Второй шанс (гет)

Тяжёлые энергоштанги с шипением сошлись, запирая вход в крошечную, абсолютно голую камеру. Элита-1 осталась в кромешной тьме, если не считать тусклое свечение её собственной оптики, отражающееся от полированных стен. Гул шагов Саундвейва, отдававшийся в металле, быстро затих. Осталась только вибрация двигателей «Немезиды» и нарастающий гул в её собственном процессоре — отголосок перегрузки и последнего, отчаянного удара.

Она скользнула по стене на пол, обхватив голову руками. Картины боя проносились обрывками, теряя хронологию. Вспышка плазмы, рык двигателей Старскрима… — «А что было до погони? Или уже после? Задание. Было же задание. Моя исследовательская миссия в созвездии Лебедя? Или у Денеба? Я и моя команда. Мы отправились по энергоновому следу. Мы нашли розовый энергон. Пытались с образцом покинуть ту планету. Нас застала магнитная буря. А потом... Нас вырубило! Я должна была и всё ещё должна доложить Оптимусу».

Мысль ускользала, как вода сквозь пальцы. Паника, холодная и рациональная, подступила к горлу. Это было не просто истощение. Это были провалы — чёрные, немые дыры в памяти, которые возникали всё чаще. Именно они подвели её. Она на секунду замешкалась, не смогла вспомнить правильный тактический шаблон, и Саундвейву этого хватило, чтобы победить в схватке.

За дверью, в абсолютной тишине коридора, Саундвейв замер. Его датчики, сверхчувствительные к электромагнитным полям и энергетическим всплескам, уловили нечто большее, чем просто волнение или боль. Он уловил характерный, едва различимый сбой в когерентности мозговых волн пленницы — обрывистый, хаотичный рисунок, похожий на помехи в повреждённом коммуникационном канале. Это не было следствием недавнего боя. Это был глубокий, старый дефект.

Его маска оставалась как всегда непроницаемой. Развернувшись, он бесшумно скользнул в командный центр, где Мегатрон изучал голографические карты сектора.

— «Пленница Элита-1», — электронный голос Саундвейва, монотонный и лишённый эмоций, прозвучал в канале прямой связи, минуя аудиорецепторы. — «Обнаружены значительные аномалии в нейронной сети. Вероятность повреждения долговременной памяти: 77,4%. Деградация моторных функций, связанных с доступом к тактическим протоколам, прогрессирует. Потеря боевой эффективности объяснима с медицинской точки зрения».

Мегатрон медленно оторвал взгляд от карт. Интерес зажёгся в его лиловых от пропитки тёмным энергоном оптиках.

— Амнезия? Частичная? Как давно?

— «Характер сигнатур указывает на давнее повреждение. Оно нестабильно и, судя по энергетическим следам, усугубляется периодическим перерасходом энергии».

Лорд десептиконов задумался, пальцы слегка постукивали по консоли. План, чёткий и беспощадный, сложился у него в процессоре за микромгновения.

— Распределим задачи, — произнёс он вслух, уже обращаясь к ожидавшему молча Старскриму, который тут же насторожился. — Со старыми знакомыми — Элитой-1 и Блэклайт — я поговорю лично. Они знают слишком много, и с ними нужен… индивидуальный подход. Трёхрежимник уже обдумывает моё предложение. Его не трогать — пусть варится в своих мыслях, страх и прагматизм завершат работу за нас. Остальные на тебе, Старскрим. Твоя задача: уговорить, соблазнить, пообещать славу и место под нашим солнцем. Твои таланты в области… убеждения должны здесь сработать.

Старскрим, польщённый и раздражённый одновременно, выпрямился.

— Они признают только силу, Мегатрон. Я сомневаюсь, что с этими «старыми знакомыми» можно договориться словами.

— Это моя забота, — холодно отрезал Мегатрон. — Саундвейв, со мной. Возьми архивы, касающиеся ранних миссий Элиты-1 и её подразделения. Особенно всё, что связано со скандалами, потерями и любыми… неоднозначными решениями командования автоботов.

Взгляд лидера десептиконов стал острым, как лезвие.

— Если её память — это разбитое зеркало, мы поможем ей собрать осколки. Но только те, которые нужны нам.

* * *

Дверь в камеру открылась без предупреждения. В проёме, заполняя его собой, стоял Мегатрон. За его спиной, как безмолвная тень, виднелся Саундвейв, экран, заменяющий ему лицо, мерцал готовностью вещания, пока демонстрируя лишь символ паузы.

— Элита-1. Или тебе больше нравится старый позывной? — начал Мегатрон, не входя, подавляя одним своим присутствием. — Саундвейв сообщил мне о твоей… проблеме. Пролистывать хронику своей жизни как повреждённую базу данных должно быть мучительно.

Она поднялась, приняв вид стоической готовности, но напряжение в её корпусе было видимым.

— Я прекрасно помню, кто я, — парировала она, но в её голосе не было прежней железной уверенности.

— Помнишь? — Мегатрон сделал шаг вперёд, и камера стала казаться ещё теснее. — Помнишь ли ты, например, операцию в секторе Цефей-7, где по вине задержки подкреплений сгорел целый отряд новобранцев? Ты ведь запрашивала помощь. Её не прислали. Твоя ли это вина? Или вина тех, кто решил, что твоя миссия менее приоритетна?

