Сын Астории (джен)

Профессор Диппет вручал Тому грамоту за особые заслуги перед школой при всём Большом зале. Гости из Министерства аплодировали. Слизеринцы гордились, гриффиндорцы хмурились, а Дамблдор смотрел из-за своего профессорского стола и молчал.

— Мистер Риддл проявил исключительную бдительность, — вещал директор, — и помог разоблачить преступника, виновного в гибели несчастной Миртл Уорренн. Благодаря ему Хагрид, незаконно державший в замке опаснейшее существо, понесёт заслуженное наказание.

Том улыбался той улыбкой, которую отрепетировал за годы в Хогвартсе: скромной, благодарной, чуть виноватой. «Я просто оказался в нужном месте», — говорила эта улыбка. Никто не знал правды. Никто никогда не узнает.

* * *

Астория прочитала письмо Тома трижды. Сначала — с гордостью. Потом — с тревогой. В третий раз — с ледяным ужасом, от которого похолодели кончики пальцев.

«Хагрид, полувеликан, держал в замке паука-акромантула. Чудовище убило бедную девочку. Меня наградили за помощь в расследовании».

Она закрыла глаза.

Астория помнила эту историю. Помнила подробности из газет и писем Дафны. Оказалось, что Миртл убил вовсе не акромантул, и Хагрида исключили из Хогвартса напрасно. С него потом сняли все обвинения, и он даже преподавал «Уход за магическими существами». Но жизнь у человека была сломана.

Женщина сидела в пустом доме, смотрела на зашторенное окно и пыталась дышать. Она не хотела знать. Не хотела думать. Но мысли лезли сами собой — липкие, страшные, неумолимые.

Том нашёл Тайную комнату. Том нашёл чудовище своего предка. Том был наследником Слизерина. Том сказал ей, что раздобыл деньги «неважно откуда».

Том убил Миртл.

Астория вцепилась в край стола, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. Её сын. Её мальчик, которого она вытащила из приюта, которого кормила с ложки, которому читала сказки, — убил девочку.

Она не знала, что делать. Пойти в Министерство? Предать сына? Сдать его аврорам? Единственного, кто у неё есть? Не начало ли это его темного восхождения? Он открыл комнату, чтобы освободить ее от работы.

Она закрыла лицо ладонями и просидела так до утра.

* * *

Дамблдор пришёл на следующий день.

Астория не ждала гостей. Она сидела на крыльце, кутаясь в старый платок, и смотрела на цветущие ветви яблонь. Она вздрогнула, когда услышала треск аппарации.

— Миссис Гринграсс? — Профессор стоял перед ней — высокий, в длинной синей мантии, с серебристыми волосами, развевающимися на ветру. Он улыбался, но глаза оставались серьёзными. — Простите за неожиданный визит.

— Профессор Дамблдор, — Астория встала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Чем обязана?

— Позволите войти? У меня к вам разговор.

Она хотела отказать. Но голос не слушался. Женщина кивнула и провела его в гостиную.

Дамблдор осмотрел комнату — бедно, чисто, аккуратно. Остановил взгляд на колдографии Астории и Тома перед его первым курсом. Ничего не сказал.

Они сели друг напротив друга. Астория сложила руки на коленях, стараясь не дрожать.

— Я беспокоюсь о вашем сыне, — начал Дамблдор. — Талантливый юноша. Одарённый. Но...

— Что «но»? — Астория сжала пальцы.

— Вы знаете, что произошло в школе этой весной? — Дамблдор склонил голову. — Девочка погибла. Погибла при странных обстоятельствах. Обвинили мальчика с моего факультета — совершенно несправедливо, я уверен. Но я не могу избавиться от ощущения, что мы что-то упустили.

— Вы на что-то намекаете, профессор? — голос Астории дрогнул.

— Я не намекаю, миссис Гринграсс. Я говорю прямо: я подозреваю, что ваш сын причастен к смерти Миртл Уорренн.

Воздух в комнате застыл. Сердце пропустило удар.

Астория смотрела на Дамблдора. Его глаза с тревогой смотрели в ответ. Но был еще… Страх. За Тома? Или от Тома?

Она не знала. И не хотела знать.

— Убирайтесь, — сказала она. Голос сел, стал чужим. — Убирайтесь из моего дома.

