел.

Он неуверенно взглянул на Нойгири. К его удивлению, она шагнула вперёд.

— Мастер-егерь, мы здесь на месяц, — твёрдо сказала она, встретив удивлённый взгляд дворфа. — На этот месяц распоряжайтесь нами так, как сочтёте нужным. Вашего второго капитана здесь нет, и мы сделаем всё, чем сможем помочь, — искренне предложила она.

Дворф медленно расплылся в улыбке и перевёл взгляд на Гансельна, словно проверяя, поддерживает ли он слова мага. Гансельн кивнул.

— А вот это, — медленно произнёс он, — просто, мать его, аухенно. А, ну, идите-ка сюда, покажу вам, что я тут накумекал...

Гансельн бросил на Нойгири обеспокоенный взгляд, но женщина этого даже не заметила; она уже сосредоточилась на карте.

Сам Гансельн тем временем был глубоко встревожен. Он слишком хорошо знал, на что способен мотивированный младший командир, которому внезапно попали в руки хоть какие-то ресурсы, и всерьёз подозревал, что Нойгири даже не представляет, на какой объём работы только что подписалась...

Хотя, зная её, даже если бы она понимала, насколько это, вероятно, будет тяжело, она всё равно согласилась бы, если бы это могло спасти чьи-то жизни.

Когда Кратцер начал представлять остальных товарищей своей группы, Гансельн подумал, что у выбора женщины с такими крепкими моральными принципами есть и свои недостатки.

* * *

Нойгири

Поздно вечером того же дня они разожгли огонь в камине, потратив часть сбережённого вечногорящего алхимического состава, готовили мясо над пламенем и делили между собой напиток, который егеря называли «глинтвейном».

Как выяснилось, это было их фирменное питьё: алкоголь, который подогревают на огне.

Они сидели на ковре из шкуры какого-то гигантского зверя, у каждого в руках было по кружке и по пять костей.

Игра в кости лжеца шла вовсю.

— ...вот я им и говорю: нет ничего постыдного в том, чтобы стать егерем! — сказал Брав, самый молодой из всех присутствующих, почесав щёку со шрамом. Уши у него слегка покраснели, алкоголь его уже немного развязал, но ещё не настолько, чтобы по-настоящему развеселить его старших товарищей.

Он был человеком и мужчиной; лет на пять, а то и больше, моложе самой Нойгири.

— ...да, работа не из роскошных! — продолжил он, оглядываясь по сторонам. — Сидим тут, задницы себе отмораживаем, зато весь край в безопасности держим! Это ведь должно хоть чего-то стоить!

Ответил ему Оффенбар, поглаживая ржавую бороду и явно забавляясь:

— Да тебя никогда всерьёз не воспримут, если будешь такое говорить, парень, — сказал дворф и отпил вина из своей кружки.

Нойгири казалось, что напиток довольно крепкий, но ни один из дворфов этого как будто даже не замечал.

— ...видишь ли, женщинам нужна романтика. История! — он отсалютовал Нойгири своей кружкой. — Честным, конечно, всё равно быть надо, морочить дамам голову дело всё-таки недостойное, — волшебница-менталистка постаралась сделать вид, будто не заметила подмигивания, которое дворф послал юноше, почти заглядывавшему ему в рот, пока тот говорил. — Но и преподнести всё надо красиво. Наша служба, к примеру? Да, она важна... но настоящая причина, по которой мы сюда приходим, в том, что горы зовут.

К удивлению Нойгири, Ревьер и Кратцер отозвались на эти слова дружным: «Да-да».

— Что... — Нойгири запнулась, когда все повернулись к ней. Она ещё глубже вжалась в грудь Гансельна, в объятиях которого сидела. — Что значит «горы зовут»?

Егеря переглянулись.

— Это не объяснить, — заговорил Кратцер, и звучал он совершенно искренне. — Просто некоторые из нас это чувствуют. Стоишь ты, смотришь на гору снизу... и однажды уже не хочешь больше просто смотреть. Хочешь подняться, — он закрыл глаза и тихо выдохнул. — А потом, когда стоишь на вершине и глядишь вниз, на мир под собой... ты выше любого офицеришки, политика или короля. Над тобой остаётся только одно: небо. Вот это, — сказал он, приподнимая кружку с горячим вином, — чувство, которое многие из нас уже никогда не забывают и гонятся за ним до самой смерти.

Все поддержали тост, и Нойгири тоже, хоть и с некоторым недоумением, сделала долгий хороший глоток.

...пряности в вине делали его восхитительным, прямо как и жар с ягодами, добавленные в напиток. Жаль только, что оно было таким крепким.

— Мне нравится лазать, нравится это одиночество, — просто сказал Брав, снова окинув всех взглядом. — Но никто из нас здесь не ради денег и не только ради острых ощущений.

Он явно был самым молодым среди них, и всё же слушали его все.

