Світло і Тінь (гет)

Мы вышли из узкой технической ниши за вентиляционной шахтой, и тишина старого укрытия мгновенно захлебнулась низким, утробным гулом коммуникаций. Назад дороги не существовало. Я не оглядывался на щель лаза, где провёл последние три часа с парализатором на взводе. Убежище, в котором мы хоронились больше недели, осталось позади пустым: ни брошенных гильз, ни обрывков перевязочного полотна, ни капель концентрата на полу. Закон выживания Ловца прост — если оставляешь точку, зачищай её так, будто тебя никогда не существовало на этом свете.

Лиам шёл впереди в полутора метрах, ссутулив широкие плечи, словно пытаясь слиться с ржавыми металлическими рёбрами кабельного коллектора. В правой руке он держал укороченный карабин со сбитыми заводскими номерами, дуло смотрело вниз, палец лежал вдоль скобы — привычка человека, знающего, что рикошет в узкой трубе убьёт стрелка быстрее встречной пули. От него пахло сырой известью, застарелым потом бессонных ночей и едким машинным маслом.

Аэлин лежала у меня на руках. Каждый её вдох давался с едва слышным сипом, похожим на шелест сухого пергамента. Я прижимал её к груди, стараясь компенсировать шагами удары подошв о рифлёную сталь настила. Она была пугающе, неестественно лёгкой. Когда биорезонанс покидает тело, кажется, будто физическая плоть теряет массу вместе с душой — остаётся лишь хрупкая оболочка, высушенная нейротоксином до состояния ломкого тростника. Её голова запрокинулась мне на плечо; холодная бледная щека касалась воротника моей брезентовой куртки, а тонкие пальцы безвольно свисали, покачиваясь в такт моим шагам. Ни вздрагивания век, ни реакции на свист пара из повреждённых сальников над нашими головами. Она всё глубже уходила в свой замок из белого стекла, отгораживаясь от агонии города глухой, заиндевевшей стеной.

— Держись ближе к кабельному лотку, — бросил Лиам, не поворачивая головы. Его шёпот едва пробивался сквозь монотонный гул гидравлики. — Под настилом магистраль охлаждения высокого контура. Если изоляция лопнула, плиты бьют током на сорок вольт. Не убьёт, но мышцы сведёт так, что уронишь её в шлам.

Я молча скорректировал шаг, наступая точно след в след по выступающим заклёпкам швеллера. Мои армейские ботинки с амортизирующим рантом глушили вибрацию, но металл под ногами дрожал непрерывно — сорок герц, частота работы циклопических поршневых насосов, стоявших где-то впереди, в недрах Западного терминала.

Мы спустились по винтовому трапу на три горизонта ниже. Воздух здесь стал густым, маслянистым и горячим. Запах гнили и застоявшейся воды Бездны сменился резким химическим смрадом: смесь сернистого газа, перегретого машинного вазелина и паров аммиака.

Здесь начинались так называемые "Нижние лёгкие" — технологическая клоака Оптимизированного города. Сюда, в Западный терминал, самотёком и под напором компрессоров стекались отходы всех семнадцати производственных секторов Верхнего купола. Сюда сбрасывали отработанный хладагент реакторов, токсичный шлам гальванических цехов, осадок биофильтров и техническую эмульсию, чтобы затем, после грубой очистки, вытолкнуть всё это под давлением в сотни атмосфер за пределы периметра — в мёртвую породу за внешними стенами.

Мы вынырнули на открытую галерею четвёртого распределительного яруса.

Масштаб этого места давил на сознание, напоминая внутренности полуразложившегося левиафана. Пространство уходило вверх на десятки метров: чугунные клепаные фермы довоенной постройки перемежались грубыми бетонными балками эпохи Первой оптимизации. Вдоль стен тянулись пучки трубопроводов толщиной с паровозный котёл — одни были закованы в теплоизоляцию из стекловаты, перетянутой проволокой, другие блестели от конденсата, сочась мутной зеленоватой жижей на стыках фланцев. Далеко внизу, в полусотне метров под нашими ногами, в циклопических прямоугольных бассейнах-отстойниках медленно ворочались лопасти шламомешалок, перемалывая чёрную маслянистую пульпу.

