Разомкнутый Круг (гет)

Ангел боялся.

Боялся, сколько себя помнил: бритых черепов над бесноватыми лицами, умоляющих глаз, видящих в нем единственную надежду, жестокого и расчетливого пророка, по совместительству бывшего его дедом и впервые посадившего дракона на цепь.

Потом боялся Четвертой — но не их самих, сразу, с первого вдоха, запавших в истерзанную крылатую душу, а их отвержения, неприятия, боялся их страха, что в любой миг мог вспыхнуть у них в глазах.

Боялся Волка, боялся Сфинкса, боялся, что всё раскроется и что не раскроется тоже, потому что больше не мог волочить эту грязную грозную тайну на обломках окровавленных крыл.

Но больше всего он боялся себя, а вернее — того, что всегда было частью его, тлело рдяным горячим маревом где-то на дне и того и гляди норовило пробраться наружу. Если он не пускал — в жестоких припадках, которые слишком слепые врачи записали как эпилепсию. Если терял контроль — всепожирающим пламенем, сметающим любого, сочтенного за угрозу.

О лживом пророке он сожалел редко, почти никогда, неся этот крест на совести с полным смирением. О Волке — каждую ночь, когда отблеск желтых насмешливых глаз мерещился в зазеркалье ванной.

Боялся он и Твари, так походя, так невзначай обронившей в первую их встречу о чём-то красном. Чём-то красном, которое есть и одновременно нет, без чего он сам был живым всегда как будто наполовину. Меньшую, но, как он истово верил, лучшую.

Что, если ему не почудилось, что, если ей и правда удалось разглядеть то, что он так старательно прятал даже и от себя? Что, если она расскажет — и ей поверят?..

Но Тварь пришла и ушла, а жизнь его в Четвертой не изменилась. Значит, она не поделилась своим озарением даже со Слепым, иначе он точно не стал бы терпеть в своей стае убийцу. И сколько угодно можно бы отговариваться, что огонь, поглотивший Волка, защищал и вожака тоже — ангел знал, что всегда и всюду этот монстр, это пламенное чудовище думало в первую голову о себе.

И вот она снова явилась — та, что прочла его с полувзгляда, как ярко горящую вывеску в темноте. И подошла, и села рядом, и взяла его за руку, прямо через длинный рукав, скрывающий изглоданные пальцы.

И говорила с ним о драконах. О том, что страшит только неведомое, что любая сила, если долго ее держать, перекипает внутрь или попросту выбивает крышку. Что знакомиться со своей алой бездной не страшно, что нужно бояться, напротив, совсем ее потерять.

Что где-то есть земли, где драконы парят под бескрайним небом и над безбрежным морем, не сжигая никого и ничто, потому что внутри у них — мир. Парят, купаются в облаках, а потом спускаются вниз и ходят по земле людьми, когда захотят, а как надоест — вновь расправляют крылья.

Ангел слушал и плакал, так хотелось ему хоть раз ощутить свободу полета вместо привычных цепей. Ангел снова боялся — что не сумеет, не выдержит, не найдет.

И тогда она отдала ему свое слово, что когда закончится Дом, для него непременно начнется что-то другое, где будут море и небо, крылья и голоса, а коварный огонь никого больше не спалит по собственной воле.

А после он поднялся, вытер крапчатое, как яйцо перепелки, лицо — рукавом, всегда спускавшимся ниже кисти — и пошел вслед за ней к тому, кого ангел в нем мог исцелить, а дракон отогреть, продрогшего на далеких от Дома тропах.

* * *

В Четвертой было почти пусто. Курильщик лежал в Могильнике, Лорда почти не видели в стае, если здесь не сидела Рыжая, Лэри шатался где-то по своим Ложьим делам, Горбач ушел кормить бродячих собак, что ждали его у забора.

Даже Табаки делал вид, что дремал, притворяясь, что его здесь и нету тоже. Где носит Сфинкса, знал только сам Сфинкс: он так и не появился в стайной после того, как вышел в коридор за Тварью. Табаки пытался шутить, что Твари грозит несварение, коль скоро она схарчила Кота в каком-нибудь темном углу, но потенциальная хищница глянула на него с упреком, и неугомонный Шакал примолк, вскоре зарывшись в нору из одеял.