— Я хочу сказать... — парень снова посмотрел по сторонам. — Мы ведь все... хотим помогать, разве нет? Защищать дом и людей. Как Берг и Отшельник, — Брав неловко опустил взгляд и рассеянно заиграл костями в пальцах. — Я вырос не в городе, а в деревушке. У нас был скот, и после обучения у старика я мог бы осесть там охотником. Но я знал, что Страже нужны люди, вот и пошёл, потому что даже те монстряки, что спускаются в нашу долину, могут навредить моей семье, а если Стража не справится, всё станет только хуже, — он снова обвёл всех взглядом. — Если бы мне хотелось только лазать по горам и зарабатывать, я бы пошёл в авантюристы.

— Ну-ну, парень, спокуха, — сказал Оффенбар, легонько ткнув юношу кулаком в плечо. — Мы не над тобой и не над твоими убеждениями потешались. Мы тут все такие вот дураки.

— Некоторые побольше других, — хмыкнул Кратцер себе в седую бороду, качая головой. — Эх, в мои-то времена служба в Страже и хороший заработок друг другу не мешали, — проворчал он.

— В твои времена, ха, ну ты выдал, жопа ты волосатая! — возмутился Оффенбар. — Хватит строить из себя деда в годах, тридцатилетний ты заморыш!

Кратцер и правда покраснел от смущения. У Нойгири аж в голове всё перевернулось, когда она услышала это «тридцать»: она-то была уверена, что этот суровый дворф выглядит старше самого легендарного Берга!

— Да заткнись ты, сам ненамного старше! — выпалил он, смущённо хлебнув вина. — Не моя вина, что я хорош собой, а волосы у меня такие от роду!

— Дети, дети, прошу вас, не бузите, — сказал Ревьер с выражением священника, читающего особенно тяжёлую проповедь. — Согласно древнейшей традиции дворфов, как старший из вас обоих, я возьму на себя руководство, дабы разрешить ваши разн...

— Заткнись!

— Пшёлна!

Ревьер расхохотался, когда оба дворфа, похожие на обиженных мальчишек, запустили ему кости прямо в голову.

— Господа, — заговорил Гансельн. — Господа!

На его второй возглас дворфы всё-таки обратили внимание: один из них уже держал хохочущего и даже не сопротивляющегося Ревьера в каком-то подобии удушающего захвата со спины, а другой с театральной серьёзностью закатывал рукава.

Гансельн поднял кружку с вином в явном приглашении к тосту.

— За следующее славное поколение нашей любимой Стражи, — предложил он.

Все вернулись на свои места и снова подняли свои кубки, кружки и чарки.

— ...и за тех, кто пойдёт следом! — закончил Гансельн.

По хижине разнёсся стук соприкоснувшихся кружек и кубков, и маленькое празднество продолжилось. Как только погода наладится, все снова отправятся в путь, но пока, хотя бы на одну ночь, они позволили себе насладиться этим редким покоем.

И потому хором отозвались:

— За тех, кто пойдёт следом!

* * *

Нойгири

Перевал, который они сейчас пересекали, находился не так уж далеко от тех самых «горных перевалов», за которыми им полагалось наблюдать издали.

Нойгири не могла не видеть в этом некоторой иронии. Особенно если учесть, что добирались сюда они целых пять дней.

Вот она, маг, которого привели сюда именно для того, чтобы избежать такого обходного пути, сама тащится этим самым обходным путём.

Вот только оценить эту шутку она толком не могла — в основном из-за того, насколько чудовищно тяжёлым было само восхождение к месту, куда и тропы-то толком не вели.

Ветер на перевале не был похож ни на что, с чем Нойгири сталкивалась прежде, даже у себя дома, на Севере. Он выискивал любой шов в одежде, любую щель между перчаткой и рукавом, и, едва находил, впивался в тело. Если бы не зачарованный браслет, который теперь был на ней, и не нагревающая алхимическая жидкость, распиханная по одежде перед подъёмом, она была уверена, что не продержалась бы здесь и первого часа.

Не помогало и то, что дышать на такой высоте было так тяжело, что, по ощущениям, она едва была способна заставить себя вообще двигаться.

Егеря спасались от холода примерно так же. Латы Гансельна были снабжены собственным согревающим зачарованием, а на Шветцере, как выяснилось, была зачарованная кольчуга, и именно поэтому он половину времени держал руки под плащом.

Семеро двигались строем, который лишь на первый взгляд казался рассыпным. Двое егерей шли впереди: один с обнаженным арбалетом, другой с предельным вниманием читал снег у себя под ногами.

Следом шёл Гансельн, небрежно положив руку на навершие меча. За ним шла сама Нойгири, а рядом с ней один из дворфов. Позади держался Шветцер, а двое последних егерей замыкали строй; один из них почти весь подъём шёл вполоборота, следя за уже пройденной тропой.

Все молчали, если только не возникала необходимость заговорить; они уже были близко к логову монстров, которых пришли истреблять, и никто не хотел выдать себя раньше времени.

Сама тропа была скорее намёком, оставленным в камне теми, кто проходил здесь раньше: едва заметная ссадина на скале тут, зарубка на валуне там, время от времени появлялся железный штырь, вбитый в камень там, где кому-то когда-то понадобилась страховка и он оставил её для тех, кто придёт после.