— Миссис Гринграсс, я понимаю ваши чувства, но…

— Вы ничего не понимаете! — Астория вскочила. — Вы не знаете его! Не знаете, через что мы прошли! Он не мог… Он…

Она не смогла договорить.

Дамблдор медленно поднялся.

— Я не враг вам, миссис Гринграсс. И не враг вашему сыну. Я хочу помочь.

— Тогда оставьте нас в покое.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул и вышел.

Астория осталась стоять посреди комнаты, тяжело дыша. В ушах шумело. Где-то на грани сознания она понимала: он прав. Том убил. Забрал невинную жизнь. Но материнское сердце отрицало правду.

Она рухнула на стул и заплакала.

* * *

Том приехал на летние каникулы в конце июня.

Астория встретила его на пороге, как всегда, с улыбкой. Но он видел, что её глаза были красные, под ними залегли синие тени, да и само лицо осунулось.

— Что случилось? — спросил он, не здороваясь.

Она не стала врать и рассказала ему о Дамблдоре, о его подозрениях и о том, чего боялась сама.

— Мам, — сказал Том, когда она замолчала. — Ты веришь ему?

— Я верю тебе, — ответила Астория.

— Тогда всё в порядке.

— Но, Том… — она помолчала. — Ты не ответил. Ты убил её?

Он смотрел на неё долго, спокойно. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холод.

— Я ничего тебе не скажу, — сказал он. — Потому что если скажу — ты будешь знать. А знать тебе не нужно. Поверь.

— Том…

— Ты спросила — я ответил. Я не хочу врать. Но и правду не скажу. Прими это.

Астория смотрела на него. На своего сына, который стал чужим. На человека, которого она любила больше жизни.

Она кивнула, но не потому, что приняла. Потому что сил спорить не было.

Том вздохнул, расслабил плечи и подошёл обнять её.

Она заплакала.

— Ты не злись, мам. Я просто хочу, чтобы нам никто не мешал. Чтобы мы были в безопасности. Ты и я.

— Я не злюсь, — прошептала она. — Я боюсь.

— Не бойся. Я здесь.

Она подняла на него глаза и хотела что-то сказать — но не успела.

Лицо побелело. Глаза закатились. Она схватилась за живот, застонала, оседая на пол.

— Мама! — Том подхватил её, не дал упасть. — Мама, что с тобой?

Боль была сильнее, чем в прошлый раз. Она скручивала, ломала, выжигала внутренности. Астория пыталась дышать, но каждый вдох отзывался спазмом. От боли и отчаяния из глаз проступили слёзы.

— Том… Том… — слова звучали как хрипы.

Он не ждал ни секунды. Схватил её на руки, худую, лёгкую, почти невесомую, и аппарировал прямо во двор Святого Мунго.

* * *

Целители суетились, накладывали диагностирующие чары, перешёптывались, качали головами. Том стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, и слушал, как внутри палаты мать кричит от боли.

Потом крик стих. Вышел главный целитель, пожилой волшебник с усталыми глазами.

— Вы Гринграсс?

— Как она?

— Жить будет. Но… — он помолчал. — У вашей матери родовое проклятие. Типично для вашего рода. Периодически возникают боли. Однако организм вашей матери истощён до предела. У неё нет сил бороться даже с обычной простудой. А проклятие забрало последнее.

— Что это значит? — Том сжал кулаки.

— Это значит, что если она не будет соблюдать строжайший режим — никакой работы, полноценное питание, полный покой — проклятие продолжит разрушать её тело. Мы не можем его снять. Но можем замедлить. — Целитель вздохнул. — Простите, мистер Гринграсс.

Том кивнул и зашёл в палату.

Астория лежала на койке, бледная, с капельницами на руках. Увидев его, она слабо улыбнулась.

— Прости, — прошептала она. — Я опять тебя напугала.

— Я найду способ тебе помочь, — сказал Том. — Клянусь.

Она кивнула и закрыла глаза.

* * *

Домой её выписали через две недели. Астория передвигалась медленно, опираясь на трость, но улыбалась — солнечная, наконец-то отдохнувшая.

Том сидел на кухне и писал что-то в блокноте: списки, схемы, имена.

— Что ты делаешь? — спросила Астория, присаживаясь рядом.

— Думаю о будущем.

— О карьере?

