Собирая осколки (джен)

Жизнь на Гриммо в ожидании того, как разрешится моя ситуация, потекла своим чередом.

Миссис Уизли затеяла в доме генеральную уборку и приобщила к этому делу весь молодняк, на корню пресекая возможность что-то разнюхать о делах Ордена в праздном шатании. Три дня мы превращали в жилое помещение одну только гостиную: отчищали, намывали, истребляли магических паразитов и выгребали всякий хлам. Чего тут только не было: от удушающей каждого, кто посмеет её надеть, мантии до кусачих чашек. Я искренне недоумевал, зачем хранить подобную гадость в родном доме, пусть и за закрытыми дверьми шкафчиков: ради антуража и имиджа тёмномагической семьи или в целях практического использования на неугодных гостях? Я заметил, что мышление волшебников, особенно идейных чистокровных, сильно отличалось от общечеловеческого. Как и чувство юмора. Вот кто в здравом уме будет хранить на полке графин с кровью? А пользоваться щипцами для сахара, способными схватить за нос? Загадка. Разгадка которой вполне могла заключаться в банальной скуке: когда весь твой быт обеспечивают домовики, когда даже для того, чтобы взять с полки книгу, нужно лишь взмахнуть палочкой, волей-неволей начнёшь выдумывать что-нибудь эдакое, лишь бы не утонуть в серой обыденности.

Медальон Слизерина здесь тоже был. С выложенной камнями, очень похожей на змейку буквой «S», на длинной цепочке — его никто не смог открыть. С внутренним трепетом, я вызвался последним, ожидаемо не преуспел и сделал вид, что выкидываю в мешок для мусора — а сам позволил ему скользнуть в карман, прикрыв локтём и понадеявшись, что никто не заметил мои слегка дрожащие пальцы. Я осознавал, какая это опасная вещица и насколько пагубно она была способна повлиять на того, кто её носил. Однако разыгравшаяся паранойя не позволила мне просто сунуть медальон в чемодан, и я носил его при себе, хорошенько закутав в мантию-невидимку и сунув в карман. Настроения это не улучшало, а неясные сны с длинными коридорами и запертыми дверями стали чаще и чётче.

К счастью, обитатели особняка проявили удивительное единодушие и не беспокоили меня разговорами о грядущем разбирательстве, которое было назначено на 12 августа, или показным сочувствием, но ни на минуту не оставляли одного. Рон с Гермионой нарочито болтали о пустяках и лишь изредка, когда думали, что я не вижу, перешёптывались с озабоченным видом. Близнецы однажды и вовсе затащили в свою берлогу — я даже пикнуть не успел, спасибо, что не трансгрессировали — и настоятельно ознакомили с будущим ассортиментом. Хорошо, что не заставили опробовать: наверное, посчитали отданную им Поттером тысячу галлеонов достаточным бизнес-вложением. На радостях предложил увеличить финансирование — знал ведь, что в этом учебном году Забастовочные завтраки будут особенно популярны. Обещали подумать.

Вечером пятого дня на Гриммо я в очередной раз навещал Клювокрыла. Понравилась мне эта животинка — гордая и очень умная. И такая же одинокая и оторванная от прежней жизни. Пока гладил клюв и роскошные перья, а гиппогриф что-то курлыкал, в комнату зашёл Сириус с мешком.

— А, вот ты где! — воскликнул он и высыпал на пол кучу дохлых крыс: здесь их водилось в избытке.

Я отпрыгнул в сторонку, не желая оказаться на пути Клювокрыла к ужину, окинул трапезу задумчивым взглядом и проговорил:

— Слушай, Сириус, а если попытаться зайти в дом, накрытый Фиделиусом, с не посвящённым в тайну волшебником-анимагом в кармане — не сможешь переступить порог или анимаг просто выпадет?

Сириус вытаращил глаза и открыл рот. Я от души рассмеялся, чем заслужил от Клювокрыла недовольный клёкот. Отчего-то этот бредовый, в сущности, вопрос пришёл мне в голову именно сейчас, пока я рассматривал мёртвые крысиные тушки, поминая недобрым словом одного анимага. Сириус, казалось, всерьёз задумался. Потом, наверное, представил и тоже посмеялся.

— Не переживай, Гарри, в дом ему не попасть, — обнадёжил Сириус. — Чары Фиделиуса — самая надёжная защита.

Я скептически хмыкнул, Сириус помрачнел и сказал:

— По крайней мере, пока Дамблдор — хранитель.