Над головой, в пролётах между стальными балками, тускло горели редкие натриевые лампы в защитных решётках, заливая всё вокруг больным, янтарно-жёлтым светом. В воздухе висела мельчайшая водяная пыль — результат микротрещин в охладительных контурах.

—Там, за тем компенсатором, — Лиам указал стволом карабина на циклопическую П-образную петлю паропровода, укутанную рваным асбестом. —"Р" сказала, он держит четвертую насосную подстанцию. Старый контур, где автоматику продувки до сих пор не перевели на цифру.

​Я едва заметно сжал зубы. Четвертая насосная. Пазл сошелся с сухим, щелкающим звуком взводимого затвора: семь лет назад в моем рапорте фигурировал именно этот чертов узел. Неужели?..

—Корвин держит ручной пульт третьей секции. Старик не покидает её сутками. Но если мы нарвёмся на дежурный обход с верхнего кольца — у нас будет ровно три секунды, пока они не заблокируют гермодвери сектора с центрального пульта, — вполголоса бросил Лиам, перешагивая через толстый силовой кабель.

Я бросил взгляд на тактический хронометр на левом запястье.

До плановой пересменки дежурных техников оставалось ровно двадцать одна минута.

— Если пойдут техники — стрелять только с глушителем, — ровно ответил я. — Любой рикошет о чугунную трубу высокого давления вызовет детонацию гремучей смеси в вентиляции. Мы ляжем здесь все ещё до того, как они поймут, кто в них стрелял.

— Знаю без тебя, Ловец, — сухо огрызнулся Лиам, но шаг прибавил.

Мы проскочили шаткий навесной мостик, под которым свистел предохранительный клапан сброса пара. Аэлин в моих руках шевельнулась — всего лишь судорожный рефлекс на внезапный удар горячего воздуха по открытому лицу. Её веки дернулись, но глаза так и не открылись. Я прижал её крепче к себе, прикрывая её щёку краем брезентового воротника. Её лоб был обжигающе холодным, а дыхание — прерывистым, коротким. Каждая минута в этой насыщенной химией духоте добивала остатки её нейронных связей.

За компенсатором коридор упирался в массивную переборку с надписью трафаретом: "УЗЕЛ 04-Б. РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ШЛАМОВЫМИ НАСОСАМИ. ВХОД БЕЗ ИЗОЛИРУЮЩЕГО ДЫХАТЕЛЬНОГО АППАРАТА ЗАПРЕЩЁН".

Дверь была приоткрыта на ширину ладони, застопоренная тяжёлым латунным клином, вбитым между стальным порогом и резиновым уплотнителем.

Лиам осторожно нажал на металлическое полотно плечом. Петли не заскрипели — они были густо залиты графитовой смазкой. Мы скользнули внутрь. Это помещение было сердцем старой инженерной мысли, которую Оптимизация так и не смогла полностью перевести на цифру. В центре зала возвышался поршневой агрегат размером с двухэтажный дом — довоенный шламовый насос английского литья с открытым кривошипно-шатунным механизмом. Огромный маховик диаметром в четыре метра лениво, с глухим бронзовым стоном проворачивался в масляной ванне, толкая полуметровый шток поршня вглубь литого цилиндра. Вдоль стен тянулись шкафы аналоговой автоматики: круглые манометры с латунными ободками, ртутные дифманометры в стеклянных трубках, стрелочные самописцы, методично чертившие чернильные кривые на бумажных барабанах, и бесконечные ряды бакелитовых тумблеров.

В помещении пахло старым трансформаторным маслом, канифолью и дешевым табаком-самосадом.

У щита ручной продувки стоял человек.