— Да. — Он отложил перо. — Я раньше хотел преподавать в Хогвартсе. Но теперь намерен работать в Отделе тайн.

— Почему?

— Потому что там изучают проклятия. И потому что там знания. Только так я смогу тебя вылечить.

Астория не ответила. Просто положила голову ему на плечо.

* * *

Седьмой курс начался для Тома с библиотеки.

Он перерыл всё: от древних фолиантов по родовой магии до новейших исследований проклятий из Отдела тайн, которые удалось достать через «Рыцарей». Каждый вечер писал матери. Короткое письмо: «Как ты? Всё в порядке? Отвечай немедленно».

Астория отвечала. Не было больше сил на длинные письма: «Всё хорошо, не волнуйся, я отдыхаю, ем, сплю, розы цветут». Она врала — иногда приступы случались, когда она вставала лишний раз или забывала вовремя выпить зелье. Но Том не должен был знать.

А он всё равно подозревал. Каждое письмо вскрывал дрожащими пальцами. Каждую задержку в ответе отмечал как пропущенный удар сердца.

В конце концов он договорился и выкупил у Блэка домового эльфа, который мог не только помогать по дому, но и оказывать первую помощь в случае чего.

Его учёба, обязанности старосты школы — всё шло фоном. Все силы он тратил на поиск лечения.

* * *

Этот день Астория помнила и ждала последние шесть лет.

Утро началось с тревожной тишины. Обычно даже до их отдельно стоящего домика доносился уличный шум — и в военное время люди находили поводы для разговоров, споров, смеха. Но в то утро тишина была другой. Тягучей, как патока. Как будто весь мир затаил дыхание.

Астория стояла у окна «Розы» и смотрела на пустую дорогу. Где-то вдалеке каркнула ворона. И вдруг — звук, которого она не могла описать. Не гром, не взрыв, не сирена. Это было похоже на то, как если бы сама ткань реальности дрогнула, сжалась и выдохнула.

Она не знала, что это, но почувствовала — что-то случилось. Что-то важное.

Новости пришли к вечеру. Они разлетелись по волшебному миру, как искры от костра: Гриндельвальд побеждён. Дамблдор одержал над ним победу в легендарной дуэли. Тёмный маг, державший в страхе Европу долгие годы, наконец повержен и будет заключён в Нурменгард.

Астория стояла посреди кухни, читала «Ежедневный пророк». Она знала из книг, из истории, которую изучала когда-то в другой жизни. Но читать это здесь, сейчас, в этом времени — было странно.

Она села на стул, не чувствуя ног. Гриндельвальд побеждён. Война закончена. Волшебный мир может вздохнуть свободно.

Но в её голове билась другая мысль: Дамблдор победил. Тот самый Дамблдор, который уже подозревает Тома. Который смотрит на её сына с тревогой и недоверием. Теперь он — герой. Его слово будет значить ещё больше. Что это значит для Тома? Что это значит для неё?

Она не знала. И это пугало сильнее, чем любой тёмный маг.

* * *

В Хогвартсе новости распространялись с той же скоростью. Большой зал гудел, как растревоженный улей. Студенты перешёптывались, профессора говорили приглушённо, а портреты на стенах обсуждали событие в голос, не стесняясь.

Том сидел за столом Слизерина и слушал.

Гриндельвальд побеждён. Дамблдор — герой. Его имя теперь будет стоять рядом с величайшими волшебниками в истории. И это был не просто триумф — это было заявление. Дамблдор только что доказал всему миру, что он сильнейший маг своего времени.

Том сжал вилку так, что побелели костяшки.

Он не испытывал всеобщего восторга. Не испытывал облегчения. Он смотрел на Дамблдора — тот сидел за профессорским столом, спокойный, как всегда, и принимал поздравления с той же мягкой, немного усталой улыбкой, которую Том так ненавидел.

«Он победил, — думал Том. — Он стал сильнейшим. А чего добился я?»

Том перевёл взгляд на свою ладонь. На пальцы, которые всё ещё дрожали после бессонных ночей, проведённых в библиотеке. Он искал лекарство для матери. Он нашёл яд василиска, нашёл деньги, но это не лечило её. Это не делало его сильным.

А Дамблдор просто вышел на дуэль — и победил.