Из динамиков Саундвейва полился искажённый, но узнаваемый голос бывшего командующего Автоботов: «…Элите-1 отказать. Ресурсы направляем на защиту базы «Аксиом»…»

Элита-1 вздрогнула. Обрывок. Шум в голове. Воспоминание ли?

— Или, может, ты помнишь инцидент со «Стелс-драйвом», который пропал со всеми чертежами? Ты была ответственной за охрану, — продолжал Мегатрон, его голос стал ядовито-сочувственным. — Следствие списало это на хакерскую атаку. Но были слухи… о внутреннем саботаже. О том, что кого-то сделали козлом отпущения.

На экране Саундвейва замелькали старые, намеренно вырванные из контекста отчёты, служебные записки с пометками о «неудовлетворительном исполнении».

— Ты — инструмент, который они использовали, а когда начались сбои, просто отложили в сторону, — голос Мегатрона стал твёрдым, убедительным. — Состояние твоей памяти — не случайность. Это следствие. Следствие их некомпетентности, их предательств и той системы, что перемалывает таких, как ты. Ты сражалась сегодня не в полную силу, потому что часть тебя уже давно уничтожена ими.

Он сделал паузу, позволяя словам и «доказательствам» Саундвейва осесть в трещинах её сознания.

— Я предлагаю не просто перейти на другую сторону. Я предлагаю обрести целостность. Мы найдем способ починить твой процессор. Мы дадим тебе ясность. И, что важнее — мы дадим тебе настоящую цель, а не роль расходного материала в чужой игре.

Элита-1 смотрела то на безжалостные оптики Мегатрона, то на мерцающий экран Саундвейва, который показывал ей призраки её собственного прошлого — искажённые, перекрученные, но ужасно правдоподобные. Её реальность, и без того шаткая, треснула по швам. И в эти трещины уже просачивался ядовитый дым сомнения. Она всё ещё стояла, но её сопротивление было уже не сопротивлением воина, а последними конвульсиями того, кто пытается удержаться за обломки тонущего корабля.

Мегатрон видя, что зерно сомнения посеял, но она — крепкий орешек, уже начал злится где-то внутри. И пришёл к выводу, что добавить больше нечего. Но был уверен: её присоединение к десептиконам — лишь вопрос времени. Так что решил закончить разговор.

— Подумай хорошенько, Элита-1, я предлагаю тебе память и целостность, возможность быть личностью, — напомнил он напоследок и опять оставил её одну во тьме тесной камеры.

Она вновь села на пол, прижавшись спиной к стене. И снова обхватила голову руками, теперь уже погружаясь во внутренние противоречия. Может быть, она и лишилась непоколебимой уверенности в автоботах, но и десептиконам не начала безоговорочно верить. Она пыталась своими силами восстановить уверенность, упорно не желая разочаровываться в товарищах.

* * *

Затем Мегатрон направился к камере Блэклайт. Но уже без Саундвейва. По докладу Нокаута было ясно, что у неё с памятью проблем нет. Он ухмыльнулся своим мыслям о том, как можно использовать как раз то, что она прекрасно помнит.

Блэклайт едва успела придти в себя и осознать, что оказалась в плену, как дверь в её камеру сдвинулась, впуская внутрь сначала свет, а затем и он почти полностью перекрылся знакомой массивной фигурой.

— Мегатрон, — невольно обронила она, уже ответив себе на вопрос об инициаторе своего пленения.

— Давно не виделись, Блэклайт, — поприветствовал он её, приблизившись к ней вальяжно, но без угроз.

— Да, давненько, — подтвердила Блэклайт, поднявшись на ноги для приличия и удобства. Но она не торопилась активно заговаривать с Мегатроном, ей хотелось сначала прощупать почву и понять чего он добивается.

— Удачно, что мы встретились, — прервал он образовавшуюся паузу. — Вижу, ты обрела новых друзей, после того как предала старых, — Мегатрон как чувствовал зажатость собеседницы и стремился её разговорить, хоть и через провокацию, если иначе не выйдет.

Блэклайт опустила печальный взгляд в пол. Молчать было нелегко. И из её уст прозвучало горькое признание:

— У меня нет друзей. И я не хотела никого предавать. Жаль, что ты это так воспринял.

— Хорошо, Блэклайт, поделись своей версией событий, — дал ей разрешение Мегатрон.

— Когда мои старые друзья оказались по разные стороны баррикад, — её голос начал сквозить печалью. — Что ещё можно было сделать, чтобы никого не предать? Разделиться на две сущности я бы не сумела. Осталось только уйти, никого не выбирая.

— Но ты осталась одинока даже в новой компании. Должно быть, ты ужасно скучала столько времени, — констатировал факт Мегатрон, позволяя проскользнуть в голосе толике сочувствия.

Он не кричал, не угрожал, не причинял физического вреда, но умудрялся давить на Блэклайт. Она не могла отрицать своего одиночества. Ей осталось лишь тяжело провентилировать, тем самым подтверждая его слова.

— Не волнуйся, Блэклайт, — голос Мегатрона зазвучал бодрее. — Я готов подарить тебе второй шанс. Уверен, ты сумеешь заслужить моё прощение, в чём не могу поручиться за Оптимуса.

— Мне кажется, он сделал бы для меня тоже самое, — парировала Блэклайт.

— Возможно, — усмехнулся Мегатрон, сделав паузу и изучая её реакцию. — Но Прайм никогда не знал тебя настоящую. Ту, что стояла у барьера арены в Каоне, пока гладиаторы истекали энергией после боя. Помнишь?