Сгорбленный, жилистый старик в брезентовой робе механика, засаленной до зеркального блеска на локтях и коленях. На груди болтался тяжелый резиновый респиратор с выцветшими фильтрующими коробками. Седые грязные волосы клочьями выбивались из-под защитных очков-консервов с толстыми круглыми линзами, сдвинутыми на лоб. В узловатых пальцах, покрытых въевшейся мазутной чернотой и шрамами от брызг щелочи, он держал полутораметровый разводной ключ.

Он не дернулся от звука наших шагов. Он ждал. Медленно, с механической плавностью человека, привыкшего к смертельно опасным машинам, Корвин положил ключ на верстак, заваленный медными прокладками и срезанными болтами. Затем сделал один расчетливый шаг назад, поднявшись на изолированный бетонный подиум у аварийной консоли.

Его левая ладонь легла на отполированную до блеска латунную рукоять рычага аварийного сброса.

Взгляд мутных, слезящихся из-под кустистых седых бровей глаз скользнул по Лиаму — равнодушно, с холодной усталостью — и тут же намертво прикипел ко мне. На мне была выцветшая серая куртка утилизатора с распоротым швом на плече, пропитанная грязью нижних уровней, я не был одет в форменный китель Департамента, не носил офицерских знаков различия и нашивок службы Оптимизации. Я выглядел как бродяга из Бездны.

Но Корвин прожил в этих трубах достаточно времени. Он читал людей не по тряпкам. Его взгляд мгновенно зафиксировал неестественно прямую линию моей спины. Выверенный армейский баланс шага: даже с грузом на руках центр тяжести моего тела оставался смещён назад, колени чуть пружинили, а корпус был развёрнут так, чтобы левое плечо прикрывало шею Аэлин, а правая рука в любую секунду могла выдернуть оружие из-под брезента за долю секунды. Гражданские так не двигаются. Так ведут себя штатные ликвидаторы, которых годами вдалбливали в рефлексы тактического реагирования.

А затем его взгляд опустился на мои ботинки — армированный носок из композита, шнуровка с кевларовым плетением и характерный срез подошвы с протектором гашения отдачи при прыжках с высоты. И, наконец, финальный штрих: край перчатки на моем правом запястье чуть съехал, обнажая тусклый кругляш вживленного титанового порта — нейроразъём синхронизации с прицельными визорами Ловцов. Метка, которую выжигают в нервную систему при получении офицерского допуска и которую невозможно вывести без ампутации лучевой кости. Зрачки старика за толстыми стеклами очков расширились до предела.

— Ловец, — голос Корвина проскрежетал, как ржавая пила по чугуну. — Сучье отродье… Лиам, мать твою, ты решил сдать меня за амнистию?!.

Пальцы его левой руки намертво стиснули латунный рычаг аварийного контура. Лиам мгновенно подался вперед, вскидывая открытые ладони на уровень груди:

— Корвин, назад! Опусти руку! Если бы это была облава…

— Заткнись, сопляк! — рявкнул старик с такой яростной силой, что в горле у него заклокотал кашель. Он всем весом навалился на латунь рукояти. —Стоять!Оба! Одно движение в сторону верстака или к оружию — и я срываю стопор аварийной магистрали!

Лиам так и остался стоять: открытые ладони, пальцы чуть разведены, но я боковым зрением видел, как под выцветшей тканью куртки натянулись жилы на его предплечьях. Для командира подполья стоять живой мишенью без права на рывок было пыткой. Он не опускал ладоней, не переносил вес с пятки на носок, вперившись взглядом в побелевшие костяшки старика на латунном стопоре. Лиам рассчитал дистанцию: четыре метра решётчатого настила, просевшего над пустотой. Любой бросок вперед сорвет фиксатор раньше, чем ботинок коснется бетона. Оставалось только одно — стоять неподвижно, удерживая хрупкое равновесие на вибрирующей стали, и молча ждать, куда выведет этот безумный диалог.

