Тёмная лошадка (джен)

Платформа девять и три четверти встретила их привычным шумом.

Над головами клубился белый пар, шумели совы, родители махали детям и катили огромные тележки, а кто-то уже успел потерять багаж и теперь громко выяснял, где именно его видел в последний раз.

Луна шагнула на перрон вслед за остальными и глубоко вдохнула тёплый летний воздух. Учебный год закончился.

Рядом миссис Уизли уже пересчитывала детей с таким видом, будто опасалась, что за время поездки их количество могло измениться.

— Фред.

— Здесь.

— Джордж.

— Здесь!

— Рон.

— Мам, мне тринадцать, а не три.

— Именно поэтому я пересчитываю особенно внимательно.

— Джинни, Луна, Перси, Гарри…

Луна улыбнулась и окинула взглядом платформу. Совсем рядом, возле арки, стояла высокая женщина в чёрном.

Вальбурга Блэк даже среди толпы выглядела так, словно не имела к ней никакого отношения. Люди невольно обходили её стороной, хотя едва ли понимали почему. Длинное тёмное платье и мантия напоминали скорее старинный наряд с музейного портрета, чем одежду живого человека, а трость с серебряным набалдашником она держала так, будто собиралась не опираться на неё, а отдавать приказы.

Гарри заметил её одновременно с Луной.

— Ну, кажется, за мной приехали, — сказал он.

В голосе его не было ни особой радости, ни огорчения — только спокойная уверенность.

За последний год Гарри вообще сильно изменился — стал говорить меньше, перестал нервничать по пустякам. Даже двигался теперь иначе — словно привык, что его слушают. Луна не могла решить, хорошо это или плохо.

— Не забудь написать, — сказала Гермиона.

— И возвращайся скорее, — добавил Рон.

— Через несколько недель увидимся, — помахала ему Луна.

Гарри кивнул, затем подхватил чемодан и направился к Вальбурге.

Та дождалась, пока он подойдёт, и лишь после этого окинула его внимательным взглядом с головы до ног.

— Признаться, молодой человек, — произнесла она, — на приёме у лорда Малфоя вы выглядели значительно более собранным.

Гарри вздохнул.

— Я ехал в поезде несколько часов.

— Обстоятельство печальное, но не оправдывающее. Впрочем, это поправимо.

Луна была почти уверена, что для леди Блэк эти слова означали нечто вроде искренней похвалы. Гарри, судя по всему, считал так же.

— До встречи, — сказал он, обернувшись к друзьям.

— Пока, Гарри!

— Не забудь писать!

— И не позволяй ей превратить тебя в зануду! — крикнул Фред.

— Поздно, — немедленно откликнулся Джордж.

Вальбурга Блэк одарила близнецов таким взглядом, что оба словно уменьшились на полголовы, после чего развернулась и направилась к выходу.

Гарри пошёл следом. Очень скоро они исчезли в толпе. Миссис Уизли проводила их взглядом, но ничего не сказала.Только покачала головой и решительно хлопнула в ладоши.

— Так, дети, нам пора домой.

Впереди было лето. Самое обычное лето, как надеялась Луна, пока рыжее семейство шумной процессией двигалось к выходу с платформы.

*

Первый вечер в Норе обычно был особенно шумным. После долгой дороги все перебивали друг друга, рассказывали последние новости, спорили, смеялись, одновременно тянулись за пирогом и пытались перекричать близнецов, которые с восторгом слушали истории Люпина о школе, правда, перебивая того через слово.

Поездка в Египет всё-таки состоялась — спустя неделю после начала каникул.

Семья Уизли выиграла главный приз ежегодной лотереи «Ежедневного пророка», Молли загорелась поездкой в жаркий Египет, а Билл, который до мастерской отца несколько лет проработал в пирамидах, немедленно заявил, что не позволит родственникам бродить среди древних гробниц без квалифицированного экскурсовода.

Путешествие всем ужасно понравилось — всем, кроме Луны. Ещё в первые сутки она поняла, что египетское лето и её представления о египетском лете — это две совершенно разные вещи. Воздух казался раскалённым даже ночью, камни нагревались так, словно собирались расплавиться, а ветер, которого она сначала ждала как спасения, приносил только новую волну сухого жара.