Он сделал шаг ближе, его голос потерял металлический отзвук, став почти тёплым, каким бывал в редкие моменты затишья между жестокими схватками.

— Ты тогда только начала. Носила простой скальпель и портативный сварщик на поясе. Но уже тогда был заметен настоящий дар. Не просто чинить разрывы, а чувствовать, как течёт энергия, где зажим в трансмиссии, какой шов выдержит следующий бой. Ты помнишь тот день, когда я пришёл посмотреть, как ты работаешь? С арены был доставлен участник с перебитым осевым проводом. Все медики той смены говорили — проще заменить всю конечность. А ты просидела три цикла, перепаивая каждую нить вручную.

Блэклайт закрыла оптики, будто пытаясь отгородиться от воспоминания, но оно уже прорвалось — образ молодого, ещё не тронутого манией величия Мегатрона, столь внимательно наблюдавшего за её действиями в тусклом свете подземного лазарета, словно пытаясь постичь медицинскую науку.

— Ты был другим тогда, — прошептала она.

— Мы все изменились, — мягко согласился он. — Но это не значит, что то, что мы делали, было неправильным. Или что мы стали хуже. Ты спасала жизни. Возвращала силачей на арену. Давала надежду. Разве не в этом было твоё призвание? Быть целителем, а не беглянкой.

Он отступил к двери, его силуэт снова стал массивным и подавляющим.

— На аренах Каона ты была уважаема. Тебе доверяли самые ценные механизмы нашей братии. Здесь, среди десептиконов, это уважение может вернуться. Без необходимости прятаться. Подумай об этом, Блэклайт. Иногда, чтобы двигаться вперёд, нужно вернуться к тому, кем ты была в самом начале.

Дверь за ним закрылась беззвучно. Блэклайт осталась стоять посреди камеры, её руки невольно сжались в пустоте, будто снова чувствуя вес старого скальпеля. В памяти всплывал не рев толпы и не запах сгоревшего энергона, а тихий гул сварки и уверенность в каждом точном движении, когда от её работы зависела чья-то целостность.

Она медленно опустилась на пол, прижав спину к холодной стене. Образы лазарета под аренами, доверчивых взглядов раненых гладиаторов, своего собственного отражения в полированном металле инструментов — всё это вернулось, смешанное с горечью нынешнего предательства и плена.

Она осталась одна. Думать не о выборе между фракциями, а о том, кем она была, и кем могла бы ещё стать. Цепь воспоминаний была запущена и Блэклайт уже не могла спрятаться от собственных мыслей.

Ей вспомнился случай, когда распорядитель арены приказал списать гладиатора с разорванным энергоканалом: «Не трать время, он не выстоит», — говорил он. Она не спорила. Просто села рядом и работала, пока не восстановила канал нить за нитью. Гладиатор выжил. Распорядитель промолчал.

Она не воровала ресурсы, не устраивала сцен. Она просто делала то, что считала правильным, и делала это хорошо. Протест Блэклайт никогда не был громким. Но он был непреклонным.

И сейчас, в тёмной камере, она впервые задумалась: не стала ли её жизнь после Каона — бегством от того, в чём она была по-настоящему сильна? И всё же, оглядываясь на нынешний разговор с Мегатроном, она так и не поняла, почему он расценил тот её выбор как предательство, она ведь не присоединилась к автоботам и даже не сдала им никакую информацию.

* * *

Старскрим не любил ждать. Особенно когда ему поручали то, что казалось ему мелким и недостойным. Но спорить с Мегатроном было себе дороже, а доказать, что он способен справиться не хуже, хотелось. Поэтому, едва лорд десептиконов отправился на свои «индивидуальные беседы», Старскрим первым делом направился к камере Талоса, по пути запросив у корабельного архива всё, что было известно о пленнике.

Но о нём почти ничего не было известно. Нейтрал без фракционной принадлежности, без особых заслуг, без послужного списка. Единственное, что привлекло его внимание — запись о близнеце, замеченном в рядах автоботов. Имя, последняя фиксация, сектор. Всё.

Старскрим усмехнулся, данных для вербовки было достаточно.

Дверь камеры открылась с лёгким скрежетом — Старскрим не утруждал себя драматичными паузами, как Мегатрон. Он вошёл быстро, почти вальяжно, скрестив руки на груди, и окинул Талоса оценивающим взглядом сверху вниз.

Талос сидел у стены, привалившись к ней спиной. Плечи были опущены, на боку виднелся след от ракеты Брейкдауна — оплавленный, рваный край брони, из которого время от времени сочился энергон. Но оптика была ясной и настороженной. Он не вздрогнул и не отвёл взгляда.

— Значит, ты — Талос, — произнёс Старскрим, не удосужившись поздороваться. — Капитан корабля, который не смог долететь до Земли. Впечатляет.

— А ты — Старскрим, — ровно ответил Талос. — Тот, кто сбил двух юнцов и теперь, видимо, считает это подвигом.

На мгновение в оптике Старскрима вспыхнуло раздражение, но он быстро взял себя в руки и усмехнулся.

— О, ты огрызаешься. Хорошо. Значит, ещё не совсем сломался. Это делает разговор немного интереснее.

Он прислонился к стене напротив, небрежно закинув ногу на ногу, будто они находились не в камере допроса, а в баре на одной из колоний.

