После тебя начинается сон (гет)

Гарри уже собирался гасить свет на кухне, когда камин связи вспыхнул. Зеленый огонь поднялся резко, коротко, и на секунду вся комната стала чужой. Джинни, сидевшая у стола с кружкой в руках, подняла голову первой; Гарри обернулся уже на голос.

— Ты где? — спросил Рон без приветствия.

Гарри сразу выпрямился.

— Дома. Что случилось?

На том конце повисла короткая пауза. Не та, после которой человек выбирает вежливую формулировку. Та, после которой он либо врет, что все в порядке, либо говорит правду слишком поздно.

— Я в Министерстве, — сказал Рон. — И я сейчас к вам зайду.

Гарри посмотрел на Джинни. Она уже смотрела на него в ответ. Этого хватило.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Хорошо.

Пламя погасло. Несколько секунд на кухне было тихо — только дождь за окном и тонкий звук чайника, который Джинни так и не выключила до конца.

— Он говорил с ней? — спросила она.

Гарри покачал головой.

— Не думаю.

— Тогда с кем-то, кто знает больше.

Он не ответил, потому что подумал о том же самом.

Дом к этому часу пах чем-то нормальным: остывающим ужином, дождем, яблоками, которые Джинни запекла еще до вечера, и детским мылом, тянувшимся из ванной наверху. Обычно такие запахи делали мир проще. Сегодня — только отчетливее. Гарри достал третью кружку, а Джинни встала, сняла чайник с плиты и сказала:

— Он будет злой.

— Нет, — ответил Гарри. — Хуже.

Камин вспыхнул снова меньше чем через минуту. Рон вышел из огня быстро, стряхнул пепел с рукава и остановился на полшага раньше, чем обычно. В одной руке была папка, под мышкой — еще одна. Лицо у него было усталым, злым и каким-то слишком собранным для обычной ревности.

Вот это Гарри заметил сразу. Не ревность как таковую — с ней было бы проще. Хуже было другое: Рон выглядел как человек, который услышал то, чего очень не хотел знать, и еще не решил, что именно с этим делать.

— Привет, — сказал Рон.

— Привет, — ответил Гарри.

— Привет, — сказала Джинни.

Он сел за стол без приглашения. Здесь, на этой кухне, он все еще мог садиться без приглашения, и, судя по тому, как дернулось у него лицо, сам он тоже это заметил. Гарри подвинул к нему чайник.

— Налей сам.

— Спасибо, мам.

— Не наглей.

Рон налил чай в первую попавшуюся кружку, обхватил ее обеими руками и только потом сказал:

— Я пытался сегодня увидеть Гермиону.

Джинни чуть выпрямилась.

— И?

— Не стал заходить. Увидел из коридора, как она сидит над папками. Даже не читает — держит их перед собой так, будто если отпустит, все разойдется по полу. — Он посмотрел в чай. — И я понял, что опять приду не туда и не с тем.

Гарри не перебил. Джинни тоже.

— А потом вспомнил разговор с Малфоем, — продолжил Рон. — И это хуже, чем если бы он врал.

Гарри откинулся на спинку стула.

— Что именно он сказал?

— Что с ней что-то плохое.

Джинни поставила кружку на стол.

— Это мы и так знаем.

— Нет. Мы знаем, что она исчезает, плохо выглядит, не ест, не спит и разговаривает так, будто из нее вынули все, кроме рабочих формулировок. А он сказал это так, будто знает не симптом. Саму дрянь.

На кухне стало тише. Вот теперь разговор действительно начался.

— Ты спрашивал про них? — спросила Джинни.

Рон коротко выдохнул.

— Конечно.

— И?

— Он сказал «нет». Но так, что от этого стало только хуже.

Гарри поднял взгляд.

— В каком смысле?

Рон пожал плечом и сразу разозлился на то, как беспомощно это выглядит.