​

Решётчатый настил прямо под нашими подошвами глухо, натужно звякнул и просел на полсантиметра. Снизу, из глубины колодца, донеслось грозное шипение пневматических клапанов, стравливающих удерживающее давление.

— Вы стоите на откидной крышке аварийного сброса шлама, — прошипел Корвин, скаля желтые, сточенные зубы. В его мутных глазах вспыхнул безумный, загнанный огонь человека, который ждал этой расправы каждый день последние семь лет и подготовился к ней заранее. — Под этой сеткой — сорок метров вертикального ствола. Внизу — чан промежуточного осадка, шестьсот кубов кипящей сернистой щелочи. Я рву стопор — створки расходятся, и вы летите на дно. Вы растворитесь до костей за четыре секунды, быстрее, чем твой каратель успеет навести мушку! А я спокойно захлопну переборку изнутри и уйду в дренажную вентиляцию. Мне терять нечего, понял ты, сука?!

Лиам молчал,но в его взгляде шла лихорадочная, немая работа: он просчитывал углы рикошета, время свободного падения решетки и скорость реакции сервоприводов. И этот расчет был безжалостным — шансов на перекат не оставалось. Лиаму оставалось только одно: удерживать равновесие на вибрирующей стали и молча доверить исход ситуации мне.

Я не шелохнулся. Даже не попытался перехватить Аэлин удобнее, чтобы не провоцировать спазм на его побелевших пальцах.

— Стой на стопоре, Корвин, — мой голос прозвучал низко, ровно и пугающе спокойно, разрезая тяжелый стук маховика насоса. — Не дергай латунь. Если бы Департамент пришел за тобой, этот сектор был бы залит нейропаралитическим аэрозолем через вентиляционные шахты еще полчаса назад. Ты бы сдох на своем помосте, даже не поняв, откуда пришел туман.

— Сказки мне не рассказывай! — прохрипел старик, но в его безумной решимости появилась крошечная заминка. — Зачем псу Системы лезть в это дерьмо на четвёртом ярусе? Зачем тащить с собой какую-то девку и стрелка из Сопротивления, если не для того, чтобы вскрыть последний аварийный канал беглецов и запечатать его наглухо?! Ты пришел зачистить концы!

— Для Системы ты не существуешь уже семь лет, Корвин, — отрезал я, глядя ему прямо в перекошенное лицо. — Вторая волна оптимизации сетей. Приказ сорок два, литера «Б». Директива о ликвидации инженерного персонала с довоенными протоколами допуска. Тебя должны были списать на утилизацию в блоке Зеро. Твое имя стояло в расстрельном списке третьей группы зачистки.

Корвин застыл. Глаза за линзами метнулись по моему лицу, пытаясь нащупать подвох.

— Что ты несешь…

— В центральном архиве Департамента твое дело закрыто красной лентой, — продолжил я, методично вбивая каждое слово, как заклепку в броню. — Номер формуляра: ноль-семь-дробь-четыре. В графе "Причина списания" стоит собственноручная резолюция инспектора: "Биологическая смерть субъекта в результате разрыва напорного коллектора номер четыре. Останки подверглись термической деструкции щелочью, биоматериал непригоден для консервации и архивирования. Личное дело уничтожено".

Тишина в зале стала осязаемой. Только поршень насоса продолжал монотонно, с хрипом засасывать густую массу из глубины: вдох — лязг — выдох.

Я не поворачивал головы, но краем глаза видел Лиама. Он замер в полушаге от меня, и его напряжённая фигура окаменела. Воздух между нами будто натянулся струной. Он замер, ошеломлённый открывшейся правдой, не в силах свести воедино образ хладнокровного ищейки Департамента и офицера, который семь лет назад сознательно вычеркнул живого инженера из расстрельного реестра.

Рука Корвина на рычаге заметно дрогнула.