— Он больше не появлялся в штабе? — не мог не спросить я.

— Не заходил, — уклончиво ответил Сириус. — У него сейчас много дел.

Мы немного помолчали, пока я витал в своих мыслях. Дамблдор наверняка день и ночь проводил в Министерстве, пытаясь меня выручить. Несмотря на то, что никаких существенных доказательств моей вины не было, той мёртвой хватки, с которой министр вцепился в это дело, было достаточно, чтобы оно разрешилось не в мою пользу. Как же, такая возможность подгадить Дамблдору, а заодно его ручному герою! Директор же, в свою очередь, не мог допустить, чтобы я оказался вне поля его зрения и влияния, пусть даже в штабе самого Ордена. Впрочем, до финала этого противостояния оставалось совсем не долго. Лично я ставил на Министерство.

Клювокрыл дожевал своё угощение и теперь с интересом поглядывал на мешок, который призывно пах кровью, медленно к нему подбираясь.

— Сириус, а тот волшебник, которого вы поймали…

Сириус поморщился, словно что-то кислое проглотил, и мрачно сказал:

— Не бери в голову, Гарри.

— Но всё же…

— Это дела Ордена, — твёрдо прервал он — я чуть глаза не закатил, — но потом смягчился и произнёс: — С тобой эту смерть не свяжут, не беспокойся.

Наверное, глупо было надеяться на откровенность, особенно с учётом того, какие выволочки миссис Уизли устраивала Сириусу каждый раз, стоило ему только заикнуться о происходящем. Но полная информационная слепота ужасно бесила, как и отношение ко мне словно к ребёнку. Я осознавал, что оно направлено не на меня, а на Поттера, но это тоже слабо утешало. В конце-то концов, парень в двенадцать заколол тысячелетнего василиска зубочисткой! У меня кровь стыла в жилах каждый раз, когда я вспоминал этот эпизод. Неужели не заслужил знать о планах Волдеморта? Зачем было так демонстративно отгораживать от дел, вместо того чтобы бросить голодающему косточку — пробудить ещё большее любопытство? Не понимал я этих орденцев. Прямо сейчас их действия моим планам не мешали, но в будущем грозили стать серьёзной проблемой.

— Если меня всё-таки выгонят из Хогвартса, я смогу остаться здесь? — неуверенно поинтересовался я, переводя тему.

Сириус с сомнением посмотрел на меня, в глазах его на мгновение отразилось сожаление, и успокаивающе улыбнулся.

— Не волнуйся, — бодро сказал он, в последний момент вырывая мешок из-под клюва гиппогрифа, который разочарованно пискнул и уложил голову на колени. — До этого не дойдёт.

Я не разделял его напускной уверенности. А попытка утешить вызывала только раздражение, которое приходилось отчаянно в себе давить.

Дурацкий крестраж.

Сириус похлопал меня по плечу.

— Пойдём, Гарри, поздно уже.

— Иди, я догоню, — кивнул я.

Он потрепал расстроенного Клювокрыла по перьям и вышел.

У меня время от времени появлялись мысли, не рассказать ли всё Сириусу. Ну, большую часть. Но я пока не знал, можно ли на него положиться, фактически доверить свою судьбу и жизнь, помня о его горячем нраве и склонности принимать скоропалительные решения. Хотя, вполне возможно, у меня скоро просто не останется выбора.

Снова и снова прокручивал в голове плюсы и минусы как поездки в Хогвартс, так и перспективы застрять в этом доме. В школе я был бы по большей части предоставлен сам себе, но там были совершенно не интересные мне уроки, ученики, преподаватели, квиддич, которые отнимали бы кучу времени. А ещё Амбридж. И я не был уверен, хватит ли у меня силы воли не придушить эту суку прямо первого сентября. Здесь же были запертые на замок четыре стены, скучающий Сириус и снующие туда-сюда члены Ордена, к делам которого, без сомнений, меня не подпустят и на пушечный выстрел, ибо в их глазах я лишь мелкий пятнадцатилетний пацан, не иначе как чудом переживший четыре встречи с Волдемортом.

Тяжело вздохнул, глянул на заснувшего в уголке Клювокрыла и вышел в коридор. Где неведомая сила тут же отправила меня в полёт через распахнувшуюся рядом дверь какой-то комнаты. Больно приложился спиной об пол, перекувыркнулся и распластался на животе, тут же собрал себя в кучу и вскочил, хватая первое, что подвернулось под руку, — какую-то деревяшку, бывшую осколком не то рамы, не то стула.