— Я не буду ходить вокруг да около, — начал он, излучая показную непринуждённость. — Мегатрон уже разговаривает с твоими товарищами. Я более чем уверен, некоторые из них уже задумываются о своём будущем. А ты о чём думаешь, сидя здесь? О том, что потерял корабль? О том, что подвёл их?

Талос промолчал. Старскрим воспринял это как приглашение продолжать.

— Ты ведь не настоящий лидер, Талос. Не обижайся, это не оскорбление, это наблюдение. Ты стал капитаном просто потому, что больше некому было. И что в итоге? Корабль уничтожен. Экипаж рассеян. Часть из них уже на борту «Немезиды», и каждый сам за себя. Такова цена «лидерства» того, кто к нему не готов.

— Я сделал всё, что мог, — глухо ответил Талос, но в его голосе проскользнула нота, которую он сам боялся услышать.

— О, я не сомневаюсь, — Старскрим повёл рукой, будто отмахиваясь от мухи. — Но «всё, что мог» оказалось недостаточно, верно? Это не упрёк. Это реальность. Ты не виноват в том, что не создан для этого. Просто занял не своё место.

Он сделал паузу, позволив словам осесть. Потом сменил тон на чуть более мягкий — но с расчётом, как механик, который находит нужный болт и медленно поворачивает его.

— Кстати, о местах, которые не свои. Как поживает твой близнец?

Талос поднял голову. Его лазурная оптика стала острее, и на миг в ней мелькнуло нечто, что Старскрим ожидал: не страх, не злость — боль.

— Откуда ты… — начал он, но осёкся, поняв, что ответ очевиден.

— У нас есть архивы, Талос. Твой близнец ушёл к автоботам. Давно. С тех пор ты хоть раз получил от него весточку? Хоть одно сообщение? Знаешь, где он сейчас? Жив ли?

Тишина в камере стала гуще. Талос смотрел на Старскрима, и его кулаки медленно сжались.

— Ты ничего не знаешь о моём близнеце, — процедил он.

— Возможно, — легко согласился Старскрим, и именно эта лёгкость была самым опасным из его инструментов. — Но я знаю другое. Я знаю, каково это — быть рядом с тем, кто не ценит тебя. Кто видит в тебе инструмент, запасную деталь, второго номера. — На мгновение в его голосе проскользнуло что-то непроизвольное, почти личное, но он тут же накинул привычный слой иронии. — Поверь, у меня в этом деле опыта побольше твоего.

Талос прищурился. Он заметил оговорку. И неожиданно для самого себя спросил:

— Ты говоришь о Мегатроне?

Старскрим дёрнулся, как от удара, но мгновенно выровнялся, расправив плечи.

— Я говорю о принципе, — отрезал он сухо. — Не надо додумывать.

Между ними повисла тишина. Старскрим внутренне выругался: он раскрывал себя чаще, чем хотел бы, и каждый раз это происходило не вовремя. Но Талос, к его удивлению, не стал давить. Просто смотрел на него — не с насмешкой, не с жалостью, а с каким-то спокойным, почти понимающим выражением, которое раздражало сильнее любого оскорбления.

Старскрим кашлянул, вентилируя, и вернулся к словесной атаке.

— Ладно, забудем про принципы. Вот тебе конкретика. Автоботы не ищут тебя. Они не знают, где ты. Им нет дела до одного нейтрала, который потерял корабль и оказался в плену. А если бы и было — что бы они предложили? «Спасибо за службу, вот тебе место в строю, делай, что говорят»? Ты уже был в строю — у себя на корабле. И чем это закончилось?

— Ты можешь предложить более достойную альтернативу? — спросил Талос без вызова, но и без надежды.

— Я предлагаю то, что автоботы дать не могут: свободу, — Старскрим произнёс это слово с лёгким пафосом, но без фальши. — Не ту иллюзию, которую ты имел на своём звездолёте, а настоящую. Место среди десептиконов, где тебя не будут судить за то, что ты потерял корабль. Здесь ценят тех, кто умеет выживать. А ты, судя по всему, умеешь.

Он наклонился ближе, и его голос стал почти доверительным.

— Ты не глуп, Талос. И не трус. Ты просто оказался в ситуации, где у тебя не было ни ресурсов, ни поддержки. Мы можем дать и то и другое. Тебе не придётся командовать, если ты не хочешь. Не придётся нести ответственность за тех, кого не можешь защитить. Ты будешь отвечать только за себя. Разве это не то, чего ты хочешь?

Талос долго молчал. Потом медленно поднял на него взгляд.

— Ты только что сказал, что я не создан для лидерства. А теперь предлагаешь мне «свободу» в рамках вашей армии, где я буду винтиком. Это не свобода. Это просто другая клетка.

Старскрим сощурился. Удар прошёл мимо — или скорее, Талос его парировал. Это раздражало. Нео хотя бы дерзил от страха, и это было легко обернуть против него. Талос дерзил от спокойствия, и это всё осложняло.

— Дерзость — роскошь пленников, которые не понимают своего положения, — процедил Старскрим, переходя к давлению. — Ты не в том положении, чтобы торговаться. Твой корабль уничтожен. Твои товарищи — в плену. Твой близнец — неизвестно где, если ещё жив. А ты сидишь в камере на «Немезиде» и рассказываешь мне про «клетки». Повторишь это через цикл? Через два? Когда энергон в твоём баке начнёт заканчиваться, а медики не придут, потому что ты «ещё не решил»?