Том почувствовал, как внутри поднимается что-то холодное и липкое. Не зависть. Не злость. Что-то другое — то, чему он не хотел давать названия. Бессилие.

Он убрал руки под стол и заставил себя дышать ровно.

«Я стану сильнее, — сказал он себе. — Я найду способ. Я вылечу её. А Дамблдор… он всего лишь старик, которому повезло».

Но в глубине души он знал — это не везение. Это сила. И он хотел такую же.

* * *

Через несколько недель пришли новости о завершении войны и в мире магглов.

Астория сидела в гостиной с чашкой травяного чая, когда радио зашипело, и диктор сказал самые заветные слова:

«Война в Европе закончена. Германия капитулировала».

Она поставила чашку на стол и замерла. Сердце пропустило удар. А потом за окном раздался звук — сначала тихий, потом громче. Кто-то кричал. Кто-то плакал. Где-то зазвонили колокола — церковные колокола, которые молчали всё это время. Люди выбегали на улицу, обнимались, плакали, смеялись. Незнакомые люди, которые стали соседями, которые делили хлеб и страх.

Астория вышла на крыльцо. Воздух пах весной, цветами и ещё… свободой. Астория смотрела вперёд и не могла пошевелиться. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их.

* * *

На следующий день Астория пошла в Лидс. Бар был закрыт, но Дженни стояла у входа, сжимая в руках сумку. Она увидела Асторию, помахала и улыбнулась своей широкой, настоящей улыбкой, которая появляется, когда с плеч спадает груз.

— Я уезжаю, — сказала Дженни.

— Куда?

— В Австралию. Муж вернулся… Он был в плену, представляешь? Живой. Мы нашли дом. Новую жизнь. — Она помолчала. — А здесь… здесь я больше не могу. Слишком много воспоминаний.

Астория шагнула вперёд и обняла её. Крепко. Так, как обнимают тех, кого, возможно, никогда больше не увидят.

Она вдруг осознала: они никогда не обнимались раньше. Ни разу за все эти годы. Только разговоры за столиком в прокуренном баре, только короткие встречи на пороге, только «опять грустите, миссис?» и «опять переживаете?». А теперь — объятие, и оно стало прощанием.

Больше не будет этих вечеров. Не будет её голоса, когда мир рушился. Не будет кружки дешёвого эля и фразы «я просто слушаю». Никто больше не скажет: «Ты сама справилась» — и не заставит в это поверить.

Дженни стала её подругой. Единственной в этом мире. В этом времени. Человеком, который держал её на плаву, когда она тонула. Который не задавал лишних вопросов, не осуждал, не требовал объяснений. Который просто был рядом.

Астория чувствовала, как горло сжимается от слёз, но она не плакала. Не сейчас. Не в последний раз.

Она хотела сказать так много, но вместо этого просто сжала плечи Дженни крепче и прошептала в самое ухо:

— Спасибо тебе. За всё. Ты помогла мне пережить это всё.

— Не за что, — ответила Дженни, глаза у неё покраснели, и она глотала слёзы. — Ты мне тоже.

Они отстранились, посмотрели друг на друга в последний раз. И разошлись.

Астория смотрела, как Дженни уходит, и чувствовала, как с ней уходит целая эпоха — эпоха выживания, страха, войны и надежды. И тихой, ненавязчивой дружбы, которая согревала в самые тёмные ночи. Дженни ушла в новую жизнь, а Астория осталась стоять на пустой улице, провожая её взглядом.

Она знала, что в волшебном мире тоже радуются. Но здесь, среди магглов, радость была другой — громкой, настоящей, почти агрессивной в своей искренности. И Астория вдруг поняла: она часть этого мира. Не только волшебного. Но и этого, маггловского, с его болью и надеждой.

Она улыбнулась сквозь слёзы и, вдруг почувствовав, что у неё есть силы, аппарировала домой.

* * *

В Хогвартсе день победы отметили тихо, по-волшебному. В Большом зале не было громких речей, но профессор Диппет поднял бокал и сказал:

— Мы победили тьму. Сегодня и мы, и магглы — мы свободны.

Студенты зааплодировали. Том аплодировал тоже, и ему не нужно было притворяться. Он действительно был рад. Не за магглов. Не за мир. За то, что война закончилась и у него появилось больше свободы.