Почти ничего не было видно, комнату освещали только луна и звёзды да фонари, установленные на площади напротив.

— Вор! Мерзкий вор, отвратительное отродье грязновкровки! — раздался откуда-то снизу сочащийся ядом тихий скрипучий голос.

Я выдохнул, сквозь стук сердца в ушах различая злобное хриплое дыхание домовика, и понял: палочку можно не доставать. И колдун из меня так себе, и особой магии домовых эльфов не каждый сможет что-то противопоставить. Захочет — прихлопнет как муху. Кто знал, где в сознании домовика проходила грань между тягой выполнять все приказы хозяина, установкой не причинять вреда волшебникам и собственной волей? Тот же Добби был крайне изобретателен.

Чёрт возьми!

Я совсем забыл про Кикимера. Так сосредоточился на мысли уничтожить все крестражи, что упустил его из виду. Домовик тенью шнырял по дому, ворчал себе под нос разные гадости и постоянно стремился умыкнуть в свою коморку какую-нибудь блэковскую вещицу, но вряд ли его воспринимал всерьёз хоть кто-то, кроме сердобольной Гермионы. Зато он, очевидно, заметил, как я забрал медальон. Или не обнаружил его в мешке для мусора и сделал далеко идущие выводы.

Кикимер приложил меня о какой-то сундук, я сполз на пол, выронил обломок и обнаружил, что больше не могу пошевелиться. Ума не приложу, почему до сих пор никто не прибежал на этот грохот. Заглушающее заклинание?

— Поганый полукровка, забрал чужое, — всё бормотал Кикимер, щёлкая пальцами, но, что бы он ни задумал, это не сработало. — Но Кикимер не отдаст, Кикимер выполнит последнюю волю своего хозяина.

Он бросился ко мне, и я, не желая выяснять его намерения, заорал, вложив в голос столько властности и твёрдой убеждённости в своём превосходстве над ним, сколько смог:

— Кикимер, стой! Стой, я сказал!

Это было истинным чудом, совершенным волшебством, но он замер в шаге от меня, с протянутыми руками, выпучив глаза и скривив рот, словно я на него Петрификус наложил. И я даже не знал, кого мне за это благодарить: богов, магию, четверть крови Блэков в своих жилах или предусмотрительного Сириуса, вписавшего Поттера в завещание.

— Освободи меня немедленно, — приказал я, не меняя тона.

Невидимая хватка ослабла, и я встряхнулся, словно пёс, поднимаясь на ноги. Дрожали руки — так хотелось схватить домовика за шею и хорошенько сжать, ломая позвонки. Представшая перед мысленным взором сочная, очень живая картинка, сопровождаемая отчётливым воображаемым хрустом, как ни странно, немного отрезвила, и я усилием воли сдержался, пугаясь сам себя. Ни разу за все дни в этом мире я не чувствовал такой всепоглощающей злости, захлёстывающей с головой ярости, как сейчас, стоя напротив этого жалкого сморщенного существа, остановленного лишь силой моего голоса…

Тьху!

Я резко выхватил из кармана мантию-невидимку с закутанным в неё медальоном и едва сдержался, чтобы не отшвырнуть от себя, словно гремучую змею. Несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, медленно развернул и замер. Кикимер смотрел на медальон, не шевелясь, глаза его бешено вращались.

— Не делать резких движений. Не удирать. Не творить магию. Не сметь мне вредить, — отчеканил я холодным голосом так, что у самого мурашки по позвоночнику побежали. — Теперь можешь двигаться.

Кикимер шевельнулся, вздохнул и весь затрясся. Сложил свои тонкие ручки на груди, а потом намертво вцепился в набедренную повязку, словно от неё зависела его жизнь. Я помахал перед его носом медальоном и, выделяя интонацией каждое слово, проговорил:

— Я очень хочу уничтожить эту штуку.

Кикимер в ответ посмотрел ошеломлённо, переводя взгляд с меня на крестраж и то открывая, то закрывая рот.

— Я знаю, что хозяин Регулус приказал тебе её уничтожить, — продолжил я. — Знаю, что он погиб в том озере с инферналами…

Домовик взвыл дурным голосом, из глаз его покатились крупные слёзы. Он упал на колени и приложился головой об пол.

— Кикимер не защитил… хозяин Регулус… утащили… моя хозяйка… — едва разборчиво всхлипывал он между ударами.