Талос не ответил. Но и не отвёл взгляда. Старскрим видел, что слова достигают цели — не окончательно, но достаточно для начала. Упоминание о близнеце застряло в глове. Упоминание о том, что автоботы не ищут, — тоже. Талос не верил ему, но не мог не думать об этом.

Старскрим развернулся к двери. Вложив в последнюю реплику всю убедительность, на которую был способен:

— Подумай, Талос. У тебя есть время, но не бесконечное. Мегатрон терпелив. Я — нет.

Дверь закрылась. Талос остался один.

Он не двигался. Но внутри, под слоем упрямства, под бронёй, которая держала его все эти циклы, что-то сдвинулось. Не сломалось — нет. Но сместилось, как трещина в фундаменте, которую пока не видно, но которая уже есть.

«Твой близнец ушёл к автоботам. Знаешь, где он? Жив ли?»

Он, как близнец, знал ответ. И именно это было невыносимее всего — не плен, не рана, не слова Старскрима. А осознание, что брата, с которым он слишком мало пробыл вместе, уже не вернуть. И Старскрим, сам того не планируя, указал прямо на эту травму.

Талос прижался к стене и закрыл оптику. Он не собирался сдаваться. Но впервые с момента пленения ему нечего было возразить тишине.

* * *

Старскрим не стал тянуть. После разговора с Талосом у него осталось неприятное чувство, будто пленник смотрел на него слишком спокойно, почти снисходительно. Это его раздражало. Ему хотелось чего-то более понятного: чтобы кто-то злился, кричал, боялся — и тогда можно было бы давить уверенно, зная, что попадаешь в цель.

Нео, на его взгляд, подходил идеально.

Старскрим вошёл в его камеру, не дожидаясь, пока дверь полностью откроется, и сразу окинул взглядом повреждённое крыло, неаккуратно стянутые энерголинии, упрямую позу юнца, который пытался выглядеть так, будто у него всё под контролем.

— Ну что, герой, — бросил Старскрим, нарочно растягивая слово «герой» так, чтобы в нём слышалась насмешка. — Как самочувствие? Крыло не мешает спать? Или ты всё ещё ждёшь, что кто-то придёт и починит?

Нео дёрнулся, но сдержался. Его оптика вспыхнула, но он не вскочил, не бросился вперёд — просто сжал кулаки, и на миг в его движениях мелькнуло то самое, что Старскрим любил больше всего: желание доказать, что он не слабый.

— Мне не нужна помощь, — буркнул Нео, чуть резче, чем стоило. — Я справлюсь сам.

— Конечно, — легко согласился Старскрим, будто и не ждал другого ответа. — Ты ведь всегда справляешься сам. Особенно когда тебя сбивают в первом же манёвре.

На этот раз Нео не сдержался: он резко поднялся, и тут же зашипел от боли, когда повреждённое крыло дёрнулось. Он замер, стиснув зубы, и ненавидяще посмотрел на Старскрима, будто это он лично виноват в том, что крыло болит.

Старскрим не сделал ни шага назад. Наоборот, чуть наклонил голову, как будто изучал редкий механизм.

— Видишь? — спокойно сказал он. — Ты даже встать нормально не можешь. И ты называешь это «справлюсь сам»? Это не самостоятельность, Нео. Это упрямство, которое тебя убьёт.

— Я не упрямлюсь! — выпалил Нео, и тут же понял, что оправдывается, и это разозлило его ещё сильнее. — Просто я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня пожалеют.

— А кто тебя жалеет? — Старскрим хмыкнул. — Я тебе правду говорю. Ты быстрый, это я признаю. Но скорость без контроля — это просто шум и вспышка. Ты врезался в бой, как метеор: ярко, громко, а потом — бац — и лежишь в грязи. Я видел это. Ты помнишь?

Нео помнил. Слишком хорошо. Тот момент, когда он рванул вперёд, уверенный, что сейчас всё решит одним манёвром, а потом земля вдруг оказалась слишком близко, и Старскрим завис над ним, насмешливо щёлкнув затвором орудия. Это воспоминание жгло сильнее, чем рана на крыле.

— Ты тогда думал, что знаешь, как летать, — продолжил Старскрим, уже не издеваясь, а почти буднично, будто объяснял простой расчёт. — Но ты не знал. Ты не чувствовал потоки, не видел, где кончается твоя скорость и начинается твоя ошибка. А я это вижу. И могу научить.

Нео поднял на него взгляд, и в нём на секунду мелькнуло любопытство — то самое, которое Старскрим и рассчитывал поймать.

— Научить? — переспросил Нео, будто проверяя, не издевается ли он снова. — Чему? Чтобы я тоже сбивал менее опытных летунов?

— Чтобы ты перестал быть неопытным, — ровно ответил Старскрим. — Чтобы ты летал так, что ни один автобот не смог бы тебя достать. Чтобы ты знал каждый поток ветра, каждую турбулентность, каждый угол атаки — не по учебнику, а по ощущениям. Чтобы ты чувствовал небо, как я его чувствую.

Он сделал шаг ближе, но не угрожающе — скорее как наставник, который подходит к ученику, чтобы указать на ошибку и показать как правильно.

— У тебя есть талант, Нео. Я не буду этого отрицать. Ты стремишься вверх, даже когда всё против тебя. Но сейчас ты как двигатель без калибровки: мощности много, а толку мало. Я могу отладить тебя. Могу показать, как превратить эту сырую силу в настоящее мастерство.