— Откуда… Откуда ты знаешь текст рапорта? Эту формулировку… ее не публиковали в открытых сводках.

— Потому что я вбивал этот рапорт в терминал, старик, — сказал я жестко. — Я был младшим инспектором полевой группы. Когда мы спустились сюда, здесь все плавало в ядовитом шламе после аварии. Лезть внутрь коллектора и вылавливать твои обгоревшие кости ради формального вскрытия никто из начальства не хотел — это задержало бы закрытие сектора на трое суток. А твой помощник, мальчишка лет девятнадцати… как его звали? Юл?

Корвин шумно, судорожно втянул воздух через нос. Его горло перехватило.

— Юл выполз ко мне навстречу из этой самой двери, — продолжал я, не отводя взгляда. — Он отдал мне все, что у вас было спрятано под плитами: две запаянные колбы медицинского спирта и банку чистого пищевого концентрата. И умолял не вызывать группу углубленной зачистки. Я мог расстрелять его на месте, вытащить тебя за ноги из дренажа и получить очередную звезду в личное дело. Но я взял концентрат. И забил в базу ложный отчет о твоей смерти.

— Ты врешь… — сипло выдавил Корвин, но в его голосе ярость окончательно сменилась растерянной, слепой надеждой загнанного зверя. — Юл… Юл сказал мне тогда, что офицер взял откуп и ушел… Но я думал, вы просто отложили облаву! Я думал, вы ждете, пока я вылезу!

— Инспектора Департамента нельзя купить банкой концентрата, Корвин, — холодно усмехнулся я. — Это стоило в сотню раз меньше моей собственной головы, если бы подлог вскрылся на ревизии. Я просто списал тебя, потому что Система ленива. Ей нужна была закрытая папка с галочкой напротив фамилии, а не живой старик в кандалах. Я подарил тебе эти семь лет жизни в твоей вонючей насосной. По всем базам учета ты — пепел. Ни один патруль в Верхнем городе не держит твою карточку в активном розыске.

— Брехня! — Корвин нервно дернул подбородком, вновь сжимая пальцы на латуни. — Думаешь, я поверю, что Система забыла кость, которую не дожрала?! За мной всю прошлую неделю рыскали по нижним ярусам Бездны! Если меня не ищет Департамент, какого черта мое имя трепали на черных рынках?!

— Рыскал я, старик, — глухо и веско произнес Лиам, делая полшага вперед. — Я, а не ищейки Контроля. Я отдал Штиху половину нашей полевой аптечки — шесть ампул армейского антибиотика и весь гемостатик, который собирал месяцами, — только за одну зацепку, ведущую к этой насосной.

Корвин перевел ошеломленный взгляд на Лиама.

— Ты нужен не Департаменту, Корвин, — продолжил Лиам. — Для Системы ты мертв, Каэль не врет. Но ты нужен тем, кто пытается выжить на дне без их электронных ошейников. Твоя голова, твои знания довоенных шлюзов и схем Западного терминала стоят в Бездне дороже тонны медикаментов. Штих — падальщик и крыса, но он никогда в жизни не пошел бы с твоим именем в комендатуру Департамента. Такие, как он, боятся силовиков пуще чумы: заявись он на КПП с наводкой на беглого инженера, его бы самого пустили на органы во вторую смену. Он продавал тебя своим — бандам, контрабандистам, беглецам. Мне.

Лиам указал на меня подбородком:

— Если бы за тобой шли каратели, сюда вошла бы штурмовая группа с тяжелыми щитами и термическими гранатами. А пришли мы. Втроем.

Я сделал осторожный шаг вперед по просевшей решетке, не спуская глаз со старика, и чуть приподнял Аэлин, поворачивая ее лицо к свету лампы.

Свет натриевой нити обнажил каждую деталь: мертвенно-белую кожу, синюшные полукружья под закрытыми глазами и тонкую, паутинообразную сетку лопнувших капилляров на виске, уходящую под линию светлых волос — неизгладимый след прямого нейроудара.