Большую часть времени Луна просидела в гостиничном номере, стараясь не отходить далеко от вентилятора. К пирамидам она выбралась всего один раз, после чего вернулась красная, измученная и совершенно несчастная.

— Вы же волшебники, — ныла она за ужином, обмахиваясь меню. — Неужели не существует охлаждающих чар?

— Существуют, — невозмутимо ответил Билл.

— Тогда почему мы ими не пользуемся?

— Пользуемся. Здесь их массово и на маглов накладывают — дежурные волшебники.

Луна замерла.

— Что?

— Именно поэтому ты ещё жива.

Фред едва не подавился соком от смеха.

— При такой жаре, — продолжил Билл с самым серьёзным видом, — никакие чары не спасают. Они лишь позволяют человеку страдать с достоинством.

После этого Луна окончательно отказалась от идеи осматривать местные достопримечательности и считала дни до возвращения домой.

Поэтому, когда спустя несколько дней международный портал вернул их на британскую землю и прохладный ветер ударил ей в лицо, она испытала такое облегчение, словно вернулась не из отпуска, а с каторги.

В тот день за ужином было непривычно тихо.

Не то чтобы совсем тихо — близнецы всё так же перебрасывались шуточками через стол, Джинни рассказывала про книззла Лавгудов, а Рон объяснял Луне правила новой карточной игры — но над всем этим словно висела какая-то невидимая тяжесть. Взрослые почти не поддерживали разговор, а миссис Уизли так часто бросала взгляды на мужа, что это заметил даже Рон, о чём шепнул на ухо Луне.

Люпин тоже был здесь.

Луна, накладывая себе картофельную запеканку, с лёгким раздражением подумала, что Молли скоро выдаст ему собственное полотенце, комнату, и постоянное место за столом. За последний год профессор появлялся в Норе с такой регулярностью, будто действительно стал частью семьи. Молли исправно подкармливала его, Артур втягивал в бесконечные разговоры, а сам Люпин неизменно соглашался помочь с детьми, если возникала такая необходимость.

Луна подозревала, что необходимость эта возникала подозрительно часто. С другой стороны, стоило ему появиться, то, как Луна замечала с лёгким удовлетворением, Хвост не показывал из комнаты Рона нос.

Сам Люпин, впрочем, выглядел сегодня не особенно хорошо. Он сидел чуть ссутулившись, почти не притрагивался к ужину и время от времени задумчиво вертел в руках пустую кружку.

Наконец миссис Уизли не выдержала.

— Артур, по-моему, детям следует рассказать.

— Молли...

— Нет, серьёзно. Они всё равно узнают.

— Узнаем что? — немедленно оживился Фред.

— Если это что-то интересное, мы уже готовы узнать, — поддержал Джордж.

— Если это касается вашей новой партии зачарованных конфет, то я бы предпочла никогда об этом не узнавать, — отрезала миссис Уизли.

Близнецы переглянулись с одинаково невинным выражением лиц.

Артур тяжело вздохнул и отложил вилку.

— Дело не в конфетах. На некоторое время вам придётся отказаться от прогулок в деревню и по окрестностям.

Рон так резко поднял голову, словно ослышался.

— Что значит отказаться?

— Именно то и значит.

— Но почему?

— Потому что сейчас это небезопасно.

— Пап, мы живём рядом с магловской деревней, а не посреди логова драконов.

Артур бросил на него укоризненный взгляд. Миссис Уизли сердито поджала губы. Люпин всё ещё молчал.

— Артур, — сказала она наконец. — Или ты расскажешь сам, или это сделаю я.

Несколько секунд мистер Уизли смотрел в тарелку, будто надеялся обнаружить там спасительный ответ. Потом поднял глаза.

— Сегодня утром Министерство подтвердило побег из Азкабана.

За столом воцарилась тишина. Даже близнецы перестали ухмыляться.

Луна почувствовала, как что-то холодное и знакомое шевельнулось внутри.

Она знала, что это произойдёт. И всё же, когда слова наконец прозвучали, ей стало не по себе.

