Разомкнутый Круг (гет)

В окна Четвертой заглядывало утро. Тварь так и провела всю ночь, обнимая одеяльный кокон, но больше он не скрипел, не стонал и не дергался: просто спал, как спит выздоравливающий.

Когда Тварь вернулась из чужого липкого сна, Македонский уже закончил и терпеливо ждал, сидя всё так же у кровати, чтобы встретить ее и сообщить — глазами, на большее он так и не решился — что дело сделано. Скромный ангел не говорил этого, но она понимала, что он сделал всё, что мог, и немного больше.

Сфинкс пришел глубокой ночью и сразу завалился спать, старательно не глядя на ту кровать, где лежали вожак и чужачка. Он всячески отгораживался от любого знания о происходящем, от всего, что каким-то боком тяготело к каким бы то ни было чудесам.

И вот теперь было утро. Стая ушла на завтрак, пообещав устами Табаки прихватить им чего-нибудь пожевать. Им — это Твари и проснувшемуся наконец Слепому.

Последний был бледен там, где не красен, светил глубокими ямами под обоими пустыми глазами, как будто не спал эти дни, а вкалывал на урановых рудниках, но был определенно жив и куда более цел, чем накануне. Куда более цел, чем Тварь вообще могла ожидать.

Воскресшего вожака стая встретила сдержанной, но несколько настороженной радостью. Только Табаки был несдержан, как и всегда, но его восторгов на всех состайников не хватило.

— Они меня боятся, — тихо, стараясь как можно меньше шевелить губами, возле которых алели только-только зарубцевавшиеся пятна, говорил Твари Слепой, когда за последним из «них» притворилась дверь. — Боится Лэри, считая меня вампиром, Горбач, думая, что я убийца слабых и беззащитных, Курильщик, убежденный, что я просто убийца, Сфинкс (верхняя губа против воли дернулась вверх, заставляя его поморщиться от снова лопнувшей корки), полагающий, что я медленно, но верно, схожу с ума.

Он перевел дух и продолжил, точно мысленно загибая пальцы:

— Македонский боится, что я узнаю невзначай его тайну, которая для меня не тайна с самого начала, и откажу ему от Дома — как будто у меня есть право решать такие дела. Боится Черный, хоть и сам теперь вожак. Ральф, считающий, что я, в лучшем случае, прикопал Крестную на заднем дворе. Даже Толстый не тянется ко мне, как к прочим.

Слепой остановился, прежде чем выразительно закончить свой список:

— Теперь они ещё будут бояться тебя, потому что ты со мной и ты навела здесь шороху. Кроме Ральфа, я очень надеюсь: ему о тебе вообще лучше не знать.

— Они боятся, потому что не понимают, — грустно и нежно отвечала Тварь, снова обнимая его всеми конечностями, только теперь уже без одеяла. На них некому сейчас было смотреть, но если б и было — ей плевать. — Ты бы мог объяснить что-то — хотя бы некоторым…

— Что? — перекатил к ней голову Слепой, по привычке стремясь поймать ее взглядом, но ловя только домовскую темноту. — Что я не ел Крестную на обед? На завтрак, полдник и ужин?

— Оставь пока Ральфа, ему и так нелегко, — не стала реагировать на его подначку Тварь. — Он пытается понять, правда. Так, как может в тех условиях, где никто ничего ему не говорит прямо. Разве что Сфинкс. Он рассказал ему о Прыгунах. Может, теперь до Ральфа дойдет, кто он на самом деле, почему так упорно возвращается в Дом, который пообещал забыть. Дай ему время. Я знаю, его немного, но сколько-то ещё есть. Я имею в виду остальных, и эти остальные — отнюдь не Черный. Почему бы тебе хотя бы не попытаться поговорить — с Горбачом, с Маком. Со Сфинксом…

При последнем имени серебряные глаза закрываются на мгновение и тут же бесполезно распахиваются вновь.

— Я поговорю с Горбачом, — всё так же, почти не разжимая губ, отвечает Слепой. — Объясню, что не убивал его кролика. Ему часто снится этот кролик, знаешь? — внезапно пытается улыбнуться он, и улыбка тут же переходит в болезненную гримасу.

— А со Сфинксом? — не отстает Тварь, не давая задурить себе голову сентиментальными благоглупостями.

Слепой вздыхает — поэтапно, чтобы резко поднимающиеся ребра не терлись о слишком грубую сейчас ткань рубашки. Снова прячет под веки свое серебро.