Трижды тропа и вовсе исчезала, и тогда им приходилось карабкаться уже по-настоящему — и руками, и сапогами, — пока тот из егерей, кто первым добирался до следующего уступа, не спускал сверху верёвку. Хуже всего был участок обледеневшего камня высотой, наверное, метров в пятнадцать, где даже дворфы не спешили с переносом веса, тщательно проверяя каждую зацепку.

Руки у неё ломило так, что этого должно было хватить на несколько следующих дней страданий, и вообще Нойгири обрела новое уважение к любому, кто по собственной воле забирался так высоко.

Это было чистое безумие. Казалось, сам воздух здесь пытается тебя убить. Нойгири едва могла представить, что кто-то способен добровольно обрекать себя на такое.

Кратцер, шедший во главе группы, вдруг жестом велел всем остановиться и низко присел.

Потом он оглянулся на Нойгири и поманил её пальцем.

Маг подчинилась.

Подойдя ближе, она увидела, как дворф присел рядом с камнем, который... на взгляд Нойгири выглядел совершенно обычным.

— Маг, — тихо сказал он, глядя на неё. — Они должны быть уже рядом. Птичка твоя готова?

Нойгири кивнула, осторожно расслабила мешок за спиной и достала оттуда зачарованную металлическую клетку. Внутри, несмотря на ревущий ветер и всю эту возню, спала птица; орёл, если точнее.

На клетке было наложено согревающее заклинание, а сознание птицы находилось под полным контролем Нойгири; по хрупкому разуму животного она почти сплела ментальную вязь. Она постаралась как можно лучше подготовить орла к тому, чтобы управлять им магией.

Саму птицу поймали здесь же, наверху, потому что пернатые, живущие ниже в горах, вряд ли выдержали бы такой ветер и такой холод. А этот малыш должен был выдержать... по крайней мере, судя по их проверкам.

— Кратцер, ты уверен, что это сработает? — спросил Брав; заметив её малодовольный взгляд, юноша будто слегка смутился. — Я просто к тому, что мы и так этих дрянных тварей едва различаем даже охотничьими приёмчиками, а тут пусть даже орёл...

— Это орёл, Брав, — заметил Оффенбар. — Хорошо, конечно, что молодёжь верит в себя и в свои техники, но мы всё-таки об орле говорим. Мы жульничаем с маной, а у них такие глазёнки от рождения.

— Заткнулись, а? — коротко бросил Кратцер, прежде чем снова перевести взгляд на Нойгири.

Сама же маг-менталист уже разбудила орла; тот встретился с ней взглядом и зачарованно уставился ей в глаза.

Нойгири подняла правую руку, ту самую, на которой носила кольцо. Это был её второй предмет-фокус, но, в отличие от посоха, созданный для куда более тонкой работы.

Многие заклинания можно было безопасно и быстро наложить лишь через предмет-фокус, и это создавало свои трудности — например, необходимость действительно подносить предмет-фокус близко к цели, когда накладываешь заклинание. Особенно если работа деликатная, а выбранным фокусом у тебя служит посох.

Недаром именно посохи в последние столетия стали любимым предметом-фокусом магов: они куда надёжнее выдерживали большие объёмы маны и сильные её колебания, не выгорая.

Но при этом зачарователи, алхимики и прочие мастера магических ремёсел часто пользовались куда более маленькими предетами-фокусами.

Нойгири слышала, что именно Заудерну пришла в голову идея подарить каждому профессору изготовленный на заказ кольцеобразный фокус. Создать настолько маленький фокус мог только исключительно искусный зачарователь, и всё же Заудерн взял возложил эту миссию на себя и на свою гильдию, изготовив их для Академии почти за бесценок и ещё и споря с директором, что это, мол, очень поможет их репутации.

Зачем именно зачарователь настолько расстарался, Нойгири не знала, но теперь у неё был идеальный предмет-фокус для ментальной магии, и жаловаться она уж точно не собиралась. Тем более что само кольцо было заказано у дворфийских ювелиров и вышло по-настоящему прекрасным.

— Я... готова, — тихо сказала она, и теперь видела сразу две картины одновременно.

— Хорошо, — сказал Кратцер, отступая в сторону. — Запускай, когда будешь готова.

Нойгири полезла в сумку на поясе и достала зелье. Это был маленький стеклянный шар, размером с очень крупный помидор, наполненный прозрачной жидкостью, к которому были привязаны две тонкие кожаные петли — чтобы птица могла ухватить его когтями.

Она открыла клетку. Орёл без сопротивления шагнул ей на предплечье, и Нойгири, которая теперь в равной степени смотрела на себя глазами орла и на орла своими собственными, протянула ему шар. Когти аккуратно сомкнулись на ремешках. От этого двойного ощущения — как вес уходит с её руки и как она в то же время видит собственную руку сверху — у неё на миг скрутило желудок, но она заставила себя это пережить.

Она не управляла телом птицы по-настоящему, но была связана с её чувствами и отдавала короткие команды, понятные орлу. Критическое мышление зверя при этом было подавлено настолько, что её приказы становились для него важнее всего остального.

Лёгкий толчок, и птица сорвалась с места.

Орёл пошёл вверх плотными спиралями вдоль скалы, ловя ветер и поднимаясь вдоль гребня камня, который до этого закрывал обзор группе. Нойгири пришлось напомнить себе, какое из двух её тел на самом деле всё ещё стоит на коленях в снегу, когда орёл пересёк гребень и широко заложил крылья над тем, что лежало дальше.