Нео молчал. Он хотел сказать «нет», хотел отмахнуться, сказать, что ему не нужно ничьё обучение, особенно от того, кто его сбил. Но слова не шли. Потому что где-то внутри он знал: Старскрим прав. Он действительно не понимал половину того, что делал в небе. Он просто рвался вперёд, надеясь, что скорость всё решит.

— Зачем? — наконец спросил Нео, глядя прямо в оптику Старскрима. — Зачем тебе это? Ты же меня презираешь.

Старскрим на секунду замер. Вопрос был слишком прямым и неудобным. Но он быстро нашёлся.

— Потому что мне нужны сикеры, которые не падают при первом же манёвре, — сказал он, стараясь звучать сухо и прагматично. — Потому что я не хочу тратить время на тех, кто не учится. А ты можешь научиться. Если захочешь.

Он чуть наклонил голову, и в его голосе на миг проскользнуло что-то почти искреннее:

— И потому что… иногда приятно видеть, как кто-то перестаёт быть неуклюжим и становится опасным. Это как собрать редкий механизм и услышать, как он впервые ровно гудит.

Нео невольно сжал пальцы. Он не хотел, чтобы это звучало… почти приятно. Только не от Старскрима.

— А если я откажусь? — тихо спросил он.

— Тогда ты останешься здесь, — спокойно ответил Старскрим. — С повреждённым крылом, без доступа к инструментам, без шанса на нормальный ремонт. Ты будешь ждать, пока кто-то другой решит, что с тобой делать. Или пока твои системы окончательно не начнут сбоить. Это тоже выбор. Но это не тот выбор, который делает уважающий себя сикер.

Он развернулся, собираясь уйти, но остановился у двери и бросил через плечо:

— Подумай, Нео. Не о том, нравится тебе моя компания или нет. Подумай о небе. О том, каково это — лететь без страха, что в любой момент тебя собьют. О том, как это — чувствовать, что ты контролируешь каждый метр высоты. Если ты хочешь этого — скажи. Если нет — сиди здесь и учись смирению.

Дверь закрылась. Нео остался наедине со своими мыслями.

Он медленно опустился обратно, стараясь не дёргать крыло. Боль была привычной, но теперь она казалась не просто раной, а доказательством его ошибки. Доказательством того, что он бросился в бой, не зная, на что способен.

И слова Старскрима крутились в голове, раздражая и одновременно притягивая: «Ты стремишься вверх, даже когда всё против тебя».

Нео не хотел признавать, но это было правдой. Он всегда хотел вверх. Всегда хотел летать так, чтобы никто не мог его догнать. Но пока даже Юни летала лучше, хотя её тоже не учили этому. И мысль о том, что кто-то — пусть даже Старскрим — может показать ему, как хотя бы сравняться с ней, была слишком привлекательной, чтобы просто отмахнуться.

«Это не значит, что я приму его сторону», — подумал он, упрямо стискивая зубы. — «Это значит, что я стану сильнее. И тогда я смогу сам выбирать, куда лететь».

* * *

Старскрим не любил «эмоциональные» разговоры. Ему было проще давить на страх или обещать силу — как с Нео. Но Юни… он осознавал, что с ней этот подход не сработает. Она не рвётся в небо, не мечтает доказать, что она не слаба. Её уязвимость — не в недостатке силы, а в том, что она слишком много чувствует и слишком серьёзно к этому относится.

И Старскрим это заметил ранее, когда бросил ей ту фразу про «силу дружбы». Теперь он собирался превратить ту случайную колкость в продуманный расчёт.

Он вошёл в камеру без лишней паузы — не для драмы, а чтобы не дать ей времени выстроить защиту. Юни сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела прямо, без дрожи, но в её оптике читалась нескрываемая усталость.

— Ну что, — начал Старскрим, не пытаясь звучать мягко, но и не рыча, как на поле боя. — Ты всё ещё думаешь, что поступила правильно?

Юни подняла на него выжидающий взгляд.

— А ты пришёл, чтобы сказать мне, что нет?

— Я пришёл, чтобы ты перестала тратить время на самообман, — отрезал Старскрим. — Ты сдалась. Не героически. Не ради великой цели. А потому что не хотела бросать Нео. И знаешь, что самое обидное? Он даже не просил тебя об этом. Он этого не хотел.

Она не ответила сразу. Это была не пауза из упрямства, а из того, что слова попали в точку, и ей нужно было их переварить.

— Он не хотел, чтобы я его бросила, — наконец сказала она ровно.

— Вот именно, — подхватил Старскрим, кивая, будто она только что подтвердила его самый разумный аргумент. — Он не хотел. Но ты всё равно сделала это. Потому что тебе казалось, что так правильно. Что «вместе» — это важнее, чем выжить.

Он присел на корточки напротив неё — не слишком близко, чтобы не выглядеть угрожающе, но достаточно, чтобы она видела его оптику, его интонации, каждую деталь.

— И что теперь? — продолжил он тише, почти буднично. — Вы оба здесь. В плену. Он ранен. Ты без ресурсов. И ни одна клятва, ни одно «я не брошу» не починит его крыло и не откроет дверь. Чувства не дают энергона. Не ставят новые платы. Не вытаскивают из камеры.

Юни сжала пальцы, но не отвела взгляд.

— Значит, надо было бросить его? — спросила она. — Чтобы выжить самой?

— Нет, — спокойно ответил Старскрим. — Я не говорю «брось». Я говорю: перестань делать из этого подвиг. Это был выбор, Юни. Хороший или плохой — не мне судить. Но это выбор, который ты сделала сердцем, а не головой. И теперь ты должна признать: он не сработал.