— А теперь ты вернешь долг, Корвин, — сказал я, и мой голос упал почти до шепота. — Не мне. Ей. Ее ядро выжгли на допросе иглой Мясника. Нейротоксин третьей серии разрушает синапсы. Она угасает прямо сейчас, на моих руках. У нас осталось девять минут до пересменки твоих техников. Выбирай: или ты дергаешь свой рычаг, открываешь створки и варишь нас всех в кислоте вместе со своими старыми страхами, или ты запускаешь шлам-магистраль.

Корвин замер. Его тяжелое, прерывистое дыхание свистело в бронхах. Он смотрел на Аэлин. Сначала его мутный, настороженный взгляд скользнул по ее плечам, ища скрытые датчики маяков или провода тактической гарнитуры. Но затем свет натриевой нити обнажил детали, которые невозможно сыграть ради провокации. Кожа Аэлин была не просто бледной — она отливала матовым, парафиновым серым оттенком, свойственным терминальной стадии биорезонансного голодания. Старик прищурился сквозь толстые стекла линз, и в его глазах на долю секунды мелькнуло профессиональное узнавание: тонкая паутина лопнувших капилляров на левом виске, уходящая под светлые волосы, складывалась в характерный радиальный след — точечный некроз от прямого ввода иглы дознавателя. Глаза за неподвижными веками не двигались даже на яркий свет; дыхание не поднимало грудную клетку глубже пары миллиметров. Перед ним было живое тело с наглухо запертым внутри сознанием — угасающий феномен, ради которого ни один патруль Департамента не стал бы устраивать цирк на заброшенной подстанции. Ярость в чертах Корвина начала медленно трескаться, уступая место тяжелому, безнадежному пониманию сути. Подозрительность, многолетняя паранойя, вечная настороженность — всё это вдруг разбилось о профессиональный взгляд старого инженера. Он медленно, будто через силу, оторвал ладонь от рычага сброса. Щелкнул возвратный фиксатор — латунная рукоять со звоном встала на предохранительный зуб. Решетка под нашими ногами встала мертво.

Старик тяжело сполз с подиума, волоча ноги в тяжелых башмаках, и подошел к нам вплотную. От него разило табачной гарью и кислым потом. Его скрюченные артритом, заскорузлые пальцы потянулись к шее Аэлин. Он прижал два пальца к сонной артерии, затем оттянул ее правое веко, вглядываясь в неподвижный, застывший зрачок, подсвеченный аварийным фонарем.

— Пробой резонансного контура… — глухо, надтреснуто пробормотал он. В его тоне больше не было злобы, осталась лишь въевшаяся в подкорку горечь мастера, видящего непоправимый брак в тончайшей машине. — Рефлекторная дуга разорвана на уровне продолговатого мозга. Они всадили иглу с обратной полярностью, уроды… Она не спит, парень. Она заперта внутри собственного черепа. Ее сознание сжалось в точку, чтобы не сгореть от шока.

— Она может выжить? — жестко спросил я, чувствуя, как внутри натягивается последняя струна.

— Здесь — нет, — отрезал Корвин, отпуская ее веко. — В Городе не осталось оборудования для холодной регенерации нейросети. Всё, что способно восстановить миелиновые оболочки после такого удара, вывезли за внешний периметр еще до закрытия Стены. Если оставите ее в сырости Бездны — через несколько суток начнется физический некроз коры. И тогда всё. Труп.

Он резко повернулся к циферблату на стене.

— Семь минут до гудка смены. Техники на пятом посту уже пьют суррогат и надевают респираторы. Если они увидят перепад давления на расходомерах — забьют тревогу.

— Как пройти через барьер? — Лиам подошел вплотную к верстаку, сжимая карабин. — Внешний терминал перекрыт детекторами плотности. Там не протиснуться даже в фильтрах.