Поначалу она видела только снег и камень.

Нойгири говорили, что нужные им монстры чем-то похожи на леопардов размером в двух с половиной человек, которых заставили встать на задние лапы: высокие, тяжело мускулистые, с такой густой шерстью, что в снегу они должны были бы просто исчезать... если бы не та магия, которой они пользовались; она делала их совершенно невидимыми, почти стёртыми из мира.

Кратцер, ещё в лагере, описывал их как нечто по-настоящему жуткое. Он же тогда сказал, что его люди не способны заметить их с сколько-нибудь разумного расстояния, даже когда настороже, и именно поэтому её, собственно, и затащили на эту скалу.

Он и его люди случайно поняли, что за ними наблюдают, а затем сумели обернуть это против самих монстров, проследив за ними до логова после того, как одно из них вернулось забрать ещё припасы. Они выследили их до этого самого места, куда перебралась стая, и сегодня ночью все эти твари должны были умереть.

Если такие существа начнут размножаться и продолжат выслеживать егерей, как уже делали, люди начнут погибать. Не помогало и то, что никто даже не знал, как они называются; это был какой-то пришлый для этого края вид.

Пока что слова Кратцера полностью подтверждались, насколько Нойгири могла судить.

Даже орлиными глазами и с орлиным разумом, направлявшим эти глаза, она едва различала существ. Рябь на снегу там, где её быть не должно. Тень, движущаяся против ветра. Едва уловимый контур плеча, поворот головы — и снова ничего.

Она медленно пересчитала их, потом ещё раз, прежде чем доверилась полученному числу.

— Шестеро, — пробормотала она, не решаясь говорить громче. — Рассыпаны по котловине за гребнем. Двое у дальнего конца, возле высокой скалы, двое на склоне слева, один под ближайшим валуном, ещё один возле того, что, как мне кажется, служит им логовом, — было похоже, будто они и правда выставили что-то вроде дозора.

Кратцер рядом с ней коротко, напряжённо кивнул.

— Не логово. Здесь нет пещер, достаточно глубоких для такого, — тихо поправил её егерь. — Они не должны были подойти так близко. В прошлый раз, когда мы их выслеживали, — седой дворф указал вверх и вправо, — они сидели вон там.

Нойгири медленно кивнула, всё сильнее хмурясь.

— Если есть кто-то ещё... я их не вижу, — слабо призналась она.

А это было плохо, потому что в прошлый раз егеря насчитали одиннадцать тварей, по словам Кратцера.

— Над левым склоном есть уступ, — продолжила она, заставляя орла кружить, — достаточно широкий для вас всех. Туда можно подняться с дальней стороны гребня, подальше от их глаз.

Дворф на миг замолчал, один раз перекатив челюсть.

— Ветер дует в нашу сторону, — заметил Брав. — Не самая плохая идейка.

— Нас всё равно захлестнёт остальная стая, — серьёзно сказал Оффенбар. — У этих тварей очень острый слух; только ветер да наши приёмчики и не дали им заметить нас раньше. А как только начнётся бой? Вот тогда вся остальная стая и рванёт сюда.

— И пусть, — сказал Гансельн, глядя Кратцеру в глаза с той же серьёзностью. — Ты хотел свою кавалерию; вот мы здесь. Пока мы знаем, что на нас идут, мы всё равно сможем перебить их всех.

Кратцер медленно кивнул.

— Можно ранить одну, — так же медленно проговорил он, — заставить её орать подольше, выть, пока глотку не сорвёт, чтобы остальные примчались на помощь, — дворф выдохнул. — Это... опасная игра, ставить на инстинкты монстров, которых ты не понимаешь, — тихо пояснил он. — Они могут броситься на нас, как вы и надеетесь, а могут и разбежаться. Оба варианта вполне возможны. А ещё мы слишком мало изучили их повадки.

На какое-то время повисла тишина.

— Вряд ли у нас будет шанс лучше, — тихо сказала Нойгири. — Я не вижу ничего, что ещё могло бы нам помочь.

Кратцер с секунду смотрел на мага, потом резко кивнул.

— Если это лучшее, что у нас есть, значит, на том порешили, — просто согласился он и бросил взгляд на Гансельна, будто проверяя, не станет ли рыцарь возражать.

Гансельн не стал. Ещё в самом начале они условились, что командовать операцией будет Кратцер, главным образом потому, что именно он уже видел этих монстров, да и местность знал, и вообще был куда опытнее в делах с монстрами.

На то, чтобы занять позицию, у них ушёл почти час.

С дальней стороны гребня подъём оказался медленным и тяжёлым, через вылизанный ветром камень; Кратцер вёл их наверх, а орёл всё это время кружил высоко над ними, следя за котловиной. Когда они наконец выбрались на уступ, ноги у Нойгири снова пылали от усталости, но сам уступ оказался именно таким широким, как она и говорила: это была длинная каменная плита под нависающим карнизом, так прикрытая линией гребня, что монстры внизу не увидели бы ничего, пока никто не поднимется в полный рост.