Он сделал паузу, давая ей возможность не спорить, а просто подумать.

— Ты умная. Ты не из тех, кто верит в сказки о «любви, что спасёт мир». Ты видишь, как устроены системы. Ты знаешь, что если энергоканал разорван, его не склеить словами. Так почему ты думаешь, что верность можно починить тем же способом?

Юни медленно выдохнула — вернее, провентилировала, — и в этом движении было больше усталости, чем злости.

— Потому что у меня не было другого выбора, — прошептала она.

— Был, — мягко, но безжалостно сказал Старскрим. — Ты могла бы уйти. Могла бы найти способ помочь ему позже. Могла бы не сдаваться, а искать выход. Но ты выбрала сдаться. И знаешь, в чём разница между храбростью и глупостью? В том, что храбрость — это когда ты идёшь вперёд, зная риск. А глупость — когда ты останавливаешься и говоришь: «Я не могу поступить иначе», хотя варианты были.

Она закрыла оптику на мгновение, будто пытаясь отгородиться от слов, но они уже были внутри — тихие, точные, невыносимо логичные.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она, уже не как противница, а как та, кому больно, и кто хочет понять, за что ей это всё.

— Затем, что ты можешь быть полезнее, чем просто «та, что не бросила друга», — ответил Старскрим без пафоса. — Ты разбираешься в системах. Ты видишь слабые места. Ты умеешь думать, когда другие паникуют. Это редкость. И это нужно не для того, чтобы сидеть в камере и жалеть, что всё пошло не так. Это нужно, чтобы менять ситуацию.

Он чуть наклонил голову, и в его голосе впервые не было насмешки — только холодный расчёт.

— Мы можем дать тебе инструменты. Доступ к схемам. Возможность работать с тем, что действительно важно. Не спасать одного юнца, а влиять на исход целой кампании. Ты можешь делать то, что у тебя получается лучше всего, и при этом не чувствовать себя виноватой за то, что выбрала не чувства, а результат.

Юни смотрела на него, и в её взгляде читался вопрос, который она не решалась задать вслух: «А если я всё равно хочу спасти его?»

Старскрим будто прочитал этот вопрос.

— И да, — добавил он, будто это было второстепенным, но важным. — Если ты будешь полезна, если ты покажешь, что умеешь работать, а не просто переживать, тогда у тебя будет шанс помочь Нео по-настоящему. Не сдачей. А делом. С ресурсами. С доступом. С планом.

Он поднялся, давая ей пространство, но, не снижая давление.

— Подумай, Юни. Не о том, хорошая ты или плохая. Подумай о том, что ты умеешь. И о том, как это умение может помочь тому, кого ты хочешь спасти. Потому что сейчас ты ничего не можешь. А завтра — сможешь. Если выберешь действовать, а не чувствовать.

Дверь закрылась. Старскрим ушёл, не дожидаясь ответа. Он знал: если она начнёт думать — значит, он уже победил.

Оставшись в одиночестве, Юни сначала хотела злиться. Хотела сказать себе, что он ничего не понимает, что нельзя мерить верность «энергоканалами». Но слова не звучали убедительно даже в её собственной голове. Потому что где-то внутри она знала: он прав насчёт одного. Она действительно могла бы поступить иначе. Могла бы искать другой путь. И то, что она его не нашла, не значит, что его не было.

«Ты могла бы уйти. Могла бы найти способ помочь позже…», — эта мысль царапала сильнее, чем любые оскорбления. Не потому что она была злой, а потому что была правдивой. И от этой правды было больнее всего.

А потом пришла другая мысль — холодная, но невероятно точная: «Если у меня будут ресурсы, если у меня будет доступ… я смогу сделать то, что сейчас невозможно».

Она обхватила колени руками, прижимаясь к холодной стене. Её не тянуло к десептиконам. Но впервые она задумалась не о верности, а о возможностях. О том, что можно спасти Нео не жертвой, а расчётом.

* * *

Камера на «Немезиде» была не такой тесной, как можно было ожидать, но Скайвилу от этого не становилось легче. Металлические стены давили не размером, а самим фактом: они были, а неба — не было. Ни намёка на него. Ни звуков, ни ветра, ни даже вибрации воздуха, которую он привык чувствовать крыльями.

Он сидел, привалившись к стене, и вентилировал тяжело, рвано, как двигатель, который никак не может выйти на ровный ход. Его корпус был покрыт пылью и царапинами от падения — следы встречи с землёй, которую он не выбирал. Мегатрон буквально швырнул его вниз. И это жгло сильнее, чем любая рана.

«Я мог бы продолжить бой», — пронеслось в процессоре, и он стиснул кулаки.

Действительно мог бы. Он не был безоружен, не был сломлен, не был обессилен — Мегатрон сбил его, но не добил. Не потому что не мог, а потому что не хотел. И вот это было невыносимо: оказаться не побеждённым, а «отложенным». Как деталь, которую пока не решили, куда поставить.

Пальцы Скайвила механически постукивали по полу — мерно, ритмично, будто отмеряя такт. Колёсная привычка: когда он думал на земле, его пальцы всегда что-то катали, что-то ровное и круглое, невидимое. Будто колёса искали дорогу даже там, где её не было. Он давно заметил за собой эту черту и давно перестал её стыдиться. Колёсник есть колёсник: ему нужна ровная поверхность, точка опоры, предсказуемое движение. Когда есть дорога — есть направление. Когда есть направление — есть план.