Я только глаза закатил, обескураженный, не зная, что с ним делать, а потом рявкнул:

— Довольно!

Домовик на полу замер, сжавшись в комочек и икая. Я присел рядом, ожидая, когда прекратится истерика, облокотился о сундук и потёр лоб. Головные боли, что накатывали при малейшем эмоциональном потрясении, уже начинали беспокоить. Было это следствием перемещения, потери памяти или влиянием крестража, я не знал, а спросить было не у кого. До Хогвартса не добраться, до Мунго — тоже, а Сириус наверняка только отмахнётся и спишет всё на шрам.

— Мерзкий полукровка знает, как уничтожить противную вещь? — раздался в тишине полный сомнения голос, и я даже вздрогнул от неожиданности.

— Знаю, Кикимер, — выдохнул я и принялся объяснять: — Это… хм… оружие, я знаю, где оно хранится, но взять его смогу только через несколько недель.

Кикимер неуклюже сел и вытер нос, а я задумался. Чтобы уничтожить медальон, мне нужен был яд василиска, а для этого придётся спуститься в Тайную комнату. Если я поеду в школу — это будет просто, а если нет… Кикимер окажется едва ли не единственным вариантом, как туда попасть: не на Ночном же рыцаре ехать! А трансгрессировать я пока не умел. Конечно, ещё был Добби, который никогда бы не отказал «великому Гарри Поттеру сэру» в маленькой просьбе, но мне хотелось уважить старичка: доброе отношение Кикимера лишним не будет. Конечно, я мог бы отправиться в Хогвартс прямо сейчас, под кожей зудело невыносимое желание избавиться от этой дряни поскорее: трансгрессировать, взять клык, ткнуть медальон — и готово. Но это только звучало просто. Я не знал, как работают защитные чары школы на каникулах. А если нас засекут местные домовики и доложат директору? А если сам Дамблдор поставил какие-нибудь сигнальные чары на вход в Тайную комнату в туалете второго этажа? А если я попадусь преподавателям? Переменных было слишком много, чтобы вот так с наскока кинуться в переделку, не хотелось неожиданностей. Значит, нужно было запастись терпением и поберечь крестраж ещё несколько недель.

— Кикимер возьмёт? — предложил он словно бы с надеждой.

— Возможно, — откликнулся я, не покривив душой. — Мне может понадобиться твоя помощь. Хозяин Регулус хотел, чтобы ты уничтожил эту штуку. Думаю, будет справедливо, если мы так и поступим.

Домовик снова взвыл и ткнулся мне в колени, а я покрутил медальон в руках и с сомнением взглянул на Кикимера. Конечно, умом я понимал, что он сбережёт его лучше кого бы то ни было, отдай я такой приказ, но мне всем сердцем не хотелось расставаться с крестражем: вдруг Кикимер снова его потеряет или его украдут?

Я что, начал привязываться к этой штуке?

Не давая себе времени на колебания, взял домовика за ручку и вложил медальон.

— Береги его пуще собственной жизни, Кикимер, — серьёзно приказал я. — Никому не показывай и никому не отдавай. Когда придёт время уничтожить его, я позову тебя.

Кикимер прижал крестраж к груди, как величайшее сокровище, словно бы даже улыбнулся, глубоко поклонился, едва не подметая ушами пол, и с хлопком исчез.

Я выдохнул, протёр лицо ладонями, растянулся на полу морской звёздочкой и бездумно уставился в абсолютно чёрный потолок, порадовавшись, что сейчас ночь: так он хотя бы не кружился перед глазами. Хватало круговерти мыслей, что роились в голове. Меня разрывало между жаждой немедленно избавиться от крестража и отобрать его у Кикимера и хранить при себе. Я даже не замечал, насколько глубоко въелась его отвратительная сущность, что стремилась лишь к самосохранению, опутывая сознание насквозь лживыми помыслами. Думал, что самый умный, сильный и меня это не коснётся: я ведь вообще не отсюда, что мне местные реалии? А реалии не спрашивали — вмиг опутали магической паутиной, загоняя в ловушку. Или я просто был настолько слаб душой?.. Премерзкие ощущения.

Нехотя встал, разминая конечности, и поплёлся в спальню. В это время дом только казался опустевшим и безжизненным. Скрипели половицы, по углам шебуршала живность, где-то под потолком стрекотали крылья неведомых насекомых, едва слышно шептали портреты на стенах, газовые рожки почти не горели, лишь нагоняя ещё большую жуть. Я едва не на ощупь спустился на третий этаж и открыл дверь. Рон давным-давно спал, развалившись на кровати и негромко похрапывая. Наверняка видел уже десятый сон. Одеяло его наполовину свесилось в проход между кроватями, и я убрал его и улёгся в свою.