За шагами двоих по Четвертой следил только Толстый, с энтузиазмом мусоля смятый бумажный комок. От комка отрывались кусочки и так интересно таяли на зубах, что Толстый едва не пропустил, как одна из двоих забралась на кровать, где всё спал и спал странный-лесной-главный, оплела собой мятый тряпичный кокон, по-кошачьи встроилась в каждый изгиб, только что не мурча, а второй, что всегда кормил его, Толстого, вкусной кашей, опустился коленями на пол, чуть касаясь положил рукав поверх покрывала и прикрыл веснушчатые глаза.

Сперва Македонский ничего не делал. Просто сидел, пытаясь понять, способен ли он ничего здесь не напортачить и не сломать. Дракон внутри горячо и нетерпеливо ворочался, как всегда, когда чуял рядом чужую боль. Ангел держал его, зовя не огонь, но свет.

Потом свет собрался и разлился внутри него и немного наружу. Ровно настолько, чтобы остаться почти ничем, становясь при этом чем-то. Присутствием, когда кто-то сидит рядом целую ночь, не уходя. Теплом на закрытых веках в солнечный полдень. Текучим сгущённым воздухом над асфальтом.

Слепой вздохнул — глубоко, медленно, с облегчением. Руку ангела прямо сквозь свитер обдало свежим лесным дуновением — из далекого далека, сквозь границы сна и болезни.

Македонский сидел, держа ладонь поверх покрывала, и его почти не страшили всё шире раскидывающиеся крылья. Дракон не рвался. Он грел.

* * *

Тварь дышала мерно и глубоко, отдавая через себя тепло и силу бесформенному комку одеял. Урчать по-кошачьи она не умела, когда была человеком, поэтому оставалось дышать: создавая и удерживая ритм.

Рядом на полу почти так же дышал Македонский, только делал в это время что-то своё, о чем Тварь могла только догадываться. Умеют ли урчать драконы? И, если да, то как они это делают — с дымом из ноздрей или же без? Лезущие в голову идиотские мысли Тварь не гоняла, пусть бы себе текут, главное — не сбиваться с ритма, а прочее — коль скоро всё сложится по-задуманному, у неё образуется шанс проверить.

Комок одеял скрадывал звуки и шевеления, так что как там дышит Слепой, было неясно — главное, что дышал. Тварь не боялась, что он умрет, от Болезни Потерявшихся не умирают: Дом не палач и не Кронос, не пожирает своих детей.

Сфинкс наверняка думает иначе, видя во всём подоплеку вселенского заговора против свободы личности и Наружности. По его мнению, в этом заговоре участвуют все: сам Дом как хтонический демиург, дергающий за веревочки, Слепой как главный пророк его, все, сколько ни есть, Прыгуны, Мак со своими тайными чудесами… Теперь вот ещё она.

Ладно, с этим можно разобраться и позже. Пока же — непрерывность и плавность дыхания, целебная теплота, уходящая через руки, колени, ступни, через живот и грудь — прямо туда, в средоточие одеяльного логова. Уходящей — и не иссякающей, потому что какой же дурак черпает силы для чего-то подобного из собственного запаса! Одного такого она знала, но он схватывал всё слишком быстро для того, чтобы продолжить маяться этим надолго.

Табаки был прав, как, в общем-то, и всегда, если кто-нибудь доставлял себе труд внимательно его слушать. Эта болезнь врачевалась временем и никак иначе. Временем и Домом, временем, проведенном в Доме, временем Дома — тем самым укрепляя связь ещё больше.

Не пройдет и двух суток, максимум трех, и вожак встанет, стряхнет с себя сонное оцепенение, прекратит сотрясать кровать, остервенело срывая кожу. Спустя неделю поблекнет и большая часть следов, являя Курильщику, возвращенному в стайные пенаты, вполне нормального, только слегка пятнистого вожака. Тварь это знала, но смотреть на это всё трое суток, тем паче неделю, было выше её представления о возможном.

Одеяла зашевелились, наждачного вида рука, что она раскопала вначале, нырнула внутрь, норовя раздирать дальше не успевающее заживать.