Все семеро молча рассредоточились вдоль края, готовясь без единого слова. Как и было заранее тихо обговорено ещё во время подъёма, Гансельн, Шветцер и Кратцер остались поблизости, а двое других егерей заходили монстрам с остальных сторон.

Нойгири закрыла глаза.

Глазами птицы она посмотрела вниз и выбрала монстра в самом центре. Того самого, удар по которому заставит всех остальных дёрнуться именно туда, оставляя без внимания свои незащищённые спины

Она пустила орла по широкому кругу, заводя его по ветру, дала ему один раз пройти над ними, чтобы тот поймал поток воздуха под крыльями. Ветер был достаточно ровным, чтобы его можно было учесть. Она скорректировала траекторию, снова вывела птицу на заход и подвела её точно над целью.

Она передала приказ по ментальной вязи, и орёл крепко сжал когтями шар, дважды резко дёрнув ими на лету. Через связь Нойгири почувствовала, как жидкость внутри стекла сместилась и схватилась, а в следующее мгновение шар начал разгораться собственным светом маленькой холодной точкой, становившейся всё мощнее с каждым ударом сердца.

А потом шар вспыхнул ярким синим светом, который всё равно невозможно было заметить с земли, если только не смотреть прямо вверх.

Она велела птице разжать когти.

Шар медленно полетел вниз.

Нойгири смотрела глазами орла, как он падает — то была крошечная искра, ровной линией скользящей вниз на фоне серого камня, а внизу была едва заметная рябь на снегу там, где, ничего не подозревая, притаился монстр, что был почти совсем стёрто из этого мира. Свет вспыхнул ярче ещё раз — прямо перед тем, как коснуться цели.

А потом всё внизу утонуло в белом.

Звук настиг мгновением позже — глухой, влажный треск взрыва, а вслед за ним раздался крик, не человеческий и вообще не похожий ни на что из того, что Нойгири слышала прежде. Вой прокатился по котловине — высокий, рваный, настолько громкий, что его, наверное, было слышно за километры, — и она скорее почувствовала, чем увидела, как другие силуэты в снегу рванулись к источнику звука, на одно короткое мгновение теряя маскировку при повороте.

Сквозь пыль и снег Нойгири успела разглядеть, что попала она как надо: монстру оторвало ноги, но существо всё ещё было живо и надрывалось, срывая глотку.

— Пошли, — сказал Кратцер.

Гансельн уже двигался. Он сорвался с уступа одним толчком сапог, перелетел край и рухнул в снег, высоко поднимая меч, и первый монстр со склона встретил этот удар раньше, чем его маскировка успела окончательно рассыпаться.

Шветцер приземлился мгновением позже — легче, быстрее — и одним чистым движением вскрыл горло второму, орудуя своей изогнутой саблей и двигаясь в какой-то странной, почти невесомой стойке.

Огненная стрела Нойгири сорвалась с её посоха со звуком рвущейся ткани, пронеслась через котловину полосой жара и ударила монстра под ближайшим валуном точно в грудь, сразу прожигая тёмную дыру и в снегу, и в его маскировке.

Рядом с ней тяжёлый арбалет Кратцера проговорил своим коротким, жестоким голосом, и второй монстр у дальней скалы повалился назад с болтом в глазу, не успев даже до конца повернуться к умирающему сородичу.

Двое последних егерей ушли через край где-то левее Нойгири и ударили по двум оставшимся тварям. Нойгири только и успела моргнуть, когда услышала вой, а потом одна из них, как оказалось, лежавшая под скалой, рванула к Гансельну с такой скоростью, что среагировать на это было почти невозможно...

Но рыцарь вдруг взорвался шквалом движений; его меч на миг вспыхнул синим, сперва отсекая когтистую лапу от туловища, а затем рассекая чудовище на пять частей с такой скоростью, что Нойгири даже не сумела сосчитать удары.

Шесть вдохов, может, семь.

На дальнем конце котловины та тварь, в которую она попала бомбой, всё ещё кричала, но крик у той уже слабел, ломался, становился всё короче и рванее. Под тварью остатки ног размазали по снегу широкую тёмную дугу. Нойгири заставила себя посмотреть ещё раз — глазами орла, — потому что именно ей нужно было увидеть, не несётся ли сюда остальная стая.

Однако связь с чувствами орла стремительно распадалась. Чтобы принять участие в атаке, ей пришлось отказаться от поддержания того заклинания, а наложить его заново на таком расстоянии было невозможно. Она всё ещё могла отдавать птице команды и даже получать короткие вспышки того, что она видит, если сосредоточится на этом... но уже не непрерывный, ровный поток восприятия.

Она поморщилась.

А потом донёсся вой. Жуткий, оглушительный и идущий справа.

— Сомкнуть ряды, — крикнул Кратцер, уже срываясь с места. — Они идут.

Группа перестроилась.

Гансельн, Шветцер и, к удивлению Нойгири, Брав образовали что-то вроде передней линии — рыцарь, воин и егерь, вооружённый устрашающего вида охотничьим ножом и ручным арбалетом.

Ревьер и Оффенбар заняли позицию с луками рядом с Нойгири; маг чувствовала, как оба что-то делают с маной, и дворф с человеком выглядели предельно сосредоточенными.