Но едва он попытался выстроить план, как внутри что-то дёрнулось — резкое, рваное, как порыв ветра, меняющий курс посреди виража. Другая половина его натуры не терпела прямых линий. Она жила в турбулентности, в манёврах, в ощущении, что любой план — это клетка, а любой маршрут — это цепь. Лётная половина не мыслила дорогами, она мыслила потоками. И сейчас, когда пространство вокруг было замкнутым, когда не было ни неба, ни дороги, эти две половины не могли найти общий язык.

«Сопротивляться или выжидать?» — спрашивало колёсное мышление, ища стратегию, просчитывая ходы наперёд.

«Вырваться или сдаться?» — тут же подхватывало лётное, не заботясь о логике, руководствуясь только инстинктом.

И обе эти мысли были его. Обе — по-своему верные. Обе — друг друга отменяли.

Скайвил ударил кулаком по полу. Боль отрезвила, но ненадолго.

«Что со мной не так?» — спросил он себя, и тут же понял, что ответ ему известен. С ним всё «не так» с самого начала. Трёхрежимники — это не два режима в одном корпусе. Это две натуры в одном разуме. И они не дополняют друг друга — они спорят. Постоянно. Иногда — тихо, как фоновый шум, к которому привыкаешь. Иногда — вот так, когда каждая хочет увести в свою сторону, а ты застрял посередине, не в силах выбрать.

Блицвинг, с которым он однажды пересекался, решил эту проблему проще: он просто перестал выбирать и позволил обеим натурам говорить одновременно. Результатом было безумие, которое пугало и своих, и чужих. Скайвил не хотел такого. Он хотел контроля. Но контроль требовал одной воли, а у него их было две.

Он снова посмотрел на потолок. Гладкий, металлический, без единого намёка на небо.

«SkyWill», — вспомнилось ему имя, которым его назвал наставник, когда он только сменил режим. «Воля небес. Звучит гордо, да?»

Гордо. Но гордыня — это удел тех, у кого одна природа. У одного режима нет конфликта: ты либо дорога, либо небо. Либо дисциплина, либо свобода. А у него было и то и другое — и оба требовали своего, и оба были правы по-своему, и оба были невыносимы по-своему.

«SkyWheel», — второе прочтение, более тихое, менее пафосное. Небесное колесо. Солнце, которое катится по небу — не летит, а именно катится, будто не может избавиться от колёсной природы даже в воздухе. Когда-то это казалось ему красивым. Сейчас — издевательством. Колесо на небе — это всё равно, что колесо без дороги. Красиво, но бессмысленно.

Мегатрон сказал: «Нейтралитет — это отговорка». И Скайвил, хоть и огрызнулся тогда, сейчас, в тишине камеры, не мог найти аргумента против. Потому что в одном Мегатрон был прав: нейтралитет действительно был отговоркой. Не в том смысле, который имел лидер десептиконов — не трусость и не слабость. Нет. Отговорка в другом: нейтралитет был способом не выбирать. А не выбирать — это и было его проклятием. Две натуры, две воли, и ни одна не уступает. Нейтралитет стал третьим путём, который устраивал обе, потому что не обязывал ни одну.

Но третий путь — скорее стоянка. Колесо, которое остановилось и никуда не катится. Двигатель, который работает вхолостую.

Скайвил медленно поднялся на ноги и прошёлся по камере. Три шага до стены, три шага обратно. Ровно, мерно — колёсный ритм, привычный и успокаивающий. Но на третьем развороте он вдруг поймал себя мысли, что его шаги стали легче, быстрее, будто он не шёл, а почти бежал, почти разбегался, будто искал точку отрыва. Лётный инстинкт, вшитый так глубоко, что его невозможно заглушить: если есть пространство — нужно взлететь. Если нельзя взлететь — нужно хотя бы почувствовать момент, когда мог бы.

Он остановился. Стиснул кулаки.

«Мегатрон предложил силу и защиту», — думал он, снова пытаясь включить колёсное, стратегическое мышление. — «Это логично. Он сильнее, у него армия, у меня — ничего. Один против системы — это не храбрость, это самоубийство. Я это знаю. Понимаю».

«Но я не боюсь самоубийства», — тут же шепнула лётная половина, и по корпусу прошла дрожь, которую он не мог контролировать. — «Я боюсь клетки. Боюсь, что если скажу «да», то больше никогда не почувствую потоки. Что меня прикуют к земле, и Воля Небес превратится в обычную волю — чужую, навязанную, не мою».

И снова — тупик. Одна половина говорит «будь прагматиком», другая — «не предавай небо». Одна хочет выжить, другая хочет быть свободной. И обе кричат так громко, что он не слышит себя настоящего — того, кто, может быть, находится где-то посередине. Если он вообще есть.

Скайвил снова опустился на пол. Прижался спиной к стене — холодной, ровной, надёжной. Колёсная половина требовала опоры. Лётная — требовала высоты. Он дал им стену и замер, чувствуя, как внутри продолжается спор, который он не мог ни выиграть, ни остановить.

«Я подумаю», — сказал он Мегатрону. И это была самая честная вещь, которую он мог сказать, потому что думать — это всё, что ему осталось. Думать и ждать. Ждать, пока одна из двух натур не возьмёт верх. Или пока не появится третья — та, которую он ещё не нашёл.