Он думал о матери. О том, как она пережила эти годы. Что теперь её жизнь начнётся заново.

«Мы справились, — подумал он. — Я выжил. Она выжила. Мы — вместе. Это была наша сила».

Он не говорил этих слов вслух. Но они согревали его где-то внутри.

* * *

Астория сидела на крыльце «Розы» и смотрела на закат. Война закончилась. Дженни уехала. Том скоро вернётся домой — насовсем, после выпуска.

Она не знала, что принесёт будущее. Не знала, сможет ли вылечиться. Не знала, станет ли Том тем, кого она боялась.

Но она знала одно: они выжили. Вместе. И это было важно. Это было чудо.

* * *

Он сдал ЖАБА блестяще: высшие баллы по всем предметам, включая те, которые не требовались для карьеры. Профессора восхищались, Диппет прочил большое будущее, Дамблдор молчал.

Том был очень привязан к школе. Он боялся и с каким-то трепетом ждал того момента, когда навсегда закончит учиться. И вот он сел в лодку, чтобы пересечь озеро в последний раз. И ничего не испытывал.

* * *

Астория больше не могла аппарировать. Её магические силы угасали вместе со здоровьем. После каждого приступа на неё находила такая слабость, что невозможно было пошевелиться. Но в этот день женщина отлеживаться не собиралась. Какой бы слабой она ни была, она встретит сына из его последнего путешествия на Хогвартс-экспресс.

Перед выходом Астория посмотрела в зеркало, осознанно и внимательно, и не узнала себя. Раньше она не задумывалась о том, как выглядит. Беглый взгляд на причёску — вот и весь интерес к внешности. Сейчас перед ней стояла старуха лет пятидесяти. В волосах, некогда ярких, каштановых, теперь проглядывали белоснежные пряди седины. Лицо изрезали морщины. А глаза, такие уставшие, много повидавшие, казались блёклыми.

Астория с грустью сжала губы и отвернулась от честной правды зеркала.

Она ехала на поезде: сначала до Лондона, потом на метро, потом пешком с палочкой. Ноги болели, кружилась голова, но она шла. Ради последней встречи. Ради того, чтобы увидеть, как Том выходит из школы навсегда.

Она стояла на платформе 9¾, держась за колонну, и улыбалась. Том вышел из поезда — высокий, статный, с идеально уложенными волосами.

— Ты приехала, — сказал он, подходя. В голосе слышалось удивление, которого он не показывал с одиннадцати лет.

— Обещала же, — ответила Астория.

— Как ты добралась?

— На маггловском транспорте. Это было то ещё приключение. Хотя не такое, как моя первая попытка воспользоваться метро, — ведьма лукаво хихикнула.

Он хотел спросить, почему не аппарировала, но не спросил. Значит, плохо. Очень плохо.

— Пойдём, — сказала она, беря его под руку. — Ты обещал мне мороженое, когда закончишь школу.

— Я обещал тебе целый мир, — сказал Том. — Мороженое — это минимум.

Они аппарировали в Косой переулок.

* * *

Мороженое в кондитерской оказалось всё таким же вкусным, несмотря на послевоенную обстановку. Шоколадное, с орехами, со взбитыми сливками — Астория ела медленно, закрыв глаза, и Том смотрел на неё и не мешал.

— Я так счастлива, Том, — сказала она, не открывая глаз. — Ты даже не представляешь.

Она открыла глаза и улыбнулась — той самой улыбкой, которую он запомнил на всю жизнь. Первую настоящую улыбку, которую он увидел в приюте, когда она пришла к нему.

— Я так рада за тебя, — сказала она. — Ты вырос. Ты стал тем, кем должен был стать.

— Ещё нет, — сказал Том. — Я только начинаю.

— Знаю. — Она сжала его руку. — И я буду рядом. Сколько смогу.

— Ты будешь рядом всегда, — поправил Том. — Я не позволю случиться иначе.

Астория покачала головой, но спорить не стала. Солнце светило в окно кондитерской, за стеклом шумел Косой переулок, и впервые за долгое время ей не было ни больно, ни страшно.

Только тепло. И спокойствие.

— Пойдём домой, — сказала она.

— Пойдём, мама.

Он взял её под руку, и они вышли на улицу — две родные души, переплетённые войной, проклятием и любовью, которую никто не мог разрушить.

Даже смерть.