— В таком, что если бы между ними просто был роман, я бы сейчас сидел злее, но спокойнее. Малфой, Гермиона, вся эта картина — отвратительно. Но хотя бы понятно. А здесь ощущение, будто рядом с ним у нее есть доступ, которого у нас больше нет. И меня бесит даже не то, что это он. Меня бесит, что я не понимаю, к чему именно у нее там доступ.

Гарри медленно кивнул.

— Я это тоже видел.

Рон резко поднял голову.

— Когда?

— Сегодня. В Министерстве. Я говорил с ним.

— И ты молчал?

— Я пришел домой десять минут назад.

Рон закрыл рот. Потом отвернулся, будто это обстоятельство его тоже раздражало, просто уже не давало удобного повода сорваться.

— Что он тебе сказал?

Гарри потер переносицу.

— Мало. Но достаточно, чтобы понять: он не делает вид, что может удержать это один.

— Великое благородство.

— Рон.

— Что?

— Я тоже хотел бы, чтобы мне было легче его ненавидеть.

Эта фраза ударила сильнее, чем ожидалось. Рон опустил взгляд в чай, и злость на секунду перестала держать форму.

— Вот именно, — сказал он тише. — С этим и проблема.

Джинни положила ладони на стол.

— Ты ревнуешь?

Рон поднял глаза слишком резко.

— Нет.

Ответ вышел мгновенно и, к его собственному раздражению, был почти правдой. Он бы сорвался, задай она вопрос другим тоном, но Джинни не упрощала. Просто хотела знать.

— То есть да, меня бы это бесило в любом случае, — сказал он. — Малфой рядом с ней — уже сам по себе плохой сон. Но дело не в этом. Я не думаю, что она его просто выбрала. Или что это история про «вместо».

Он запнулся. Гарри ждал. Джинни — тоже.

— Я думаю, он сейчас оказался рядом там, где мы оба слишком долго приходили либо поздно, либо с не теми словами.

На кухне стало совсем тихо. Джинни очень медленно выдохнула.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь ты наконец говоришь не из злости.

Рон усмехнулся без веселья.

— Большое достижение.

Он сделал глоток уже остывающего чая и поставил кружку обратно.

— И это худшее из всего, Джин. Если бы можно было честно сказать: «она опять делает глупость», — мне бы уже было легче. Но я так не думаю. Я думаю, с ней происходит что-то, чего она сама не ждала. И почему-то рядом в этот момент именно Малфой.

Гарри опустил взгляд в стол.

— Он сказал мне почти то же самое. Не словами. Состоянием.

— И что мы должны были сделать? — резко спросил Рон. — Сразу пойти к ней? К нему? К Кингсли? Мы даже не понимаем, с чем имеем дело.

— Да, — сказал Гарри. — Именно поэтому мы до сих пор и сидим здесь.

Рон ничего не ответил. Потому что в этом тоже была правда, и вот тут его наконец накрыло не злостью, а чувством хуже. Тем, что приходит, когда уже нельзя винить только других.

Он слишком долго думал, что знает, как Гермиона исчезает: после войны, после плена, после их разрыва, после всех тех месяцев, когда она делала вид, будто работу можно использовать как шину, а он делал вид, будто если подождать, она однажды сама скажет, где именно у нее сломалось. Это было их общее преступление, если честно. Ждать, пока Гермиона сама дозреет до признания. Как будто она вообще так умеет.

Рон закрыл лицо ладонями на пару секунд, потом опустил руки.

— Я не хочу быть еще одним человеком, которого она выдерживает только в безопасной дозировке.

Джинни ответила не сразу.

— Тогда не будь.

— Очень полезно.

— Я серьезно. — Она чуть наклонилась вперед. — Ты все время идешь к ней либо с любовью, либо с болью, либо с такой смесью того и другого, что у тебя сразу становится вот это лицо, и она моментально чувствует: от нее опять чего-то хотят. Не объяснений даже. Ее самой. А у нее сейчас на это просто нет сил.

Он смотрел на сестру, не перебивая.

— Если ты правда не хочешь потерять ее окончательно, перестань приходить как человек, который до сих пор должен быть ее домом. Сейчас ты им не можешь быть. И это не потому, что ты плохой. Просто она уже живет не в том месте.