Кратцер стоял чуть поодаль с арбалетом наготове.

К удивлению Нойгири, Оффенбар, дворф, нервно хохотнул, вглядываясь куда-то в снег, который ветер гнал перед собой целыми массами.

— Похоже, всё-таки недосчитались, Крат. Их тут ещё как минимум с десяток, — почти весело заметил он.

— Харэ пиздеть! — резко оборвал его Кратцер. — Пока не стрелять! Надо, чтобы их сюда набежало как можно больше, прежде чем они поймут, что им нас не одолеть, и попробуют уйти! — он выстрелил из арбалета; болт пролетел высоко и воткнулся в снег на некотором расстоянии. — Стреляйте только когда они пройдут за болт! Используйте техники! В первую очередь поддерживать переднюю линию!

А потом настало несколько мучительно долгих секунд тишины, нарушаемой только яростным рычанием, воем и ветром.

Монстры пересекли линию, обозначенную болтом Кратцера, где-то там, в снежной мгле, и Нойгири этого не увидела, но егеря увидели.

— Перешли линию! — резко бросил Ревьер.

Ревьер и Оффенбар выстрелили одновременно, даже не переглянувшись. Их стрелы сорвались с тетивы, оставляя за собой тонкие нити красного света, и Нойгири увидела, как одна из них в полёте огибает сугроб и вонзается чему-то в горло, уходя так глубоко, что на белом снегу остаётся торчать только оперение. Вторая стрела нашла цель мгновением позже, ниже, и то, во что она попала, кувырнулось вперёд в снег и больше не поднялось.

Нойгири прежде никогда не видела егерей за работой.

Двое убиты. Тяжёлый арбалет Кратцера заговорил один раз, и что-то сложилось пополам вокруг болта на уровне пояса, отшвырнутое назад силой удара. Дворф уже взводил механизм для нового выстрела, и руки его двигались с такой скоростью, какой Нойгири не ожидала от оружия подобных размеров.

И всё же что-то было не так; Нойгири нутром это чуяла.

— Слева трое, близко! — крикнул Брав со своего выступа.

— Вижу, — ответил Гансельн, и в следующее мгновение первые твари добрались до передней линии.

Гансельн, как и всегда, первым ворвался в схватку; плащ бился за его доспехами, словно за плечами какого-то героя из легенд, а потом он уже был среди врагов.

Лезвие его меча вспыхнуло по кромке синим, когда он шагнул навстречу первой твари, и первый же удар рассёк её от плеча до противоположного бедра одним движением, так что половины разошлись в стороны прежде, чем чудовище успело завершить последний шаг.

Он даже не замедлился.

Вторая тень проступила из снега прямо над ним, и он низко развернулся под её ударом, а потом взмыл вверх с ударом-рассечением, распоровшим её от брюха до челюсти, а третья, заходившая сбоку, попала под обратный его взмах по шее и лишилась головы; широкую дугу крови ветер утащил едва ли не через всю котловину.

Рядом с ним в действие взорвался и Шветцер.

Его изогнутый клинок двигался длинными, текучими дугами, каждая атака перетекала в следующую без единой заминки, и при этом он ни на миг не переставал работать ногами.

Рябь в снегу метнулась к нему, но его там уже не было — он успел войти внутрь дистанции, и его меч одним ударом вспорол тварь по диагонали от плеча до рёбер, раскрывая её, словно расколотое полено. Вторая тварь кинулась к нему сбоку, и он ушёл от почти невидимого взмаха когтей, пригнулся под второй, а потом выпрямился с режущим ударом, и лапа чудовища отлетела по локоть, а ещё через пол-удара сердца за ней последовало и горло.

— Двое на тебе, Ганс! — крикнул Шветцер, даже не поворачивая головы.

— Занят! — отозвался рыцарь, почти между делом ударом тыльной стороны руки отшвыривая одного из монстров, который пытался подкрасться к нему со спины.

— Освобождайся! — гаркнул второй, вынужденный едва ли не сделать сальто назад от двух монстров, но при этом всё равно успевший полоснуть одно по ноге, а другое пнуть, чтобы увеличить дистанцию прыжка, и каким-то образом безопасно приземлиться, точно кошка.

Брав находился чуть дальше, полуприсев за небольшим каменным выступом; маленький арбалет был у него в левой руке, а охотничий нож зажат у него в зубах. Он выстрелил раз, позволил арбалету повиснуть на ремне у пояса, перехватил нож в руку — и тут на него уже налетела тварь. Брав скользнул на коленях под её когтями по снегу, поднялся у неё за спиной и всадил нож снизу под основание черепа, сразу с проворотом, и чудовище рухнуло.

Всё это Нойгири видела лишь мельком, краем глаза, потому что сама была сосредоточена на своей задаче.

Ближайшее к ней чудовище, если так вообще можно было назвать ту едва заметную неправильность в снегу в пятнадцати шагах от неё, стремительно приближалось, и Нойгири сквозь метель поймала его взгляд.

Это заклинание она применяла нечасто, а уж с такого расстояния — тем более, и существо это, без сомнения, было монстров с ядром... и всё же её исследования не прошли даром, пока она сплетала шаблоны заклинания.

