Наперекор (гет)

Школа гудела, как обычно по пятницам. Ученики передвигались быстрее, смеялись громче, будто пытались впихнуть всю неделю в один день. Сера и Несс шли по коридору второго этажа, и первая упрямо глядела себе под ноги. Ей казалось, что, если не поднимать глаз, мир милостиво перестанет существовать. Но он не отступал, лез в глаза, в уши, под кожу.

— Эй, смотри, — вдруг шепнула Несс, толкнув ее локтем в бок. Сера сморщилась и раздраженно подняла голову.

— Что?

Ванесса кивнула в сторону лестницы. Там, прислонившись к стене, стояли Лиля и Гриша. Так близко, что между ними не поместился бы лист бумаги. Гриша что-то шептал ей на ухо, Лиля запрокидывала голову и негромко смеялась, ее темно-русые пряди то и дело касались лица Зелина. Его рука лежала на ее талии, пальцы уверенно сминали складки возле пояска школьной юбки.

Серу кольнуло в груди. Остро, неприятно.

Не ревность.

Чистая зависть.

Они могли, имели право вот так стоять, открыто и при всех. Касаться и смотреть друг на друга так неприкрыто нежно. И ведь никто не осуждал, не шептался, не читал нотаций о морали и возрасте. Для них любовь была простой, как дыхание.

А для нее?

Серафима отвела взгляд. Щеки предательски загорелись. В памяти всплыло то мгновение в кабинете, вспомнилось тепло его рук, тела. То, как он прижимал ее к себе, осторожно, но крепко, как что-то хрупкое. Юрий Николаевич смелый, но он обязан подчиняться правилам. Как, впрочем, и она.

А почему, вообще, Зелину и Денисенко можно, а ей нельзя?

Мысль детская и эгоистичная, но жгла сильнее всего. Почему это, спрашивается, ее чувство должно прятаться в тени парты и за закрытыми дверями? Почему оно должно быть войной с собой, с правилами, со здравым смыслом? Кто решил, что так нельзя? Люди встречаются и с большей разницей в возрасте, а она и так умна не по годам. Так что мешает ей начать встречаться с…

Сера пресекла эту мысль. Она уверена в том, что действительно влюблена?

Думать не хотелось. Чтобы закрыть долг перед совестью, мысленно сказала «нет» и рывком вернула себя в реальность. Довольно.

Тут Гриша поднял голову и заметил девушек — нет, Серу. Несс куда-то убежала, а она даже и не заметила. Некрасова внутренне съежилась, ожидая увидеть в его глазах боль или упрек за тот поцелуй. Но он вдруг улыбнулся — широко, легко. Теперь он был счастлив, с Лилей, и эта легкость казалась Сере почти оскорбительной. Будто бы ее бессонные ночи и метания ничего не значили рядом с его простым, разрешенным счастьем.

Он нашел свое место. Я все еще ищу свое в темноте.

Лиля тоже увидела подругу и помахала рукой, приглашая подойти.

Сера замерла. Хотелось спросить: «Как вы это делаете? Почему не боитесь?» И задать еще кучу вопросов, которые терзали ее слишком долго. Но вместо этого она лишь кивнула, натянула на лицо привычную холодную маску и ускорила шаг.

— Сера, куда ты так спешишь? — раздался удивленный голос Дианы.

— О, вот ты где, — безучастно отозвалась она.

— Ну да, Несс мне сказала, что ты осталась здесь в прострации.

— М-м, просто задумалась. Пойдем.

— Так до урока еще десять минут.

— Мне нужно подготовиться, — солгала Сера.

— Ты какая-то чужая сегодня. Все в порядке?

Сера почувствовала укол совести. Диана, при всей своей поверхности, иногда видела больше, чем хотела показать.

— Да. Просто устала.

На самом деле ей хотелось поскорее убежать от чужого счастья — оно было повсюду. Перестать слышать в голове один-единственный назойливый вопрос: «Что я делаю не так?»

Она вошла в кабинет русского первой. Класс был пуст. Юрий Николаевич сидел за своим столом, проверяя тетради, кажется, пятого класса. Выглядел уставшим: темные круги под глазами, несколько черных кудрей выбились из общей массы. Он поднял голову. У Серы перехватило дыхание, ее чуть не парализовало, но она заставила себя пройти к парте.

В его взгляде было что-то непростое. Радость, смешанная с тревогой. И глубокая, невысказанная тоска. Тяжесть выбора. Цена запрета. Боль.

Серафима опустилась на стул, достала учебник. Буквы плясали перед глазами. Она вдруг поняла страшную, но отчего-то успокаивающую вещь: ее чувства — какими они ни были — никогда не будут такими, как у других. Никогда не будет простой или легкой — только борьбой, тайной и болью.

И от этого осознания стало одновременно и страшно, и спокойно, потому что боль эта была их общей.

Звонок прозвенел резко, разрывая тишину. Сера вздрогнула. Сигнал: игра началась, маски надеты, роли распределены.

Юрий Николаевич встал, одернул рубашку и вышел к доске. Ученики завершали последние приготовления к уроку. Опомнившись, Сера поднялась с места, стараясь спрятаться за спинами других.

— Присаживайтесь. Сегодня начнем анализ произведения… Открывайте страницу двести тридцать два, — произнес он своим обычным, ровным голосом. Но Сера услышала в нем дрожь. Или ей просто хотелось ее услышать.