Пёс в каменном мешке (джен)

Сириус был безрассудным, но не настолько, чтобы лезть дракону в пасть. Даже в худшие дни, когда они с Джеймсом спорили, кто зайдёт дальше, он знал, где остановиться. Драконий клык он видел только на картинках, а один раз — в лавке древностей, куда они забрели с Ремусом. Ремус тогда рассказывал, что клыки валлийского зелёного дракона дороже золота: в них сохраняется магия, и их добавляют в зелья и амулеты. Сириус слушал вполуха и думал, что клык клыком, а живой дракон всё равно впечатляет больше.

Драконов и клыков в Азкабане не водилось. Зато водилось другое — злость, и с каждым днём её становилось всё больше.

Сириус раньше стыдился этого чувства. Мать учила, что злиться могут только слабые, а Блэки выше этого. Но презирать он так и не научился, а злиться умел всегда, и в Хогвартсе из-за этого постоянно попадал в неприятности. Здесь же, в темноте, злость оказалась единственным, что не давало ему опустить руки.

Он лежал и чувствовал, как она шевелится под рёбрами — холодная, острая, и от неё в голове становилось яснее.

Ему было на что злиться: на Питера, который их продал, на Министерство, упёкшее его сюда без суда, и на себя самого — за доверчивость и беспечность.

Он её не подкармливал, она сама набирала силу, потому что дементоры высасывают радость, счастье и надежду, а злость им не по зубам, и она оседает на дне, копится и однажды вспыхивает.

Иногда Сириусу казалось, что во рту у него растёт клык. Не настоящий, конечно, а придуманный — острый и кривой. Он водил по зубам языком и чувствовал, что они будто бы заостряются.

Клыком ему служила злость, и он каждый день делал её острее.

Он думал о том, как выберется. Месть казалась слишком простым делом. Куда важнее было другое — чтобы правда перестала молчать, чтобы все узнали, каким человеком был Питер, чтобы Джеймс и Лили не остались в памяти просто убитыми и их смерть обрела смысл.

Эта мысль тянула вниз, но она же держала его на поверхности. Пока задуманное не сделано, умирать нельзя, и сходить с ума тоже нельзя, пока внутри теплится холодный огонь.

Он сел, привалился к стене, провёл языком по зубам, потом усмехнулся в темноту. Никто этого не видел.

— Ладно, — сказал он вполголоса. — Ещё увидимся.

И злость в нём понемногу улеглась.