Словно невидимый механизм, который долго-долго стоял неподвижно, вдруг начал медленно приходить в движение. Все события, которые она столько времени воспринимала как далёкое будущее, вдруг оказались совсем рядом.

— Кто сбежал? — Рон округлил глаза.

Артур посмотрел на Люпина. Тот едва заметно кивнул.

— Сириус Блэк.

На мгновение Луне показалось, что Люпин стал ещё бледнее обычного. Профессор смотрел куда-то мимо стены, и в его лице сквозила отчаянная усталость человека, которого внезапно догнали старые воспоминания.

усталость человека, которого внезапно догнали старые воспоминания.

— Тот самый Блэк? — тихо спросил Билл.

— Тот самый, — ответил Артур.

— Мерлин...

Люпин наконец поднял кружку, сделал глоток чая и поставил её обратно на стол. Рука у него едва заметно дрогнула.

— А что он сделал? — спросил Рон.

Артур и Люпин переглянулись.

— Достаточно многое, — осторожно сказал мистер Уизли. — Но если коротко, Блэк считался одним из самых преданных сторонников Сам-Знаешь-Кого.

— Считался? — переспросил Фред.

— Доказать это тогда было непросто, — ответил Артур. — Однако после падения Того-Кого-Нельзя-Называть всё стало ясно.

Он ненадолго замолчал.

— В ночь на Хэллоуин погибли Джеймс и Лили Поттер.

Луна заметила, как Люпин опустил взгляд в чашку.

— Все знают эту историю, — нахмурился Фред.

— Не всю. После их смерти один волшебник по имени Питер Петтигрю публично обвинил Блэка — посреди улицы, при свидетелях, в предательстве — оказалось, именно Блэк привёл Сам-Знаешь-Кого в дом Поттеров.

— И что?

— Через несколько секунд улица взорвалась.

Джинни сдавленно пискнула.

— Взорвалась?

— Полностью. Погибли двенадцать маглов и сам Петтигрю. От него нашли только палец.

За столом стало очень тихо.

Даже близнецы перестали улыбаться.

— А Блэк? — спросил Рон.

— Его нашли на месте происшествия.

— И он сопротивлялся?

— Нет, — ответил Люпин неожиданно тихо. — Он смеялся.

Луна невольно подняла голову.

Люпин всё ещё смотрел в чашку.

— Смеялся? — не поверила Джинни.

— Так говорили свидетели, — сказал Артур. — После чего его отправили в Азкабан.

Миссис Уизли сердито поджала губы.

— Как бы там ни было, сейчас он на свободе, и этого достаточно, чтобы держаться подальше от неприятностей.

— Но если он столько лет сидел в Азкабане, зачем ему сбегать сейчас? — спросил Рон.

На этот раз никто не ответил сразу. Люпин медленно поставил чашку на стол.

— Это хороший вопрос, Рон, — сказал он. — И, боюсь, именно поэтому Министерство так встревожено.

— И всё равно мне это совершенно не нравится, — заявила миссис Уизли, решительно опуская палочкой чайник мимо стола. Упырь, стоявший рядом, вздрогнул и поспешно подхватил его. — Вот совершенно не нравится.

Никто не стал уточнять, о чём именно она говорит.

— Молли...

— Нет, Артур. Ты только подумай. Сириус Блэк сбегает из Азкабана, а Гарри в это время живёт в доме Блэков.

— Не в доме Сириуса Блэка, а в доме его матери, — терпеливо поправил её мистер Уизли.

— Велика разница!

— Вообще-то довольно большая.

Молли сердито всплеснула руками.

— Артур, это его родной дом!

— Бывший родной дом.

— Какая разница?

— Такая, что леди Блэк выгнала сына из семьи много лет назад и, насколько мне известно, до сих пор не желает о нём слышать.

— Откуда тебе это известно?

— От Люциуса Малфоя.

При этих словах Молли подняла брови.

— Это звучит как начало очень сомнительного предложения.

— Мы уже два года работаем с Люциусом, — возразил Артур. — Он приходится Блэкам родственником и знает их семейные дела лучше большинства.

— И всё равно...

— Кроме того, его сын, Драко, говорит с Гарри почти каждый день.