Её заклинание скользнуло по его разуму, как лезвие по шёлку.

Тень в снегу запнулась прямо на бегу, клюнув вперёд, и Нойгири пустила огненную стрелу туда, где у него должна была быть голова. Снег взорвался фонтаном алого пара и крови, подтверждая, что она рассчитала верно.

Слева от неё мчалось ещё одно чудище. На этот раз она даже не стала пытаться усыпить его. Она дотянулась до его разума и просто повернула восприятие, и чудовище на несколько кратких секунд потеряло понимание, где находится, а его глаза приняли сородича за угрозу; две ряби в снегу столкнулись, сплетаясь в клубок почти невидимых когтей, яростно рвущих друг друга с такой силой, что это было слышно даже сквозь ветер.

Следующая стрела Ревьера вошла одному из них, должно быть, прямо в глаз, и схватка тут же оборвалась.

— Справа! — вдруг рявкнул Оффенбар. — Правый фланг, магичка, справа!

Нойгири обернулась, и Шветцер уже двигался.

Наверное, он услышал крик на удар сердца раньше неё. А может, и вовсе всё это время следил именно за тем флангом. Он оттолкнулся сразу обеими ногами, одним жёстким прыжком унося себя назад и вверх над телом, которое только что оставил на снегу, и приземлился между Нойгири и тем, что неслось на неё, уже занося изогнутый меч. Первый удар рассёк что-то поперёк груди прямо в прыжке, а второй, не прерываясь после первого, снёс твари голову чуть ниже челюсти, и маскировка той слетела, когда тело рухнуло, и Нойгири наконец увидела одно из них как следует, у самых своих ног.

Шветцер даже не посмотрел на неё. Его глаза уже метались по сторонам, проверяя углы, которые она сама проверить не могла, а меч он держал низко и свободно у бедра; дыхание у него было тяжёлым, но ровным.

— Держись возле меня, госпожа маг, — сказал он.

Нойгири подняла посох и отбила удар ещё одного почти невидимого монстра вращающимся щитом, который треснул, как стекло... только для того, чтобы в следующую секунду монстр получил Кришталльспер, пригвоздившее его к земле, как жука булавкой.

— Держись ближе. Я не могу возводить щиты слишком далеко, — предупредила она, успев заметить на лице мужчины короткую вспышку удивления, тут же перешедшую в улыбку.

Остаток схватки разворачивался уже перед ними.

Гансельн к этому моменту вошёл в ритм, и ряби в снегу, одна за другой бросавшиеся на него, превращались в части тел с такой скоростью, что Нойгири уже не успевала следить за ним глазами. Две твари попытались навалиться на него одновременно, и он разрубил обеих одним движением, а меч оставил в воздухе тонкий синий след.

Если бы Нойгири не приходилось время от времени швырять заклинания во всех существ вокруг, она бы, наверное, смотрела только на него.

— В прямом бою они не такие уж страшные, а? — с некоторым весельем спросил Шветцер, стоя совсем недалеко от Нойгири, но не переставая следить за подходами.

— Оно и логично, — сказала Нойгири, выпуская вокруг Гансельна залп взрывающихся шаров маны, чтобы на миг взметнуть снег и сделать силуэты монстров заметнее, — егеря боялись не... их силы, а того, что они могут в любой момент устроить засаду.

— М-м... — Шветцер ничего больше не сказал, лишь сделал несколько почти танцевальных шагов вперёд и парой взмахов убил чудовище, которого Нойгири даже не заметила.

К тому времени бой явно уже заканчивался; все просто добивали последних отставших.

— Да убьёт кто-нибудь уже этого орущего ублюдка, а? — раздражённо бросил Кратцер, указывая на воющее чудовище без ног... которое всё ещё пыталось ползти к ним.

Ревьер коротко, насмешливо отсалютовал дворфу.

— Как прикажете, сэр, сейчас устроим, сэр, — сказал он, буднично натягивая тетиву и всаживая твари стрелу в голову.

Нойгири уставилась на него, потому что... раненый был видим, и теперь она могла разглядеть, что он и правда похож на леопарда, если заставить того ходить как человека и превратить передние лапы в руки.

— Похоже, это всё-таки те монстры, которые целиком и полностью заточены на убийство людей, — заметил рядом Шветцер, заставив её моргнуть и взглянуть на него. Он улыбался ей. — Я, может, и не Гансельн, но на некоторых лекциях, которые читает ваш директор, тоже бывал, знаете ли.

Нойгири невольно рассмеялась. Она и сама не поняла почему, но почему-то непринуждённость этого человека показалась ей сейчас невероятно забавной, даже несмотря на то, что багряная кровь, которой он был почти весь залит, уже начинала рассыпаться серой пылью, растворяющейся в мане.

— Ни за что бы не подумала, что вы из таких! — призналась она сквозь смех, а потом покачала головой.

Шветцер театрально схватился за сердце.

— Вы раните меня прямо в сердце, сударыня, — с каменным лицом сказал он.

И это тоже показалось Нойгири страшно смешным, так что её всю слегка затрясло.