— Чшшш! — прошептала Тварь неизвестно кому — Слепой вряд ли бы мог её услышать в своем полубредовом сне. Осторожно поймала руку и положила поверх слоев гнезда, придерживая у запястья так, чтобы не делать хуже.

Краснота уже отступала: огненнокрылый ангел знал свое дело. Её кошачья метода тоже должна была сыграть уже свою роль. К утру Слепой не будет как новенький — он не змея, чтобы сбрасывать шкуру, тут же щелогяя другой. Но всё же это было лучше, чем ничего, куда лучше.

Слепой заскрипел зубами во сне, забормотал что-то горячечное и невнятное. Рискнувшая докопаться до его лица Тварь увидела, как ходят белки под закрытыми тонкими веками.

— Что же тебе такого снится?.. — прошептала она, уже и желая бы его разбудить, да не вышло.

Красный дракон врачевал тело, кошачье тепло грело душу, а дух — где носило его беспокойный дух? Ясно было: куда ни придись это «где-то», там было не то чтобы хорошо.

«Ладно, — решила Тварь. — В конце концов, сны — это те же миры, границы и двери. Разница не должна быть уж очень сильна. Он вон шастает по чужим снам, как захочет, и не видит в том ни малейшей сложности».

Приняв это решение, Тварь вздохнула, расправила, сколько могла, позвоночник и поманила дверь. Ту, что другой стороной выходила куда-то, где был Слепой.

* * *

Он был в Лесу, который казался не совсем Лесом и не совсем сном. Без единой тропы, зато с направлением — тянущим, тоскливым, как запах дыма осенним вечером. Кора деревьев, стоило её тронуть, крошилась под пальцами, как засохшая кровь. Задетые мимоходом ветки бороздили куда глубже, чем просто кожу и свитер.

Он знал это место. И ненавидел за то, что знал.

Дом был далеко. Слишком далеко, чтобы откликнуться. Лес — вокруг, но чужой, отторгающий и жадный разом, словно испытывающий: ты точно хочешь обратно?

Впереди шёл Лось. Тяжело, уверенно, хрустя прошлогодним опадом, знакомой до мельчайшего звука походкой.

Он побежал. Кинулся изо всей силы, захлебываясь стоячим воздухом. Но ноги вязли, чугунные, неподъемные, будто Лес глумился над ним, отпуская ровно настолько, чтоб не упал, но и не приблизился ни на шаг.

— Подожди… — пытался дозваться он, но из горла выполз только невнятный наждачный сип.

Лось не услышал. Лось уходил — вроде бы неторопливо, но оказываясь всё дальше и дальше. Уходил — снова. Плечи его цепляли низкие ветви, и с них шелестела труха, порошила ткань куртки — мелкая, мёртвая. Сыпалась дальше вниз, на землю — и исчезала, будто не было здесь никакой земли.

— Я же… — он сбился, заскрипел зубами, сжимая челюсти до ломоты. — Я же почти…

Лес отвечал тишиной. Безнадежной и беспощадной, знаменующей фатальное опоздание.

Он рванулся ещё раз — и понял, что бежит на месте. Лось исчез, а он так его и не догнал.

Он остановился, пустой и никчемный, как выпотрошенная рыба. Мертвенный шелест чужого и чуждого Леса подступал всё ближе, стягивая кольцо. И в этот момент спину как будто пригрело немыслимым здесь летним солнцем.

— Далеко же ты забрёл, — послышался откуда-то сквозь смутно знакомый голос.

Он не стал озираться. В этих муторных снах зрение подводило его, зачастую оказываясь обманкой. Куда верней были прочие органы чувств.

А они говорили, что странный лес перестал вдруг шептать у самого уха, размыкая почти схлопнувшуюся западню. Запах дыма отступил и съежился. Кора под руками снова была просто деревом, а не смертью.

— Дом ждёт, — сказал голос — по вискам от него засвербило ночной солью памяти. — И я, между прочим, тоже. Хватит здесь шляться.

Он хрипло, коротко рассмеялся — и неправильный Лес не удержал.

Где-то очень далеко Слепой перестал скрипеть зубами.