— Гарри видится с Драко? — удивился Рон.

— У Малфоев есть сквозные зеркала. Люциус хвастался, что заплатил за них сумму, которой хватило бы на небольшой дом, потому что сын выпрашивал их у него весь прошлый год.

— Очень по-малфоевски, — пробормотал Билл.

Артур невольно улыбнулся.

— Так вот, по словам Люциуса, Гарри регулярно переговаривается с Драко. Выглядит усталым, но вполне довольным жизнью.

— Может, он просто не хочет показывать, что ему там плохо, — упрямо сказала миссис Уизли.

— А может, ему действительно хорошо, — мягко ответил Артур.

Молли поджала губы, но спорить не стала.

Луна задумчиво посмотрела в свою чашку. Картина получалась довольно забавная. Где-то в Лондоне Гарри Поттер сидел в старинном особняке Блэков, переговаривался через редчайший артефакт с Драко Малфоем и, судя по всему, чувствовал себя прекрасно.

После ужина дети довольно быстро разбрелись кто куда.

Рон, Джинни и близнецы почти сразу умчались на старый луг за садом, прихватив мётлы и громко споря о составах квиддичных команд. Перси, бросив на них взгляд, полный глубочайшего неодобрения, поднялся к себе и демонстративно захлопнул дверь.

Луна продержалась немного дольше, так как надеялась на дополнительную порцию пастушьего пирога, но ровно до того момента, пока Люпин не начал в третий раз за вечер расспрашивать её о школе.

— А как успехи по чарам?

— Хорошо.

— А профессор Флитвик доволен?

— Да.

— А дополнительные занятия с Граббли-Дёрг?

— Тоже.

— А...

Прежде чем Люпин успел придумать новый вопрос, Луна быстро выпалила, что обещала что-то Джинни, и выскользнула за дверь.

Вечер выдался прохладным и тихим. После египетской жары даже летний британский воздух казался почти осенним. Луна медленно пошла по тропинке к теплицам, сунув руки в карманы.

Она собиралась проверить карту Мародёров. После побега Сириуса карта приобрела совершенно новую ценность, и ей не терпелось узнать, работает ли она за пределами Хогвартса. Но, если совсем честно, она просто соскучилась по Хагриду.

С момента расставания на вокзале прошло всего несколько недель, но ей вдруг захотелось увидеть знакомую хижину, дым из трубы и огромную фигуру лесника, пусть даже сейчас это была точка с именем, написанная чернилами на старом пергаменте.

Добравшись до теплиц, она уселась на низкую каменную ограду и достала карту.

Пожелтевший пергамент приятно зашелестел в руках.

— Торжественно клянусь, что замышляю шалость и только шалость.

Чернила медленно проступили на странице.

Появилась знакомая надпись.

Господа Лунатик, Бродяга, Хвост и Сохатый рады приветствовать столь подозрительную особу.

Луна невольно улыбнулась.

— Мне нужен Хагрид.

— Нам нужен новый смысл жизни.

— Очень смешно.

Появилась новая строчка.

— Если юная леди снова пришла проверять чужие секреты, то мы искренне восхищены её трудолюбием.

— Покажите карту.

— Кроме того, кто вообще смотрит на школу летом? Во время каникул! Добровольно!

— Это почти диагноз.

Луна фыркнула.

— Я начинаю понимать, почему Филч так вас ненавидел.

— А вот это уже обидно. Мы были украшением его трудовых будней. И причиной половины сердечных приступов.

Луна вздрогнула — шорох прозвучал совсем рядом. Она резко обернулась. Люпин стоял в нескольких шагах позади неё, засунув руки в карманы мантии. Вечерний ветер шевелил его волосы. На губах играла едва заметная улыбка.

— Подслушивать нехорошо, мистер Люпин.

— А воровать карты у завхозов хорошо?

— Я не воровала.

— Разумеется.

— Я её... нашла.

— У Филча в шкафу?

— Возможно.

Люпин тихо рассмеялся.

Затем подошёл ближе и взглянул на пустой пергамент.

— Боюсь, ничего не получится.

— Почему?

— Потому что карта завязана на магию Хогвартса.