— Но... но всё же... — она покачала головой, пытаясь собрать мысли. Она понимала, что с ней. Напряжение покидало её тело после настоящей битвы. Не первой в её жизни. — Это могут быть монстры, по самой своей природе нацеленные на убийство людей... иначе они бы не выслеживали наших егерей без атак на них, — объяснила она, поднимая палец, но вдруг осеклась и в замешательстве опустила взгляд на существо, которое всё ещё ползло к ним, даже умирая и корчась от боли... — Но тогда почему они...

То, что случилось потом, Нойгири не забыла бы до конца своих дней.

На миг ей показалось, будто само время замедлилось. Будто настигла волна, достигшая гребня, когда пена уже начинает вздыматься и на мгновение застывает наверху.

Она видела, как Гансельн что-то обсуждает с Кратцером, пока они сверяются с маленькой самодельной картой, как Ревьер собирает стрелы, а Оффенбар перевязывает какую-то рану на плече Брава.

Она видела улыбающееся лицо Шветцера — искреннее, без обычной неловкой дистанции.

А потом она увидела ужас, начавший расти в его глазах. И увидела, как он взорвался движением.

А затем волна рухнула.

— В сторону!

Она ощутила удар, когда мужчина оттолкнул её; возможно, она вскрикнула, а потом, наверное, на миг потеряла сознание от той боли, с которой ударилась грудью.

Когда её зрение вернулось, в ушах у неё звенело, и она увидела... увидела...

Человека. Человека с рогами и ужасающей маной.

Человека с рогами и ужасающей маной, чьё лезвие уже пронзило Шветцеру грудь!

Нойгири попыталась оглядеться, влево — и увидела лицо Брава, почти утопающее в снегу. Ещё один демон снова и снова бил по... Оффенбару, у которого уже не было рук.

На одно мгновение её захлестнуло полное ощущение нереальности происходящего.

Демоны. На них напали демоны, здесь, посреди такой глуши. Это же невозможно, не может быть правдой...

— ...гири! Нойгири! — донеслось до неё сквозь звон в ушах.

Маг-менталист медленно моргнула и увидела, как Гансельн пытается пробиться мимо демона, который, похоже, удерживал его на месте один на один.

С огромным трудом Нойгири потянулась маной и почувствовала... почувствовала...

Ужас.

— Ну-ну, не стоит, — раздался женский голос, сладкий, льющийся, и фигура, одетая до абсурда легко для такой погоды. Демоница подошла к Шветцеру. Поначалу Нойгири даже не осознала, что именно произошло дальше.

Лишь когда розововолосая демоница с двумя хвостиками откусила кусок от окровавленной оторванной руки, которую держала в ладони, до Нойгири дошло.

Её вырвало.

— Ты! — взревел Гансельн, и вместе с ним взревела его мана.

Нойгири видела, как следующим умрёт он. Потому что демоница, которая... которая ела Шветцера...

Должна была быть Высшим Демоном. Нойгири помнила: когда-то, задав вопрос своей наставнице, она услышала от неё именно это.

— Нойгири, Высшие Демоны — это существа за пределами человеческого понимания, — с пугающей улыбкой объясняла ей наставница Сери. — Для мага вроде тебя, который изучает магию и пытается расширить её границы... это непостижимые создания, нарушающие сами правила магии, как ты их знаешь, — эльфийка посмотрел ей в глаза без тени веселья на лице. — Если ты не подготовлена к такому бою, не знаешь точно, с чем имеешь дело, и у тебя нет союзников под стать... тебе остаётся только бежать.

Это был Высший Демон, Нойгири знала нутром.

У неё не было времени спрашивать себя как или почему. Она просто протянула ману к птице и вложила ей в разум несколько образов.

Академия. Лицо Альберта. Найти.

Более сложных приказов она отдать не могла: разум птицы не понял бы. Она не могла передать ей ни предмет, ни сообщение. Нойгири чувствовала, что вот-вот потеряет сознание, а демоны вокруг не...

— О, любопытно-то как... — тёплая, почти ласковая рука взяла Нойгири за подбородок. Она подняла взгляд и застыла, как кролик перед удавом, пока демоница удерживала её. — А у тебя немало маны. Что это за заклинание такое ты пыталась соткать?

— Отпусти её! — взревел Гансельн.

Демоница улыбнулась. Это не была злая улыбка; она не обещала боли и не говорила о торжестве, нет, это была приветливая, добрая улыбка.

— Ну разумеется! — ласково сказала она, заходя Нойгири за спину. — Тебе всего лишь нужно сначала положить на землю свой меч, — Нойгири почувствовала, как другая рука демоницы легла ей на макушку, а та, что держала снизу, сильнее сжала подбородок. — Нам ведь совсем ни к чему терять головы, правда?

Нойгири посмотрела на Гансельна. Их взгляды встретились. Она знала это. Чувствовала.

И улыбнулась ему.

В её звенящей, затуманенной голове оставалась одна-единственная простая мысль: она не может позволить демонице использовать её, чтобы заставить Гансельна сдаться. Он единственный, кто ещё мог бежать. Единственный, кто мог выжить.

И тогда она попыталась выпустить огненную стрелу через кольцо — и больше уже ничего не увидела.