— Ты сказала, что сколько-то времени ещё есть. Отжалей на него право, пожалуйста, не только Ральфу…

Они долго молчат, пока Слепой не добавляет куда-то в днище верхней кровати:

— Я рад, что проснулся сегодня с тобой. И что не просыпался вчера с тобой тоже.

* * *

Тварь выходит в коридор Дома вечером третьего дня. Всё это время она провела в стайной. Парни к ней попривыкли, уже не дичатся застигнутыми врасплох зверьками. К слову сказать, и некому особо дичиться.

Горбач ушел жить на дерево во дворе, вместе с ним переселилась Нанетта, Лорда почти не видно в Четвертой, зато вместо них материализовался из лазарета Курильщик.

Пока все развлекаются с его стукаческим дневником, Тварь и выскальзывает в коридор, напоследок оглянувшись на старательно натыкивающего тупым гвоздем послание Слепого. Она знает — это для Ральфа. И, знает она также, Ральф откликнется на призыв. До выпуска — дни, не время сводить старые счёты.

В коридоре пусто и голо. Одетые в свежую краску стены выглядят наоборот неприлично обнаженными, лишенными всегдашнего многослойного покрова.

Дом агонизирует. И домовцы бьются в истерике вместе с ним. Просто у всех она разная.

У Перекрестка ее ловит Стервятник. Почтительно поддерживает под локоток, когда она вознамеривается присесть на один из продавленных диванов, подносит огонь, едва сигарета выскакивает из пачки со странным, незнакомым Дому названием.

Но Птичьему Папе не до пачек и не до букв. Желтыми прозрачными глазами, в которых сейчас нет ни хищности, ни отстраненности, он смотрит на Тварь, словно та — божество, сошедшее с образов. Словно она — последняя надежда.

— Простите мою навязчивость, леди, — говорит он, и голос его клекочет от сдерживаемого последним усилием отчаяния. — Слухами Дом полнится, вы же понимаете. Я и подумал, что, может, вы сможете мне помочь…

— Всё, что угодно, Большая Птица, — тепло смотря на сгорбленную черную фигуру, отвечает Тварь. — Всё, что угодно.

Стервятник мнется, крылья тонкого горбатого носа вздрагивают, высокий лоб под туго заплетенной косой идет волнами и топорщится складками, прежде чем рождаются слова.

— Не секрет, что вы со многими накоротке. С теми, кто больше, чем кажется. Вдруг вам встречался… — вожак Третьей стаи запинается, пережидая спазм в горле. — Вдруг вы знаете, как найти Хранителя Времени… Поверьте, я не спрашивал бы просто так! — тут же прибавляет он, цитриновые глаза смотрятся совсем больными, очень яркими и жутко усталыми.

Тень за его спиной, бледная и невнятная в дневном свете, съёжившись, пожимает плечами в горьком бессильном жесте.

Тварь смотрит на них двоих, и в ее глазах плещется зелень сочувствия. Но слишком рано ещё толкать этот снежный ком, поэтому она, пересилив себя отвечает:

— Я никогда не встречалась с Хранителем, Птица. Мне жаль.

И это правда. Не считать же за встречу отблеск от отблеска на дне Шакалиных глаз всякий раз, когда они цеременно и театрально расшаркивались друг с другом. Ей никогда не доводилось искать замшелого могущественного старичка. Никогда не случалось принимать его подарков. Если не брать в расчет бус из ягод и желудей, протянутых ей маленькими смуглыми ручками в первую встречу.

Стервятник меркнет. Лихорадочный желтый огонь в глазах угасает, тяжелые веки прикрывают их до половины, голос хрипит:

— Что я только ни делал… Всё бесполезно, его никак не найти… Простите, что потревожил, леди…

Он поднимается, с усилием опираясь на затейливый набалдашник, плечи его словно складываются внутрь.

Тварь не может больше смотреть на эти глаза, эти плечи, согбенную спину, мелко дрожащую трость в костистых аристократичных руках. Она с размаху пинает снежный комок, отправляя его в долгий полет с обрыва:

— Стервятник, стой!

И когда он оборачивается, впечатав на фоне окна острый горбатый профиль, быстро, пока не передумала, говорит:

— В последнюю ночь… Обязательно приходи в Четвертую, слышишь?