А ночью мне приснился сон. Сон в огне, наполненный ревущем пламенем, от которого лопались пузыри на коже, а дым и пепел забивали лёгкие, раздирая горло. Я подскочил, захлёбываясь криком.

* * *

Переполошил всех, конечно, и едва уговорил, что это не видения, не происки Волдеморта, а обычный кошмар. Может же мне присниться кошмар? Покивали, но всё утро то и дело косились, словно боялись, что я упаду замертво и забьюсь в конвульсиях.

Но что бы я ни говорил на этот счёт другим, сам понимал: обычным этот кошмар точно не был. Лёгкий запах гари преследовал меня весь следующий день, а кожа горела фантомными болями. Если таков был привет из прошлого, я уже не хотел его вспоминать.

Старался вести себя как обычно, отсчитывал дни до слушания и продолжал разгребать завалы особняка в компании ребят. Их беззаботное жужжание, споры ни о чём, приколы близнецов и монотонная работа помогали обрести душевное равновесие, отвлечься от проблем, наконец-то хоть чуть-чуть расслабиться и почувствовать себя живым, отпустив пружинку, что сжималась внутри с самого первого дня в новом мире. Или это невозможность как-то повлиять на водоворот событий вокруг делала меня пофигистично-фаталистичным?

Я краем глаза следил за Кикимером, но, вопреки ожиданиям, он ничуть не изменился: всё так же вился под ногами, больше мешал, чем помогал, с непередаваемым отвращением в голосе спорил с Сириусом и поливал оскорблениями каждого, кто оказывался рядом. Кроме меня — меня Кикимер словно бы не замечал, будто я пустое место. Был ли он готов довериться мне, пока оставалось загадкой: кто знал, что творилось в голове у домовика, насквозь пропитанного идеями чистоты крови, который столько лет провёл в одиночестве. Но, по крайней мере, я знал точное местоположение крестража. Эта мысль немного успокаивала, не позволяя сожалениям о расставании с медальоном захлестнуть меня.

Вечером накануне слушания, когда почти весь дом погрузился в сон, и я лежал в постели, не в силах уснуть, Кикимер потрепал меня по руке. Я вздрогнул и уже хотел ударить неожиданного визитёра, когда разглядел в полутьме его большие глаза и приложенный к губам палец. Кикимер поманил меня за собой. Я осторожно поднялся и, стараясь сильно не шуметь, вышел за ним за дверь.

— Что случилось, Кикимер? — тихим шёпотом спросил я, вглядываясь в темноту на лестнице.

— Племянник моей госпожи завтра идёт в суд. Он должен подготовиться.

Кто?

Я моргнул. Племянник — это я? Ух, ты! Я повышен до родни? В каком вообще родстве Поттер с Блэками? В хитросплетениях родственных связей чистокровных волшебников можно было легко запутаться. Потом моргнул ещё раз.

Что?

— А ты откуда знаешь, Кикимер? — подозрительно поинтересовался я.

— Кикимер знает. Кикимер всё слышит, — поделился он.

Я едва сдержал желание высказаться на этот счёт исключительно непечатными выражениями.

— Спасибо за предупреждение, Кикимер, — насколько мог, миролюбиво ответил я.

Домовик кивнул и испарился. А у меня вихры дыбом встали от ужаса.

При побеге из поместья Малфоев Добби переместил всю компанию к Биллу и Флер, в находящийся под Фиделиусом дом, даже не зная адреса. У него не было ориентира, он не был посвящён в тайну хранителем — было только отчаянное желание Поттера, намерение, что являлось важной частью колдовства. Использовал ли Добби эту нацеленность и настойчивость для перемещения? Или домовики в принципе были способны попасть куда угодно, не взирая ни на какие защитные чары, включая Фиделиус, по щелчку пальцев? Ведь в дом на Тисовой Добби тоже как-то попал. Многие ли волшебники знали о такой способности домовиков или по привычке, в своём превосходстве, считали, что те не могут владеть магией, недоступной им? И главное — что теперь с этим делать?

Я сел прямо на ступеньки, прислонился спиной к перилам, чувствуя, как испаряется всё благодушное настроение последних дней, а стены особняка сжимаются и образуют клетку.

Сон этой ночью мне точно не грозил.