Луна изобразила удивление.

— Откуда вы знаете?

— Потому что помогал её создавать.

Она подняла брови.

— То есть вы хотите сказать, что были одним из тех идиотов, которые придумали карту, способную издеваться над людьми?

— Во-первых, это было гениальное изобретение.

— А во-вторых?

— Во-вторых, карта начала издеваться над людьми совершенно самостоятельно.

— Не верю.

— Мы тоже сначала не верили.

Люпин посмотрел на пергамент с таким выражением лица, словно видел не старую карту, а давно потерянный кусочек собственной юности.

На мгновение он даже стал выглядеть моложе. Кажется, избавиться от Люпина этим вечером всё-таки не получится.

Несколько секунд они сидели молча.

Вечер медленно опускался на сад. Где-то за деревьями слышались крики близнецов, очевидно снова споривших из-за правил квиддича с теннисными мячами, а из открытого окна Норы доносился звон посуды.

Люпин задумчиво провёл пальцами по краю карты.

— Забавно, — сказал он. — Когда мы её делали, нам казалось, что она понадобится максимум на пару лет.

— А получилась почти легенда.

— Да уж.

Луна посмотрела на старый пергамент.

Чернила давно исчезли, но карта всё равно казалась живой. Словно чего-то ждала.

— Мистер Люпин, а такие вещи... они ведь немного живые, правда?

Люпин повернул голову.

— В каком смысле?

Луна помедлила. Ей не хотелось говорить слишком прямо.

— Ну... карта помнит своих создателей. Узнаёт людей. Разговаривает. Шутит. Иногда кажется, будто она сама думает.

Люпин улыбнулся.

— Многие так считают.

— А вы?

— Нет, — ответ прозвучал немного печально. — Это магия другого порядка.

Луна нахмурилась.

— Какого?

Люпин некоторое время подбирал слова.

— Знаешь, любой мастер оставляет след в своей работе. Неважно, кто он — волшебник или магл. Кто-то пишет книгу. Кто-то строит дом. Кто-то создаёт карту, которая помогает нарушать школьные правила.

Луна невольно улыбнулась.

— И что остаётся?

— Частичка характера. Привычки. Образ мыслей. Иногда чувство юмора.

— То есть души?

Люпин покачал головой.

— Нет. Души там не больше... но и не меньше, чем в любой хорошо сделанной вещи.

Он осторожно постучал пальцем по карте.

— Люди любят думать, будто в особенных предметах заключено что-то живое. На самом деле чаще всего мы просто узнаём в них тех, кто их создал.

В его голосе вдруг появилась горечь.

— Иногда мне кажется, что я смотрю на эту карту и слышу старых друзей. Но это не потому, что они живут внутри неё.

Он замолчал. Вечерний ветер шевельнул край пергамента.

— А потому что я их помню.

Луна опустила взгляд на карту. Почему-то от этих слов стало не легче.

Она думала о дневнике, спрятанном в сумке наверху, в комнате.

О почерке, который отвечал ей со страниц. О Томе Риддле. Если Люпин прав, то карта была всего лишь картой. Но дневник — нет.

Некоторое время они сидели молча.

Луна всё ещё думала о словах Люпина и о том, насколько опасно сравнивать обычную магическую вещь с дневником Тома Риддла, когда Люпин вдруг неожиданно усмехнулся.

Не той грустной улыбкой, которая появлялась у него, когда речь заходила о прошлом, а совершенно обычной, почти мальчишеской.

— Впрочем, есть ещё одна причина, по которой я весь вечер приставал к тебе с вопросами, — Люпин подмигнул ей.

Это было настолько неожиданно, что она даже растерялась.

— Сегодня утром в мастерскую Артура заходил директор Дамблдор. И предложил мне место преподавателя Защиты от Тёмных искусств, — теперь Люпин выглядел почти смущённым. — Честно говоря, я всегда хотел преподавать.

Он произнёс это так тихо, словно признавался в какой-то детской мечте.

— Но когда Артур взял меня в мастерскую, я решил, что на ближайшие годы вопрос с работой закрыт. В любом случае, когда Дамблдор сделал предложение, я сперва отказался.

— Почему?