Большая Птица глядит на неё неверяще, тяжелые веки распахиваются во всю ширь, открывая янтарь со всполохами надежды, мушками замурованными внутри. Он ничего не спрашивает и не отвечает, просто склоняется в молчаливом поклоне, вцепившись для равновесия в уткнутую в половицы трость.

* * *

После того, как Слепой конфиденциально сообщил, что в Дом приходил Седой и теперь Сфинкс третий раз обшаривает в его поисках все закоулки, включая туалеты и прачечную, Тварь покинула Дом.

Она знала, что после этого визита счет пойдет на часы. Не стоило мозолить им всем глаза раньше срока, она успеет ещё сделать это, когда начнется и протянется почти в бесконечность последняя ночь Дома. Когда снежные комки, что она аккуратно катила до этого, наконец сольются в один большой ком и, сорвавшись с кручи, превратятся в лавину.

Тогда уже будет можно. Тогда уже нельзя будет ничего поломать, нежданно перенаправить, пустить по другому руслу. На это просто не останется времени, потому что время этого Круга закончится, застыв на миг перед тем, как закрутиться в другой виток.

— Он ищет его так, как будто слово «Ходок» для него ничего не значит, — рассказывает ей Слепой про метания Сфинкса. Тоже уже не скрывая в плену метафор никакие из запрещенных слов. Тоже зная, чувствуя, что время — вышло. Почти совсем полностью. Вот-вот. — А ведь именно он, по твоим словам, поведал об этих «сакральных истинах» Ральфу, потакая его любопытству.

— Для него это всё — просто часть мифологии Дома, — пожимает плечами Тварь, несуществующей шерстью ощущая обратный отсчет. — Во всяком случае, он очень старается так думать.

— Сам являясь частью этого «мифа»? — скептически шевелит кожей на лбу Слепой. Сигарета в его руках сердито шипит и плюется — отсырела, наверное, но в настроение попадает вполне.

— Так оно чаще всего и бывает, — соглашается с его словами она. — Ни один мессия не выбирал быть мессией. Ни один из святых — святым. Спроси у вашего ангела. Думаю, Ёрмуганд тоже предпочел бы в меню что-нибудь повкуснее старых, рушащихся миров. Но у них нет выбора — и вот это пугает Сфинкса больше всего. Что кто-то — Дом или ты, или вы оба единым фронтом — лишите его возможности выбирать, пусть даже потом он сто раз и пожалел бы об этом выборе.

Слепой тушуется. Бегать глазами по полу он не может, белесый широко распахнутый взгляд всё так же сквозит в никуда, как и перед тем. Но всё лицо вдруг становится таким, что додумать этот смущенный взгляд, как у пойманного на горячем — пара пустяков.

— Я не… — начинает он, но Тварь обрывает его, мягко, но настойчиво.

— Ты — да. И не говори, что не вынашивал подобных планов. И вообще ничего лучше не говори, когда и так всё понятно.

Он вскидывает голову, черные, глухого ночного цвета пряди падают на лицо, расчерчивая его на неровные полосы. Он не убирает их — зачем?..

— Он понял бы — потом!.. Может быть…

— Или не понял и проклял тебя на веки веков. Но все эти предположения бессмысленны — и ты очень скоро выяснишь, почему. Послушай меня, Слепой. Пожалуйста. Не надо. И вопрос тут даже не в цене, которую ты теперь ощутил на собственной шкуре. Просто: не надо. Не раньше хотя бы, чем ты с ним поговоришь. Ты ведь поговоришь с ним? Правда?

— Поговорю… — шелестит он еле слышно, и в этом шелесте — страх. Страх потерять одну из своих опор раньше, чем её из-под тебя выбьют. Пусть и на какую-то малость раньше. Страх выбить эту опору самому.

— Спасибо, — улыбается Тварь — и улыбка её безошибочно чувствуется в голосе, Слепому не нужно глаз, чтоб представить сейчас ее лицо.

Она быстро ступает к нему, сидящему на подоконнике, коротко и совсем не прощально целует в центр обветренных губ.

— И до встречи тогда. Мне пора.

Слепой встречает ее движение на середине, безошибочно, точно, ведомый колебанием воздуха, дыханием и теплом.

Он не спрашивает, почему она уходит. Почему именно теперь. Не спрашивает, могла бы она остаться, когда всё вокруг, распадаясь, катится кувырком. Он правда привык отпускать. Почти всех, почти всегда. Только где-то внутри под кожей, под лесным беловатым небом взвыл и замолк шестилапый угольный волк.