Жестоко. И, к несчастью, точно.

Рон опустил взгляд.

— А он, значит, может?

— Нет, — сказал Гарри неожиданно резко. — Не это она сказала.

Джинни кивнула.

— Он тоже не дом. Просто, похоже, он сейчас внутри того, что с ней происходит. А это не одно и то же.

Рон долго молчал. За стеной шевельнулся Тедди. Где-то наверху тихо стукнуло — то ли дверь, то ли игрушка, которую опять оставили не там. Обычный дом. Обычная кухня. Обычная взрослая жизнь. Разговор от этого становился только хуже, потому что здесь все еще существовало то простое, что должно было бы лечить. А не лечило.

— Так что мне делать? — спросил он наконец.

Джинни посмотрела на него прямо.

— Не пропадать. Но и не ломиться.

Гарри добавил:

— И не сводить это к Малфою. Иначе ты просто дашь ей еще одну причину уйти.

Рон почти усмехнулся.

— Отлично. То есть быть рядом, но не слишком близко. Не молчать, но и не требовать. Не уходить, но и не входить.

— Примерно да, — сказала Джинни.

— Ненавижу вас обоих.

— Это взаимно, — сказал Гарри.

На секунду стало легче. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы вспомнить: они все еще могут сидеть на одной кухне и не разбиваться об каждую фразу.

Рон откинулся назад.

— Я видел ее вчера. Она выглядела так, будто уже неделю живет на одном упрямстве. И меня чуть не вывернуло от того, что первая мысль была не «что с ней», а «почему он рядом».

Джинни ответила мягко, почти устало:

— Потому что ты все еще человек.

Он кивнул.

— Да. И это иногда ужасно мешает.

Гарри встал, подошел к чайнику и молча подлил ему кипятка. Рон посмотрел, как пар поднимается над кружкой, и вдруг понял, что сегодня больше ни к кому идти не хочет: ни к Гермионе, ни обратно в Министерство, ни даже к Малфою. Уже одно это было маленьким улучшением.

— Я не буду ей писать сегодня, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Гарри.

— И завтра, наверное, тоже.

Джинни кивнула.

— Тоже хорошо.

— Но если через несколько дней она опять сделает вид, что никого не существует, я все равно приду.

— Конечно, — сказала Джинни. — Ты же Уизли.

Это наконец прозвучало почти как шутка. Почти.

Рон допил чай, встал и подошел к окну. Дождь на стекле уже почти высох. На улице было темно, и отражение кухни висело поверх двора: стол, чайник, Гарри у мойки, Джинни с поджатыми ногами на стуле.

Дом.

Самое больное слово из всех. Потому что рядом с Гермионой он больше не понимал, может ли быть хоть чем-то похожим на дом, а рядом с Малфоем это слово вообще не должно было оказаться в одной реальности. И все же каким-то образом оказалось.

Он отвернулся от окна.

— Если он еще раз скажет мне «да» таким тоном, я его ударю.

Гарри даже не обернулся.

— Нет, не ударишь.

— Я хотя бы подумаю об этом.

— Это возможно, — сказала Джинни.

Рон взял куртку со спинки стула.

— Ладно. Я пошел.

Он поцеловал Джинни в макушку. Гарри хлопнул его по плечу у двери. Без обещаний, без планов. И, пожалуй, так было правильнее всего.

На улице воздух оказался холоднее, чем он ждал. Рон застегнул куртку до горла и несколько секунд просто стоял под козырьком, прежде чем аппарировать.

Он не знал, что делать с Гермионой. Не знал, что делать с Малфоем. И даже не был до конца уверен, правильно ли понял то, что стояло за чужими короткими ответами. Но одно он знал точно: если рядом с ней теперь есть место, куда свои больше не доходят, он не имеет права превращать это в простую историю про ревность и неправильного мужчину.

Это было бы слишком легко.

А с Гермионой ничего важного никогда не было легким.