— Потому что не хотел подводить Артура. Он слишком много для меня сделал.

В его голосе прозвучала искренняя благодарность.

— И что сказал мистер Уизли?

— Сказал, что я идиот.

Луна фыркнула. Это было очень похоже на Артура.

— Буквально?

— Почти. Сначала спросил, действительно ли я хочу преподавать. А когда услышал ответ, заявил, что в школе я явно принесу больше пользы, чем стоя за прилавком.

— Он прав, конечно. Если вы не будете показывать больше этих жутких боггартов.

— Увы, — Люпин развёл руками. — Они в программе для третьего курса.

Люпин посмотрел в сторону Норы, над крышей которой поднимался дым.

— Кроме того, его чрезвычайно обрадовала мысль, что дети будут у меня на глазах большую часть года.

— Нас и так постоянно кто-нибудь сторожит, — Луна закусила губу.

— Это называется заботой.

— Это называется заговор взрослых, — она впервые сказала что-то подобное Люпину почти без раздражения.

— Возможно.

Луна некоторое время молчала, разглядывая потемневшие от времени края карты. Потом всё-таки не выдержала.

— А вообще это нечестно.

— Что именно?

— То, что вы всё время пристаёте именно ко мне.

Люпин удивлённо поднял брови.

— Пристаю?

— С вопросами. Про уроки, оценки, преподавателей, дополнительные занятия. Вы никогда так не расспрашиваете Рона.

— Рон обычно сам рассказывает.

— Хорошо. Тогда Джинни.

— Джинни тем более.

— Близнецов.

— Близнецы рассказывают даже то, чего я предпочёл бы не знать.

— Это не считается.

Люпин тихо рассмеялся.

— А меня вы всё время проверяете.

— Не всё время.

— Хорошо, почти всё время.

Луна сердито подтянула колени к груди.

— И вообще, почему именно я?

Она сама не очень понимала, почему её это так раздражает.

Наверное, потому что за последние время Люпин умудрился незаметно занять в её жизни какое-то странное место. Не настолько близкое, чтобы считать его родственником, но и не настолько далёкое, чтобы воспринимать как обычного знакомого. И потому что рядом с ним и его неуместной и неловкой заботливостью чувствовала себя совсем маленькой и беспомощной.

Люпин посмотрел на неё несколько секунд. Потом его улыбка стала чуть мягче. Он по-собачьи — или, скорее, по-волчьи, чуть повёл носом.

— Потому что у Рона, Джинни, Перси и близнецов есть мать и отец.

Ответ оказался настолько простым, что она не сразу поняла его смысл.

— Что?

— Артур и Молли прекрасно справляются сами.

Он сказал это легко, словно речь шла о чём-то совершенно очевидном.

— Они переживают за своих детей, помогают им, ругают их, если нужно, хвалят, если заслужили. У них всё это есть.

Люпин пожал плечами.

— А у тебя нет.

Несколько секунд они молчали.

В саду за деревьями снова раздался чей-то вопль — кажется, Джинни пытались доказать Рону, что он нарушил правила.

Люпин смотрел куда-то в сторону заката.

— Вот и всё, — сказал он наконец, разведя руками. — Никакой тайны.

Её неожиданно кольнуло раздражение. Она не любила, когда её жалели — разве что, Хагрид, но их дружба была обоюдной и практически равной.

Но особенно потому, что жалость почти всегда рождалась из незнания. Люпин видел девочку, которая выросла без родителей, и потому старался быть внимательнее. Он не знал ни про другой мир, ни про прожитые тридцать пять лет, ни про Тома Риддла в школьной сумке, ни про то, что она уже принимает решения, от которых многие взрослые предпочли бы отказаться.

Поэтому спорить было бессмысленно. Люпин был по-своему прав. И всё-таки Луне ужасно хотелось сказать именно ему, что она давно уже не ребёнок, которого нужно опекать.

Вместо этого она только вздохнула и спрятала карту обратно в карман.

— Ладно, будущий профессор. Но если вы начнёте расспрашивать меня о домашнем задании посреди летних каникул, я пожалуюсь мистеру Уизли.

— Учту, — с улыбкой ответил Люпин.