Корвин оскалился, вытирая руки о грязный фартук:

— Через ворота терминала вас не пропустит автоматика: там стоят потоковые анализаторы биомассы. Любой белковый объект тяжелее крысы подлежит немедленной дезинтеграции плазменными турелями. Но есть ветка, на которую автоматике наплевать.

Он ткнул заскорузлым пальцем в сторону глухой стены насосной, где из пола торчала циклопическая труба из полудюймовой стали, выкрашенная облупившейся коричневой полосой.

— Шламопровод низкого давления, ветка "Тандем-4", — быстро заговорил старик, подходя к круглому ревизионному люку, затянутому восемью массивными болтами с ручными барашками. — Каждые двадцать суток станция сбрасывает технологический осадок на внешний полигон за Мертвую полосу, в отстойники за семнадцатым километром. Для центрального процессора в этой трубе течет только мертвая органика и тяжелые соли. Сканеры там отключены — Системе плевать, сколько серы и фосфора выливается в грунт за стеной.

Я посмотрел на темный зев трубы. Ее внутренний диаметр едва достигал восьмидесяти сантиметров.

— Нас не размажет потоком?

— Не размажет, если успеете до основного пуска насоса, — окрысился Корвин, срывая с металлических крюков три тяжелых резиновых узла с гофрированными трубками и круглыми химическими патронами. — Внутри трубы установлена сервисная дренажная клеть — на ней техники проверяют целостность швов при консервации. Узкая платформа на роликах с ручным тросовым приводом. Поместится двое лежа, третий — в распор сверху.

​Он швырнул комплекты на верстак:

— Надеть и затянуть стропы намертво. Это изолирующие шахтные фильтры закрытого типа. В трубе остаточный сероводород и метан. Патрона хватит ровно на пятнадцать минут дыхания — как раз до оголовка. Если появится подсос воздуха по краям резины — лёгкие сожжёт на втором вдохе. До внешнего выходного оголовка — четыре километра под землёй, под минными полями Мёртвой полосы и сканерами периметра.

​— А обратный клапан? — спросил Лиам, уже натягивая оголовье маски и проверяя прилегание клапана к щекам. — На внешнем срезе стоит шлюзовой затвор против обратной тяги.

​— Я отключу автоматическую блокировку с этого щита, — Корвин хлопнул ладонью по латунному тумблеру ручного шунтирования. — У вас будет ровно двенадцать минут, пока давление в магистрали не начнёт нарастать перед плановой продувкой. Если за двенадцать минут не выкатитесь из оголовка в овраг внешнего полигона — затвор запечатается, а следом за вами пойдёт сто тонн кипящего шлама под давлением в тридцать атмосфер. Вас просто выплюнет на пустоши в виде фарша.

​Я опустился на одно колено, удерживая Аэлин. Первым делом натянул плотную резиновую маску ей на лицо, закрывая нос и подбородок, и туго, до упора затянул эластичные ремни на её затылке, чтобы мягкий обтюратор вжался в кожу без малейшего зазора. Прижал пальцы к лепестковому клапану — мембрана слабо, прерывисто дрогнула.

Она дышала через картридж.Только убедившись, что контур герметичен, я натянул свою маску через голову. Сухой, химический воздух регенератора ударил в горло привкусом щёлочи и жжёной пыли.

Где-то далеко наверху, в вентиляционных шахтах, глухо и протяжно взвыла сирена — короткий двойной гудок. Пересменка.

— Пошли! — Корвин сорвал барашки с крышки ревизионного люка. Тяжелый диск откинулся на шарнирах, обдав нас ледяным, застоявшимся смрадом ржавчины и сырой земли. — Лезьте в трубу, черт бы вас побрал! И помните: если вас перехватят на полигоне — я вас не видел, Ловец.

— Договорились, старик, — бросил я.

Я подошел к черному круглому провалу люка, бережно перехватил Аэлин, прижимая ее голову к своей груди, и первым шагнул во тьму шламопровода.