Мой любимый мятеж (джен)

Путь к тракту занял остаток дня и половину следующего утра.

Топи остались позади, сменившись жесткой, потрескавшейся от засухи землей. Здесь было людно. Крестьяне гнали скрипучие телеги с репой, бродячие торговцы тащили на спинах тюки с дешевым сукном, наемники слонялись у обочин, ища сомнительных заработков.

Отряд старался не выделяться — насколько это вообще было возможно в их компании. Грязные, оборванные, пахнущие болотом, они выглядели как типичные беженцы из разоренных окраин. На них почти не обращали внимания, лишь косились на Ила. Старик в рванье, который шел вприпрыжку, насвистывал марши и периодически пытался завязать разговор с придорожными кустами, выбивался даже из пестрой картины имперского упадка.

Бреннан терпел ровно три часа. Когда очередной проезжающий мимо возница вытаращился на Ила так, словно увидел говорящую лошадь, рыцарь не выдержал. Он молча шагнул вперед, стянул со своих плеч плотный шерстяной плащ — темно-серый, добротный, хоть и помятый — и резко накинул его на плечи Тирана.

— Хоть будешь похож на человека, а не на огородное пугало, которое сбежало от воробьев, — буркнул Бреннан, затягивая пряжку на шее Ила.

Ил замер, удивленно моргнув. Тяжелая шерсть легла на плечи непривычной, приятной тяжестью. Он неловко поерзал плечами, будто примеряя доспех, запахнулся поплотнее, пряча руки в рукава, и ярко улыбнулся рыцарю. Улыбка на этот раз вышла чуть менее безумной и чуть более человеческой.

К полудню дорога пошла под уклон, открывая вид на Старый тракт. Это должна была быть широкая, мощеная камнем артерия Империи, где патрули ходят каждые полчаса, а торговые караваны стоят в три ряда.

Но Ил нахмурился.

Его магическое зрение, работающее помимо обычных глаз, уловило диссонанс. Там, где должен был быть свободный поток людей и воздуха, стояла глухая, напряженная стена чужого присутствия.

За поворотом дороги обнаружился блокпост.

Это были не Серые Плащи в их идеальной черной форме. Перед ними стояло убожество: грубый частокол из заостренных бревен, грязная палатка и десяток горе-солдат в ржавых бригантинах поверх крестьянских рубах. Над воротами висел выцветший герб какого-то местного барона-выскочки. Дорогу перегораживала толстая цепь, натянутая меж двух столбов.

Солдаты лениво преградили путь копьями, когда отряд подошел ближе. Вышел «начальник» — мужик с брюхом, перевязанным кожаным фартуком, видимо, чтобы имитировать кирасу.

— Куда прете? Десятина за проход. С каждой головы. Плюс подорожная грамота.

Риза пожала плечами, устало потерев переносицу. Она ничуть не удивилась.

Ил же стоял неподвижно. Его лицо медленно каменело. Нарисованная углем улыбка исчезла сама собой, смытая внезапным пониманием.

Он хмурился. Глубокая вертикальная складка пролегла между светлыми бровями.

Оказывается, он многое упускал.

Двенадцать лет он сидел во дворце, считая бюджеты, подписывая указы о налогах и слушая рапорты министров о «стабильности». Ему докладывали цифры: «Сбор зерна увеличен на 14%, недовольство в провинции подавлено». Он думал, что система работает. Что его идеальный механизм просто смазывает сам себя.

А здесь, на дороге, воняло не потом стражников. Воняло голодом. Эти солдаты в ржавчине не были частью системы безопасности. Они были паразитами, которых породила его «идеальная стабильность». Люди отдавали последнее не потому, что любили Императора, а потому что боялись этих жирных рож с алебардами больше, чем мифических демонов топей.

Это было крайне неприятное чувство. Похожее на то, как если бы ты долго считал себя гениальным хирургом, а потом случайно заглянул в чан с медицинскими отходами после своей операции.

Ил поднял голову. Посмотрел на лоснящееся лицо «начальника», затем на бледные лица крестьян, жавшихся в стороне и пересчитывающих медяки в грязных ладонях.

Магия внутри него начала выстраиваться в строгие, холодные кристаллические решетки.

— Налог, значит, — ровным, лишенным всякого эха голосом произнес Лэрим.

В наступившей тишине стало слышно, как ветер посвистывает в щелях частокола.